№4.2025. Камиль Зиганшин. Долгая дорога домой

Окончание. Начало в № 3

 

Становище впечатлило эскимоса:

– Вижу, вы опытный таёжник. Умно всё устроено. Не жалко бросать?

– Жалко, но мне на Аляску обязательно надо. Хочу дочь разыскать. Нункан, ты так хорошо говоришь по-русски. Где научился?

– Так я тоже из России, с Наукана*.

– Я правильно понял – ты с Чукотки?

– Да, да, с Чукотки. В сорок восьмом с женой уехали к дяде погостить, а границу закрыли[1]. Можно было в течение месяца вернуться, но дядя убедил остаться. Мои родители умерли, когда я был ещё мальчиком, и он был мне за отца.

– Может, и хорошо, что остались. Наукана больше нет. В пятьдесят восьмом всех переселили. Кого в Нунямо, кого и в Уэлен.

 

***

Промысел каланов шёл успешно. На палубе и в трюме лежали десятки шкур, обильно пересыпанные солью. Дэн уже мысленно прикидывал прибыль. Неуёмное стремление к богатству у него зародилось ещё в детстве. Первые ростки заложил дед-старатель своими рассказами и воспоминаниями о Клондайке…

 

…В июле 1897 года Сан-Франциско облетело известие о прибытии парохода с удачливыми золотоискателями с Клондайка. Они сидели прямо на палубе на грязных холщовых мешках, туго набитых самородками и золотым песком. (В современных ценах у самого невезучего из них в кармане было не менее $ 100 тыс.) Старатели привезли с собой три тонны золота.

Напиваясь в ресторанах, они хвалились, что золота на Клондайке – хоть лопатой греби! Чаевые официантам раздавали самородками, а с извозчиками рассчитывались горстями золотого песка.

На людей это произвело ошеломляющий эффект. Десятки тысяч, в надежде разбогатеть, побросали работу, семьи, заложили дома и ринулись на Аляску. Полицейские уходили с постов, вагоновожатые оставляли трамваи, пасторы – приходы.

Судоходные компании переживали бум. Билет в новое эльдорадо продавали по тысяче долларов (37 тысяч долларов по курсу на 2020 год).

К февралю 1898 года между Сан-Франциско и пристанью в посёлке Скагуэй регулярно курсировало уже сорок одно судно. Дед Дэна с братом Биллом тоже не устояли, поддались этому массовому помешательству.

Продали лавку. Им повезло, один из прибывших оказался их соседом. По его совету, закупили побольше провизии и инструментов, а главное – железную печурку, и отправились, не имея ни малейшего представления о способах добычи золота и выживании в суровых условиях Севера, на Клондайк.

Пароход, одолев несколько тысяч миль по океану, ещё полдня шёл по извилистому длинному фиорду, заканчивающемуся удобной для швартовки бухтой в городке Скагуэй.

Дальше канадская полиция, во избежание голода, пропускала лишь тех, у кого имелся годовой запас продуктов и железные печки. А это по весу было не менее двух тысяч фунтов[2]. Объяснялось всё просто: далее, на протяжении следующих восьмисот километров, да и на самих приисках, невозможно было приобрести продукты и снаряжение.

Первые сорок километров к перевалу Чилкут прошли без проблем. У подножья горы находился большой палаточный лагерь, от которого к водоразделу тянулась бесконечная цепочка тяжелогружёных людей. В пути многие получали обморожения, которые часто заканчивались гангреной. Усталость, холод, нечеловеческие условия ломали многих. Некоторые не выдерживали уже здесь. Распродав за бесценок груз, возвращались домой.

Воспоминания деда Дэна

«Первые три дня мы сортировали, раскладывали груз по корзинам и мешкам так, чтобы каждая “партия” по весу не превышала 90 фунтов. Иначе не поднимешься: склон такой крутой, что даже вьючные животные не могли одолеть его. Правда, можно было нанять индейцев-носильщиков. Но те взвинтили цены за перенос поклажи с 8 центов за фунт до 40.

Мы были молодыми, крепкими и решили сэкономить. Тем более что предстояло сделать двадцать две ходки. За одну ходку 90 долларов, за двадцать две – 1980. Так что на двоих получалось четыре тысячи экономии!

Я проделывал один и тот же путь, туда и обратно, четыре раза за сутки. Половину из этого – с грузом за плечами. Ноги покрылись кровяными мозолями. Я никогда не повторил бы это снова, зная, что меня ждет.

А Билл, из-за того что часто сходил с протоптанной в снегу тропы отдохнуть, а потом ждал, когда в плотной веренице идущих появится окошко, чтобы вновь вклиниться в поток, делал только три ходки.

Спуск был намного легче: груз скатывали, притормаживая веревкой. Тут должен помянуть добрым словом неуклюжесть брата. Если бы его поклажа не застряла между камней, наша экспедиция в тот же день и завершилась бы. Пока мы вытаскивали её, человек тридцать обошли нас. Через несколько минут их всех, прямо на наших глазах, погребла сошедшая лавина. Откопать смогли только двоих, но и те уже задохнулись.

Следующий лагерь размещался на берегу озера Беннетт, из него и берёт начало Юкон. Берега там были сплошь в примитивных верфях. Здесь нам, как и тысячам других, предстояло к началу ледохода построить плот или лодку, после чего ещё 800 миль сплавляться по порожистому Юкону до Доусона – столицы золотоискателей.

Делать лодки мы не умели. Решили вязать плот. Поблизости весь лес уже спилили, и нам приходилось валить и тащить хлысты метров за семьсот. А морозы стояли в ту пору за тридцать. Многие обмораживались. Бывало, что люди, не выдержав, сводили счёты с жизнью. Нас с братом с первых дней выручала печурка.

Как только озеро освободилось ото льда, принялись учиться управлять плотом. Отрабатывали повороты, ускорения, торможение. Понимали, что без хорошей подготовки пороги не пройти[3].

 

Вышли в конце мая. Впереди, до самого Доусона, выросшего в месте впадения в Юкон речки Клондайк, нас ждали ревущие пороги. Пенистые валы, сшибаясь друг с другом, с неимоверной силой бились о береговые скалы, орошая окрестности влажной пылью.

До сих пор с ужасом вспоминаю клокочущие «Белую Лошадь» и «Пять Пальцев». Эти пороги были самыми страшными. Считалось огромным везением пройти их живыми, не потеряв хотя бы части груза. Берега ниже этих порогов были завалены обломками лодок и плотов.

Хорошо, что мы так упорно тренировались – прошли, не потеряв ни фунта поклажи, не только пороги, но и водовороты и двухметровые стоячие волны. Прибыв в Доусон, сразу застолбили и оформили участок[4].

До «золотой лихорадки» население Юкона состояло в основном из племен индейцев и белых охотников – трапперов. А в 1899 г. в бассейне речки Клондайк мыли золото уже десятки тысяч старателей.

Нам и тут повезло – уже на третьем шурфе вышли на богатую жилу. В иной день до двух фунтов намывали. Туда я приехал крепким парнем, но через месяц, из-за того что постоянно находился в ледяной воде, суставы стали пухнуть и болеть. Болеть так, что иной раз мою, а сам кричу от боли. По ночам ещё мышцы судорогой сводить стало. Понял, если не остановлюсь, обезножу.

Привезённые продукты заканчивались. На местных индейцев надежды не было. Те сами едва сводили концы с концами. Брат Билл свалился с воспалением лёгких, через неделю я похоронил его. Что делать? Где выход? Того гляди и сам за ним последую. Поразмыслив, решил, что надёжней всего открыть продуктовый магазин – без золота прожить можно, а без еды никак.

Участок продал[5] и отправился на пароходе с намытым золотом домой. Закупив продукты, вернулся. Снял хибарку, и торговля пошла.

Продавал за золото. К примеру, за 5 граммов соли – 1 грамм золота. За полгода увеличил капитал в девять раз. На заработанное построил игорный дом и салун. Тут уж золото рекой потекло. Вернулся на материк миллионером. Жил на широкую ногу, ни в чём не ограничивая себя. Но в один злосчастный день всё проиграл…»

 

История баснословного обогащения и разорения деда крепко засела в голове мальчика. Он стал мечтать найти золотую жилу, намыть рыжухи и открыть казино, но при этом никогда не играть.

В 1949 году двадцатилетний Дэн на пароходе «Святая Мария» всё-таки уехал на Аляску. Несколько лет без устали рыл шурфы, мыл по берегам ручьёв грунт. Зимой, когда мороз сковывал ключи и землю, занимался промысловой охотой: добывал пушнину.

Однако заработанного хватало только на жизнь. Узнав, что островные алеуты неплохо живут на продаже шкур морских животных, подумал, как же тогда живут скупщики? Сравнив цены, понял – вот она его золотая жила!

Взяв кредит, начал скупать шкуры у алеутов. Чтобы привлечь побольше зверобоев, одних авансировал под предстоящий промысловый сезон, другим дарил полезные хозяйственные мелочи. Когда это не срабатывало, давал цену выше, чем другие.

Весёлый шустрый Дэн легко сходился со зверобоями. Алеуты считали его самым добрым янки. Он же, пользуясь их доверчивостью, мило улыбаясь, постепенно закабалил всю округу. Попав в долговую зависимость, алеуты безропотно подчинялись, ибо основная черта алеутов – покорность.

Уже на третий год он разорил всех конкурентов и, рассчитавшись с банком, купил катер. А чтобы продавать уже выделанные шкуры, а это намного выгодней, построил сначала цех для выделки, потом скорняжный и уже задумал пошивочный. Но на него требовались большие деньги. Брать кредит не хотелось. Как-то он услышал, что какой-то зверобой из Унаклита сдал каланьих шкур больше, чем все остальные зверобои вместе.

Дэн принялся потихоньку выведывать у промысловиков, кто этот человек. На след вывел староста, подтвердивший, что такой странный случай действительно был, и имя этого человека Гомда.

 

 ***

Когда после закрытия границы Нункан с женой остались жить у дяди и встал вопрос о трудоустройстве, Гомда упросил знакомого капитана научного судна взять племянника на судно матросом. Так неожиданно Нункан стал участником научной экспедиции по описанию флоры и фауны необитаемых островов, рассыпанных вдоль западного побережье Аляски.

На одном из них учёные обнаружили необычную бухту. Вода в ней была на несколько градусов теплей, чем в других. Причину выяснили быстро. В неё впадал тёплый ручей из термального источника.

На берегу бухты обнаружилось много костей и черепов каланов[6]. На некоторых имелись круглые пулевые отверстия. Стало понятно, что эти животные обитали здесь в большом количестве, но были выбиты. На учёном совете института приняли решение попытаться восстановить эту колонию.

Департамент по защите и сохранению диких животных выделил грант. На следующий год в бухту завезли семнадцать особей. Тёплая вода, богатая кормовая база, отсутствие врагов позволили переселенцам быстро нарастить численность.

В 1956 году, когда понадобились деньги на операцию Гомды, Нункан уговорил его отправиться туда на его катере. И не напрасно – они хорошо заработали.

***

Дэн, перед тем как пойти к Гомде, выяснил, что у него уже много лет незаконно проживает племянник из Советского Союза. Используя это обстоятельство, он принудил алеута продать ему координаты острова. Заплатив 1000 долларов, взял с него слово, что он больше никому и никогда их не сообщит. Уходя, ещё и пригрозил, если что – заявит в ФБР о сокрытии советского шпиона.

Дома, отыскав на карте точку с указанными координатами, взбесился – остров находился много северней мест обитания каланов. И тут же отправился назад к Гомде. Тот, сидя на корточках у стены дома, курил трубку. Подскочив к старику, Дэн заорал:

– Решил обманом заработать? Возвращай деньги!

Растерянный алеут удивлённо хлопал глазами:

– Я не обманывал… Я никогда не обманываю.

– Каланы не живут там, где море замерзает.

– Бухта не замерзает. Там горячий ключ.

– Ну, смотри! Возьму твоего племянника с собой и, если только там каланов не будет, урою вас обоих.

– Согласен. Но, если будет, как я говорю, двадцать процентов отдаёшь ему.

– Обойдётся и пятью. Тысячу долларов ты уже получил.

 

В тот год сходить к острову не удалось из-за разрушительного Аляскинского землетрясения. Отправились только на следующий.

Дэн взял с собой ещё двух алеутов-должников. Когда вышли из порта, закрыл их в трюме, чтобы те не поняли, в каком направлении идёт катер.

Подплывая к указанному Гомдой месту, Дэн вытаращил глаза: бухта кишела каланами!

 

 ***

В ожидании отъезда на материк Корней разбирал, сортировал и паковал запасы провизии. Всякую мелочёвку оставил на полках – кто знает, вдруг придётся вернуться. Связки лоснящейся от жира юколы сложил друг на друга и, чтобы меньше занимали места, стянул в несколько увесистых «пачек».

Поскольку спирта в бочонке оставалось чуть больше половины, сходил в пещеру за новым. Сургучную печать сбил, а, чтобы не вызвать подозрения, немного спирта отлил прямо на землю. Вход в пещеру завалил камнями.

23 июня, ближе к вечеру, пришёл Нункан. Борой, приветливо гавкнув, закрутился у его ног.

– Смотри-ка, узнал, – удивился Корней, пожимая протянутую руку.

– Не знаю почему, но собаки меня любят… Послезавтра утром уходим. Босс ждёт спирт.

– Хорошо! Прямо к отплытию и принесу. Чтобы не сомневался, что это правда спирт, попробуй.

– С удовольствием, – обрадовался эскимос.

– Развести или так?

– Лучше чистый.

Когда Нункан выдохнул, Корней протянул кусок вяленого гуся.

– Хороший спирт, давно такого не пробовал. Повезло боссу. Ну, мне пора. Могу что-нибудь захватить. Груза-то у вас, я вижу, прилично.

– Если не трудно, можешь захватить тюк с юколой.

– No problem!.. Могу и больше.

По сердцу пришлись эти слова Корнею. Они сразу раскрыли суть человека.

(Необходимые нам встречи с родственными душами Господь всегда устраивает в нужное время. Главное – не пройти мимо.)

Когда эскимос ушёл, Корней пригорюнился: вроде радоваться надо – скоро на материк, но, как оказалось, тяжело бросать обжитое место, ставшее ему домом. Столько труда и души в него вложено!

До утра просидел на берегу, перебирая в памяти каждый день своей жизни на острове. Не заметил, как задремал. Во сне увидел Дарью. Она улыбалась и ласково гладила по голове. Очнувшись, Корней, чтоб не вспугнуть охватившее его чувства хрупкого счастья, боялся пошевелиться.

Тут некстати вспомнилась и разбередила незаживающую душевную рану белокурая Светлана. Стыд за предательство Дарьи в который раз навалился на него. Он до сих пор не мог понять, что с ним тогда было. Ведь он не любил Светлану. Как он мог, искренне веруя в Бога, преступить его закон – бросил жену, ждущую ребёнка. Ту самую дочь Елену, к которой он теперь так стремился.

Горечь от сознания невозможности искупить, исправить грех прелюбодейства сразу накрыл мраком всю сладость от увиденного во сне.

Весь груз, кроме спирта, перенёс за три ходки. Борой, совершив известный ритуал у камня, остался на берегу охранять вещи хозяина.

Утром, чуть развиднелось, Корней, плотно позавтракав, окинул прощальным взглядом родное становище, мысленно поблагодарил остров за многолетний приют и зашагал с бочонком на плече в Каланью бухту.

 

Дэн, прикидывая вес, покачал бочонок на руках.

Убедившись, что он почти полный, открыл пробку и с наслаждением втянул в себя хорошо знакомый запах.

– Не обманул, и вправду спирт… Сам-то чего не пил?

– Мне не можно. Вера не позволяет.

 

 ***

Проверив, всё ли спущено и надёжно закреплено, Дэн встал к штурвалу. Двигатель басовито заурчал. Сталь под ногами мелко задрожала. Катер, выплюнув чёрные клубы дыма, осторожно пятясь, развернулся. Выйдя из бухты, взял курс на восток и, оставляя за кормой бурунистую дорожку, прибавил ход. От носа в обе стороны летели изумрудные крылья воды.

Погода благоприятствовала: малооблачно, на море почти полный штиль.

Корней с болью в сердце глядел на удаляющийся берег. Его контуры медленно таяли, превращаясь в тёмную точку, пока совсем не исчезли из виду. Куда ни глянь, опять бескрайняя гладь океана.

На душе у Корнея было тревожно: как встретит его чужая земля? Сможет ли он найти дочь?

За штурвалом почти всё время стоял Дэн. Лишь пару раз, давая боссу перекусить и поспать, его подменял Нункан. Ближе к ночи они менялись каждые два часа. Смотреть приходилось в оба, чтобы не напороться на дрейфующие льдины.

О приближении материка известили чайки, кружившие над катером в надежде получить подачку.

– Осталось часа два ходу, – обрадовал Нункан.

Однако, как известно, человек предполагает, а Господь располагает. Похолодало. Из-за горизонта выползло нечто серое. Приближаясь, оно темнело на глазах. Порывы ветра принялись раскачивать волны с пенными гребнями. Само море на глазах чернело, бугрилось. Мощные шквалы всё сильней дыбили воду. Пространство озарила яркая вспышка, и с неба на катер хлынули потоки воды. Ломаные стрелы заметались в свалке дождевых струй.

Глянув на барометр, Дэн ахнул: стрелка приближалась к отметке «буря».

«Всем вниз! Шторм!» – прокричал он.

Нос то проваливался в ложбины между волн, то снова резко задирался.

Однако катер, извергая клубы дыма, упрямо двигался вперёд. Водяные валы, раз за разом накатываясь на судёнышко, так и норовили захлестнуть, утащить в пучину. Взлетев на очередной гребень, катер так стремительно заскользил по гладкому скату в тёмный провал, что у Корнея неприятно заныло под ложечкой.

Дэн, в одной тельняшке, уже взмокшей во всю спину, вцепившись в штурвал, крутил его что есть силы, стараясь встречать волны носом. Корпус катера вибрировал, переборки противно скрипели.

Дверь на палубу неожиданно распахнулась, и обезумевший Борой выскочил из трюма.

– Борой, назад! Ко мне! – Корней бросился за псом.

– Back down! Back down![7]– заорал Дэн, высунувшись из рубки.

В этот момент катер накрыл очередной мощный вал. Корнея потоком воды сбило с ног, крутануло и прижало к леерам. Не успей он вцепиться обеими руками в стойку, его бы смыло. На одно мгновение между волн мелькнула голова собаки.

– Борой! – только и успел выдохнуть Корней, как его опять накрыло с головой .

А когда вода схлынула, до Корнея донёсся свирепый крик Дэна:

– Back down! Сrazy![8]

Поймав момент, когда волна перекатилась через палубу, Корней подбежал к железной двери и успел закрыть её до того, как очередная волна прокатилась по палубе. Алеуты сидели на рундуках, вцепившись в поручни. Нункан, глянув на Корнея, спросил:

– Собака?

Корней отвернулся. По его щекам текли слёзы…

Тут судёнышко накренилось так, что показалось – сейчас перевернётся. Люди инстинктивно откинулись к противоположному борту, словно могли своим весом выровнять катер.

Взлетев на очередной гребень, он немного стабилизировался, а провалившись в очередную яму, поймал устойчивое положение.

Корней, угрюмо глядя в одну точку, проклинал себя за то, что не привязал пса, когда начался шторм. Невыносимая боль разрывала сердце. В голове мелькнуло: «Неужели это плата за Аляску?»

В иллюминаторе на мгновение показался берег.

– Ну всё! Немного осталось! – повеселел Нункан.

Море здесь уже не кипело и не пенилось. Волны постепенно округлились и удлинились. Ещё сильно качало, но это уже потому, что пошли лагом[9].

И вот уже в иллюминаторе, можно было разглядеть обрывистый берег с постройками.

Дэн, умело лавируя, обогнул мол и вошёл в бухту. Тут волнение почти не ощущалось. Стоящие у пирса суда лишь слегка покачивало.

Нункан бросил конец пенькового каната одному из рыбаков. Тот, подтянув катер вплотную к покрышкам, уложил сброшенные ему швартовы на кнехты плотными восьмёрками.

Берег был заставлен бочками из-под бензина, солярки. Выше, на взгорке висели сети, раскачивалась выпотрошенная рыба[10].

Сквозь шум морского прибоя пробивался ритмичный стук дизеля. Сам посёлок раскинулся у подножья невысоких гор всё ещё в мазках снега.

Измотанный Дэн, усевшись на рундук, закурил сигару. Ему предстоял ещё один переход в Сент-Майкл, где были его цеха. Прощаясь с Корнеем, он пообещал разузнать, где находится маньчжурская община.

Когда Корней спустился по трапу на берег, ему показалось, что земля так и норовит уйти из-под ног. Алеуты помогли ему перенести багаж на причал, а Нункан тем временем прикатил тележку.

– Сейчас идём к старосте, у нас такой порядок: все, кто появляется в посёлке, обязаны зарегистрироваться у него. Он у нас и староста, и шериф.

Ошеломлённому потерей Бороя Корнею было всё равно.

 

Беспорядочно разбросанные, разнокалиберные постройки из дощаных щитов разочаровали Корнея. Некоторые дома вообще напомнили сараи. Разрываемый порывистым ветром дым из печных труб метался, прижимаясь к плоским крышам. У грубо сколоченных будок лежали лохматые псы. В отличие от индигирских лаек эти были покрупней.

При виде чужака они, припадая к земле с яростным лаем, рвались с цепей. Некоторые, вскочив на будки, облаивали сверху.

Этот посёлок был основан в начале XIX века промышленниками Русско-Американской компании. Они перевезли сюда алеутов с острова Уналашка для выделки пушнины, скупаемой у материковых индейцев.

После продажи Аляски русские и часть алеутов уехали, а не пожелавшие покидать обжитое место переключились на промысел морского зверя и рыбы.

 

 ***

Увидев в окно Нункана с незнакомым человеком, староста, мягко ступая в мокасинах, вышел на крыльцо. Это был худой крепкий старик с жиденькой бородкой и острым, пронизывающим взглядом. Несмотря на преклонные лета, он был по-юношески подтянут и бодр. Бронзовое, обветренное лицо, изрытое оспинами, обрамляли две тоненькие косички, на лбу и щеках – родовая татуировка.

 Подойдя к нему, Нункан стал что-то объяснять на английском.

Староста слушал, то и дело с удивлением поглядывая на Корнея. Выслушав, спросил, как он оказался на острове.

Корней коротко, давая время Нункану переводить, поведал свою историю. Староста, прищурив глаза, слушал с интересом, порой участливо качая головой.

– Ты уже старик, как собираешься на одной ноге дочь искать? – спросил он участливо. – Аляска большая, а ты даже не знаешь, в какой стороне она живёт. Здесь поблизости русских поселений нет.

– На Господа уповаю и добрых людей. Дэн обещал помочь.

– Дэн обещал! – усмехнулся староста. – Долго ждать придётся!.. Где и на что жить собираешься?

– Запасов еды у него много, а жить может, если вы не возражаете, у меня.

Староста откашлялся и, прикрывая по привычке рот левой рукой, дабы, здороваясь, не передать микробов, произнёс:

– Ну, что ж, пусть живёт. Помогать людям надо.

В этот момент, словно одобряя сказанное, в разрыв туч выглянуло солнце.

 

Дом Нункана оказался на краю посёлка, ближе к лесу, рядом с домом его дяди – Гомды. Тот сидел на перевёрнутом каяке[11] и латал сеть. Издали, из-за густой копны чёрных волос он показался Корнею молодым. Подойдя ближе, по сетке глубоких морщин, натруженным, со вздувшимися венами рукам понял, что ему тоже за шестьдесят. На вид угрюмый, на самом деле он оказался добрым и отзывчивым, как и Нункан.

Мельком, но с интересом глянув на Корнея, он спросил:

– Как сходили?

– Хорошо сходили! Каланов ещё больше стало. Дэн доволен. Ещё вот русского привезли, – кивнул он на Корнея. – Пять лет там жил, Корнеем зовут. У него где-то на Аляске дочь. Хочет найти.

Теперь Гомда с ещё большим интересом стал рассматривать бородача:

– Один жил?

– С собакой.

Гомда, ища её, посмотрел по сторонам.

– Её сегодня во время шторма за борт смыло, – ответил на немой вопрос дяди Нункан.

– Да, шторм сегодня сильный был… Как этот русский на остров попал?

– О! Это длинная и интересная история. Можно он попозже расскажет? Нам бы отдохнуть после болтанки.

– Хорошо… У старосты были?

– Да, он разрешил.

– Тогда ладно.

 

Дом Нункана имел довольно необычный вид. Казалось, он был собран из разных кубиков.

Нункан, заметив, с каким любопытством и удивлением Корней разглядывает его, заулыбался:

– Когда остались, сколотили времянку, – махнул он рукой на «кубик» с маленьким окошком и торчащей из стены железной трубой, – из того, что было, лишь бы перезимовать. А уж на следующий год приобрели материалы и сделали вот этот пристрой, – показал он на середину дома со входом в него. – Потом пошли дети. Места не хватало, пристроили ещё. Так и живём.

У входа лежала крупная, остромордая собака с белым ошейником и выкрашенным в жёлтый цвет загривком.

«Смотрит, как человек», – заметил Корней и в ту же секунду разглядел, что глаза у пса цвета морковки.

– Это же волк! – воскликнул он.

– Не волк, волчица.

Нункан погладил её и, показывая на Корнея, произнёс:

– Алиса, знакомься, это свой. Он будет жить у нас.

Волчица встала и подошла к гостю. Обнюхав, по-собачьи вильнула опущенным вниз хвостом. При этом настороженное выражение глаз сменилось на дружелюбное.

– Приняла, – подтвердил Нункан.

Прежде чем зайти в дом, долго вытирали ноги о втоптанный в землю пучок веток. Внутри дом оказался благоустроенным и просторным.

Из боковушки вышла жена Нункана. Невысокая, плотно сбитая, смуглая женщина в цветастом халате и кожаных с матерчатыми голенищами мокасинах. Приобняв мужа, она, приветливо улыбаясь гостю, произнесла по-русски:

– Валентина. Сынок, иди сюда. Папа приехал с гостем.

Из той же боковушки вышел подросток лет четырнадцати. Обняв отца, протянул руку Корнею, пробормотав что-то по-английски.

– Керук, наш гость русский.

– Здравствуйте! – произнёс мальчик смущённо.

– Раздевайтесь, рукомойник там, – махнула хозяйка рукой в сторону перегородки. – Вы уж простите, я сегодня вас не ждала. Сейчас быстренько что-нибудь приготовлю.

Поставив на плиту чайник, она тут же принялась сноровисто чистить картошку. Корней обратил внимание на идеальный порядок на кухне. Аккуратная, пышущая здоровьем хозяйка сразу вызывала расположение.

Пройдя к рукомойнику, над которым висело зеркало, Корней поразился тому, как он постарел и поседел за годы жизни на острове.

Вскоре на большой чёрной сковороде аппетитно зашкворчала картошка. Как только она поджарилась, хозяйка разложила по мискам. Видя, с каким удовольствием гость уплетает еду, Валентина то и дело подкладывала, выбирая поджарки.

– Какая вкуснятина! Забыл уже, когда в последний раз ел жареную картошку! Это настоящий пир! – поблагодарил Корней.

– Отведайте ещё и тюленью печенку, – предложила хозяйка, придвигая к нему миску с печенью. – Свежая! Удога на днях взял тюленя.

– Дядин зять, – пояснил Нункан.

– Спаси Христос! Тюленья печёнка мне не в диковинку, а вот от картошки, если можно ещё, не откажусь.

– Мне с женой повезло, вкусно готовит, – похвалил Нункан, облизывая пальцы (печёнку, как все северяне, он ел руками).

– Это правда! Вкусно! – подтвердил Корней.

У хозяйки, не привыкшей к похвале, щёки стали пунцовыми.

Доев, Корней тщательно вытер миску кусочком хлеба, а затем кусочек съел.

С не меньшим удовольствием он пил крепко заваренный чай в прикуску с колотым сахаром. По нему он тоже скучал.

Как известно, люди на севере не могут без горячего чая, у них весь день на огне попыхивает чайник. Они большие мастера поддерживать экономное пламя как в открытом очаге, так и в печи, с тем чтобы в любой момент кипяток был под рукой.

– Можно ещё? – попросил Корней.

– Дядя Корней, вы меня перепили, вы совсем эскимос! – улыбнулся Нункан. – Валя, Керук, постель гостю приготовить бы надо. Мы устали.

Спал Корней беспокойно. В тоскливых стенаниях ветра ему чудился лай Бороя.

Утром, после завтрака, Валентина, несколько смущаясь, обратилась к Корнею:

– Одежда у вас, дядя Корней, больно обтрёпанная, люди коситься будут. Мы тут поговорили, вам надо хотя бы малицу на куртку сменить да мокасины тоже. Штаны-то ладно – и такие сойдут, но малицу – обязательно. Посёлок у нас небольшой, всякие разговоры пойдут. Пока вам лучше побыть дома. Нункан возьмёт у дяди равдуги, а я быстро сошью.

– Дедушка у нас лучший скорняк в посёлке. Мокасины[12] мне сшил такие – все в школе завидуют, – с гордостью произнёс Керук.

– Это правда, – подтвердил Нункан, – нога в них спит. Особенно зимние хороши.

– Спаси Христос за заботу! Но заплатить вашему дяде мне нечем. Кроме юколы, ничего нет.

Не переживайте, разберёмся.

После обеда пришёл Гомда со всей своей семьёй.

Валентина накрыла стол, разлила чай, а Корней начал рассказывать свою историю про скит, про переход на Чукотку, про дрейф на льдине, про жизнь на острове, про встречу с Нунканом. Его рассказ то и дело перебивали вопросами.

Особенно интересовались Чукоткой. Это и понятно – уже почти двадцать лет они ничего не знали о жизни там. Вся это беседа продолжалась почти три часа. Дело в том, что русский язык понимали лишь Нункан и его семья. Для остальных приходилось всё переводить.

Когда Корней закончил, на какое-то время воцарилась тишина. Первой заговорила Валентина:

– Страсти-то какие! И это всё на одного человека! – выдохнула она, с ещё большим уважением глядя на Корнея. – Вы по всем событиям конкретные даты называли, как вы их определяли?

– Во время дрейфа – по узелковому календарю, на острове – по зарубкам.

В общей сложности на острове я прожил пять лет, с 17 июня 1960-го по 10 июля 1965-го.

– Хорошо, что ты всё так подробно рассказал, – подытожил рассудительный Гомда. – Посёлок небольшой, все на виду. Спрашивать начнут, кто да откуда? Не узнав, могут и в полицию заявить. А теперь буду с гордостью говорить: вот какой герой живёт у нас! На протезе полмира обошёл!

– Дядю уважают в посёлке. Его слову верят, – подтвердил Нункан.

На следующий день Угода принёс Корнею высокие японские резиновые сапоги:

– Это вам от меня подарок. Скоро лосось пойдёт, пригодятся.

– Спаси Христос, – поблагодарил Корней, удивляясь бескорыстию и отзывчивости этих людей. – Постараюсь тоже быть вам полезным.

– Это не обязательно. Я это из уважения к вам. Делать добро всегда приятно.

 

 ***

Первые дни у Корнея ушли на ремонт протеза. Намокшая во время шторма кожаная гильза и ремни крепления опять покоробились. Сколько ни отминал кожу, полностью убрать бугры не удалось, и при ходьбе они сильно натирали культю.

Нункан, видя, что Корней стал прихрамывать, спросил, что с ногой. Узнав, в чём дело, отвёл Корнея к дяде. Тот снял мерки, и на следующий день новая гильза была готова. Она оказалась мягче и комфортней прежней. Протез теперь сидел на культе как влитой. Что значит – хороший скорняк!

Войдя в дом, Нункан сообщил:

– На реке горбушу видели. Не сегодня завтра ход начнётся. Надо готовиться.

С утра они с Корнеем сортировали и мыли бочки, во дворе соорудили второй стол для разделки. Подновили вешала, почистили коптильню. Докупил соли.

Как только горбуша зашла, народ, отложив все дела, переключился на промысел.

Река ближе к устью рассыпалась на множество рукавов и проток, забитых «плавником». Дальний от посёлка рукав облюбовали белоголовые орланы. Они «рыбачили», не обращая внимания на людей. Ведь им необходимо успеть накопить жир перед осенней миграцией.

В первый день Нункан с Корнеем привезли две полные тележки.

 Корней, разделывая рыбу, мешочки с икрой откладывал в таз. Когда обработали всю привезённую горбушу, он взял один мешочек, освободил икру от плёнок и залил тузлуком. (За пять лет жизни на острове он так пристрастился к икре, что ход лососёвых ожидал с особым нетерпением.) Через пять минут промыл в воде сияющие янтарные икринки – и любимое лакомство готово!

С удовольствием съев две ложки, третью протянул Нункану:

– Попробуй! Это очень вкусно и полезно!

Нункан, с интересом наблюдавший за ним, осторожно взял в рот несколько икринок и проглотил.

– И что? Не понял! Одна соль. Никакого вкуса!

– Так икринки надо раздавливать. Ты же не глотаешь куриные яйца целиком, а ешь то, что внутри. Так и здесь. Самое вкусное внутри.

– Нет, нет, это не наша еда[13]. Лучше поджарить.

Дня два спустя Нункан, поглядывая, с каким аппетитом Корней уплетает икру, решил ещё раз попробовать, уже раздавливая её во рту. С той поры вся семья, включая и дядину, солила и ела красную икру.

 

 ***

Когда закончился ход горбуши, Корней попросил у Нункана одно из его ружей. Тот удивился:

– Охоту ещё не открыли.

– Да мне не для охоты, хочется просто походить по окрестностям, а ружьё на случай встречи с гризли.

– Тогда лучше возьмите этот свисток, – Нункан подал короткую пластмассовую трубочку на тесёмке. – У нас, чтобы исключить нападение зверя на человека, полагается заранее предупреждать его о своём приближении, тогда зверь сам с тропы уйдёт.

После завтрака Корней, закинув за спину котомку, отправился в горы. Они здесь были невысокие, с оплывшими вершинами.

Поднимаясь по ельнику, поросшему белёсыми кудряшками ягеля, увидел неподалёку от ручья, выбегавшего из распадка, избушку местного траппера[14]. Корнея поразило то, что стены сложены не горизонтальными венцами, как в России, а поставлены вертикально, как забор. Довольно странное решение – получается очень много щелей.

«Похоже, просто не умеют венцы рубить», – решил Корней.

Пока он рассматривал домушку, к ручью вышел табунок оленей, похожих на сибирских косуль. Время от времени оглядываясь, они жадно припали к воде.

«Странно, – подумал Корней, – пьют так, как будто за ними гнались».

Напившись, олени перешли на другой берег и стали подниматься по склону, на ходу пощипывая мягкими губами траву, так и не заметив Корнея.

Не успела муть, поднятая их копытами, осесть, как появилась пара волков. Предупреждая олешек об опасности, Корней свистнул. Те, будто подхваченные ветром, в мгновение ока скрылись в чаще. Волки, подняв веер брызг, кинулись следом.

Корней, радуясь тому, что предупредил беззащитных олешек об опасности, зашагал дальше. Выйдя на старый горельник, набрёл на заросли сизой голубики. Наевшись любимой ягоды, набрал в гостинец полный котелок. Проходя мимо свежей, вытянувшейся овальным языком осыпи, услышал звонкое потявкивание.

Вроде лиса?! Пригляделся. В завале виднелось что-то рыжее. Убрав несколько камней, увидел испуганную лисью мордочку.

«Что, бедняжка, не повезло?.. Потерпи немного, сейчас освобожу».

Убрав ещё пару камней, он освободил придавленную камнепадом кумушку:

– Ну, беги, рыжая!

Лисичка попыталась встать, но, сморщив нос, сразу легла. Корней заметил, что её передняя лапа неестественно изогнута. Похоже, перелом. Накинув на бедняжку куртку, взял её на руки и понёс в посёлок.

Валентина помогла Корнею наложить лисе шину, и они закрыли её в клетку для кур. Лиса при этом не издала ни звука. (Лисы, как и волки, переносят боль молча.)

Кормили её остатками со стола, но главным лакомством для неё были все-таки мыши. Керук специально ловил для раненой.

Первые дня два, когда Корней подходил к клетке, лисичка жалась в угол и при нём к еде не притрагивалась. Только на третий, поняв, что человек хочет ей добра, осмелела и стала, хоть и с опаской, брать из рук. Алиса, видя, что люди кормят рыжую, к клетке даже не подходила, но всячески демонстрировала неприязнь.

Как только Златогрудка начала вставать на ноги, Корней снял шину и на следующий день, предварительно привязав Алису, выпустил лису на волю. Та побежала было к лесу, но, отбежав немного, обернулась, словно прощаясь. После чего спокойно потрусила в чащу. Среди деревьев, постепенно удаляясь, какое-то время ещё мелькало рыжее пятнышко.

 

В доме Нункана иногда появлялся слегка одутловатый, плотного сложения алеут неопределённого возраста, всегда благоухавший дешёвым одеколоном. Приходил он сюда, представить Нункану свою новую песню. Поскольку у него совершенно не было ни слуха, ни голоса, пел он так ужасно, что во всём посёлке не находилось никого, кто бы соглашался слушать его сочинения.

Нункан был единственным, кто, жалея бедолагу, мог, изображая искренний интерес, терпеть его гортанные завывания. Уходил певец счастливый и гордый.

 

 ***

За годы жизни на Аляске у Нункана скопился богатый арсенал рыболовного снаряжения. Одних только спиннингов было пять. Первый раз увидев их, Корней невольно вспомнил свою рыбалку на Алдане. Тогда ему, новичку, подфартило – удалось взять пудового тайменя.

Воспоминания об этих незабываемых минутах восторга пробудили в нём страстное желание ещё раз испытать азарт борьбы с такой сильной рыбой.

  таймени не водятся. Из крупных только лососёвые, – разочаровал его Нункан. – Самая крупная среди них – чавыча. Тут её зовут Кинг-Салман. Правда, ход её уже прошёл.

Через три дня, как будто по заказу, Удога, зять Гомды, вернулся с рыбалки с шестикилограммовой чавычей:

– На тёрке[15] перед первым сливом взял, – похвалился он. – Там вода просто кипит. Давно такого не видел.

– А Нункан говорил, что чавыча уже прошла.

– Верно, на моей памяти такое второй раз. Говорят, это связано с изменением течения.

За ужином Корней принялся уговаривать Нункана отправиться на эту тёрку.

 Горбуши было заготовлено более чем достаточно, и ему не хотелось ехать так далеко, но, чтобы не расстраивать старика, согласился.

На следующий день отправились к дальним порогам на дядиной моторке.

Приветливый пихтовый лес постепенно сменялся угрюмым еловым.

Речка на крутых поворотах яростно билась о скалистые, изъеденные водой прижимы, а в затишках задумчиво крутила комья пены. Гул порога услышали издалека.

Река делает очередной поворот, и перед рыбаками открывается плёс, в конце которого весь в брызгах, щедро орошающих берега, порог. Упругие языки сливов дугой низвергаются с двухметрового уступа в грозно клокочущий ад. Над ним от берега до берега сияла миниатюрная радуга.

Перед тем как успокоиться на плёсе, вода с разгону набрасывалась на лежащую посреди русла громадную глыбу и закручивала за ней тугие подвижные воронки, затягивающие в чёрную глубину всё, что проплывало мимо. Здесь рыбам всегда было чем поживиться.

– Видишь камень, – показал на него Нункан, – за ним глубокая яма. Там всегда есть хариусы, гольцы. Они там и зимуют.

Словно подтверждая слова Нункана, за камнем полыхнул радужным плавником выпрыгнувший за мошкой красавец хариус.

Пристали к берегу в начале плёса-тёрки. В чистой воде было видно, как самки, работая нижними плавниками и животом, старательно разгребают в гальке ямки для икры, а самцы, в ожидании своей очереди, нетерпеливо крутятся рядом. Те, что уже полили икру молоками, охраняют кладку от хариусов и рыбьей мелочи, норовящей полакомиться икринками. Нерестящиеся выше с разгону пытаются преодолеть порог.

– Кидай у слива. Те, что уже нерестятся, клевать не будут, – предупредил Нункан.

Корней, сгорая от нетерпения, выбрал чистый от кустов берег и стал раз за разом бросать блесну. Сначала недалеко, а наловчившись, всё дальше и дальше.

Подкручивая леску, он видел, как вспыхивала и гасла в солнечных лучах блесна, но рыба, стремящаяся к продолжению рода, не реагировала.

– Попробуй за ямой. Там они с силами собираются, – посоветовал Нункан, взявший уже одного красавца.

Бросок за броском, но блесна каждый раз шла легко, без сопротивления… и вдруг резко встала. Зацеп?!

Корней прошёл по берегу вверх, вниз, делая попытки сдёрнуть тройник, но безрезультатно. Подошёл Нункан:

– Жилка крепкая. Давай попробуем вдвоём.

Поднатужились – чуть подалась.

– Похоже, топляк, – пробормотал Нункан. И тут спиннинг так рвануло, что рыбаки едва удержали его. Хоть и спокойный человек Нункан, а тут и он завопил во всё горло: «Держи! Держи!.. Уйдёт!»

Удилище в дугу, леска звенит! У рыбаков сердце рвётся наружу. Корней потихоньку подматывает. Рыба почти не сопротивляется. Лишь раз мощно повела в сторону. Но что это? Опять ни взад, ни вперёд!

– Наверное, во что-то упёрлась башкой или леска зацепилась, – предположил Нункан. – Слабину дай!

Но, как только леска провисла, рыбина ожила: дала о себе знать сильными рывками.

Боролись долго, но потихоньку всё же умаяли. Вот показалась лысая голова, огромный хищный рот, а следом длинное, уже слегка покрасневшее «бревно» в серебристой чешуе. Корнея распирает гордость – это его первый королевский лосось!!!

Подвели к самому берегу. Метровый кинг смотрел злобно и как будто что-то соображал. Вода неожиданно взбурлила, и великан, мощно работая хвостом, опять ушёл на глубину.

«Будь что будет!» – подумал Корней. Намотал леску на палку, перекинул её через плечо и потянул в дурную, как бурлак, но, не сделав и пяти шагов, рухнул носом в траву. Поднявшись, увидел, что леска вялыми извивами лежит на траве. В последней надежде потянул на себя – леска шла без малейшего сопротивления. Вот и блесна без тройника забренчала по гальке.

– Ууушлааа! – простонал потрясённый рыбак.

Нункан сочувственно качал головой:

– Перестарался! Бывает!

По противоположному склону вперевалку спустился медведь. Выхватив из воды рыбину, он уселся на задние лапы и начал кровавый пир. Подбежали привлечённые запахом медвежата. Отец одним шлепком отшвырнул их на несколько метров. Медвежата жалобно заскулили. Неожиданно появившаяся мамаша, издав грозный рык, набросившись на обидчика, опрокинула его на спину. Не окажись медведь таким шустрым, лежать бы ему с распоротым брюхом. Ни одно существо не может устоять перед яростью медведицы, защищающей своих детей.

 

 ***

 

 Корней уже вытащил двух жирных чавыч, когда из прибрежных кустов вышел, с трудом передвигая ноги, молодой мужчина в рваной рубахе и грязных джинсах. Увидев Корнея, он, что-то радостно промычав, кинулся было к нему, но, запнувшись о камень, растянулся во весь рост.

– Нункан, тут человек!

Незнакомец, услышав русскую речь, простонал: «Помогите!»

Нункан с Корнеем с двух сторон подхватили его и поставили на ноги. Доведя до стоянки, усадили на бревно. Было видно, что человек сильно измождён. Глаза ввалились и неестественно блестели, на щеках многодневная щетина. Лицо перепачкано грязью и кровью от раздавленных кровососов. На вид совсем молодой, лет тридцать, не более.

Заметив, что он зябко ёжится, Корней подложил в костёр веток. Путник сразу придвинулся к огню.

Нункан, заметив, какие голодные взгляды бросает бедолага на котелок, налил ему ухи.

Тот жадно выпил прямо через край миски.

– Сколько дней не ел? – спросил Нункан.

– Девять или десять.

– Откуда ты?

– Из Энкриджа[16]. Я кинооператор, снимаю фильмы о природе, зовут меня Алекс. Как я понял, вы русские?

– Да. А мы из Униклита, рыбалим тут. Я – Нункан, он – дядя Корней.

– Можно ещё бульону? – смущаясь, попросил Алекс.

Нункан налил половником полную миску.

Отпив половину, Алекс произнёс заметно окрепшим голосом:

– Уха – объедение! Такой никогда не пробовал. На Юконе индейцы угощали, но ваша вкусней.

– Так мы ближе к океану, рыба не успевает жир потерять… Как ты тут оказался? Что-то случилось?

– Меня забросили в верховья речки на геликоптере снимать охоту гризли во время нереста рыбы. Снимал главным образом перед порогами. Сами пороги обносил по берегу. В одном месте поздно стал табанить[17] и врезался прямо в семью гризли, рыбачившую под сливом. Медведица с такой силой ударила лапой по каяку[18], что он переломился пополам. Аппаратура и провизия утонули, а меня течением побило о камни. Не будь спасжилета, вряд ли выплыл бы.

Допив бульон, Алекс продолжил:

– По карте помнил, что в устье посёлок есть, решил к нему идти. В первый день идти не смог. Правую ступню разнесло так, что не мог наступать. Думал, трещина, оказалось, сильный ушиб. Выручил проверенный рецепт отца, который он принёс с войны. Пописал на носок, надел его на ногу и обмотал лопухом. К утру опухоли не было.

 

– А где ты так хорошо по-русски научился говорить?

– У меня отец русский. Он в двадцать третьем эмигрировал из России. Со мной с рождения только по-русски говорит. Убеждён, где бы ни жил человек, родной язык должен знать.

– Правильный у тебя отец… Он-то из каких краёв сюда приехал? Россия большая.

Алекс замялся.

– Чего боишься? Мы ведь тоже эмигранты… Говори.

– Родом он из Петрограда, а на Аляску эмигрировал в 1923 году из Охотска. Он участник Якутского похода дружины генерала Пепеляева. Может, слышали про такого? Отец был адъютантом у его заместителя – генерала Ракитина.

Корней вскочил на ноги:

– Это ж надо! Разве такое бывает?! Невероятно! – хлопнул он себя по бёдрам. Я хорошо знаком кое с кем из пепеляевцев. После разгрома небольшой их отряд обосновался недалеко от нашего скита. Мы с ними очень дружны. А с некоторыми даже породнились. Один из них, штабс-капитан Тиньков, можно сказать, спас меня от смерти: гангрена началась, и он отрезал мне ногу.

Алекс недоверчиво покосился на Корнея.

– Не сомневайся, правду говорит. На протезе он, – потвердил Нункан.

– Надо же! А отец был уверен, что все погибли. Думал, что спаслись только те, кто с ним на шхуне ушел… Представляете, как он обрадуется, когда узнает, что столько человек из их дружины живы! Вот бы вам встретиться! Я всё расскажу ему. Он наверняка пригласит вас. В городе есть «Русский клуб». Отец возглавляет его. Там собираются все, кто из России.

– Хорошо бы, но есть сложность. – Корней осторожно прокашлялся. – Я тут незаконно.

Алекс вытаращил глаза.

– Не пугайся, я не шпион.

Корней вкратце рассказал о том, как он очутился на Аляске.

– История ваша очень необычная! Вы хоть понимаете, что вы герой! – с неожиданной горячностью заговорил Алекс. – Про вас книги писать нужно.

– Да какой я герой?! – сердито отрезал Корней. – Просто очень хотелось дойти до Чукотского носа, но у Господа на меня оказались другие планы.

– Нет, нет, вы – герой! Я восхищён вами и постараюсь помочь в поисках дочери. Следующим летом у нас запланирована съёмка фильма про первую старообрядческую общину на Аляске. Они наверняка что-то знают про своих единоверцев.

В посёлке первым делом направились к старосте. Тот связался со службой спасения, объяснил ситуацию. Ему пообещали прислать утром гидросамолёт.

– К кому же его разместить до утра? – пробурчал себе под нос староста.

Корней, наклонившись к Нункану, прошептал на ухо:

– Попроси к нам. Очень хочется поговорить с Алексом о его отце.

Староста даже обрадовался – меньше проблем!

 

 ***

Алиса как-то очень спокойно отнеслась к появлению Алекса – раз пришёл со своими, значит, тоже свой. Обнюхав, удалилась.

Валентина нажарила привезённой рыбаками чавычи. Доев последний кусок, Нункан предложил:

– Давайте чай попьём на улице. Погода приятная. И Валентине не будем мешать прибираться и постель готовить.

Уселись за разделочным столом. Вкусно пахло морем. Сделав первый глоток, Алекс спохватился:

– Дядя Корней, мне бы побольше сведений про общину вашей дочери.

– Я и сам мало чего знаю. Уставщиком у них Кулагин Иван Фёдорович. Он немного старше меня будет. Они много лет жили в Маньчжурии и себя называли маньчжурами. Перед тем, как я ушёл к Студёному морю, торговец, который бывал и у них тоже, сказал нашим, что маньчжурцы отправились на Аляску. Больше ничего добавить не могу. Ах, да вспомнил, мужа Елены зовут Харитон. Он сын Кулагина.

– Думаю, что этого вполне достаточно.

– Алекс, а твоему отцу сколько лет?

– В этом году исполнилось шестьдесят шесть.

– Выходит, мы – одногодки! – воскликнул Корней. – А тебе сколько?

– Я поздний ребёнок, через месяц двадцать шесть исполнится.

– Отец тебе рассказывал, как им удалось уйти из Охотска?

– Разумеется. Я хорошо знаю эту историю. Могу рассказать.

Алиса, словно тоже собираясь послушать, устроилась в ногах Нункана.

…После поражения под Якутском в марте двадцать третьего часть дружины с Пепеляевым отступила в Аян, а те, что были с Ракитиным, в Охотск. Планировали на судах уйти на Аляску. В ожидании парохода и шхуны квартировали в кирпичном пакгаузе.

Но морской десант красных, внезапно нагрянувший из Владивостока 17 июня*, помешал их плану. Пароход, стоящий у главного причала, был захвачен ими практически сразу, следом окружили пакгауз.

Ракитинцы оборонялись до последнего. Когда боеприпасы закончились, генерал приказал выходить с белым флагом, а сам, отправив денщика на шхуну с приказом немедленно отплывать, застрелился.

Отец в это время грузил на шхуну коробки с документами и личными вещами генерала. Среди них был пакет, который нужно было в случае гибели Ракитина доставить в Энкридж его отцу, уехавшему в Штаты ещё в 1919 году. В пакете были фотографии, именные, полученные от императора часы и записка, в которой он просил помочь на первых порах его товарищам.

Только благодаря тому, что шхуна стояла в дальней бухте, они смогли беспрепятственно выйти в море.

На Аляску, несмотря на шторма, прибыли все двадцать восемь человек, включая четверых членов экипажа. Устраивать жизнь на чужбине оказалось непросто. Старик Ракитин помогал чем мог, но и у него с финансами было не густо.

Постепенно все как-то устроились. Кто-то перебрался в нижние штаты, кто-то уехал в Канаду. Здесь осталось семнадцать человек.

Отец устроился осветителем в театр. Там познакомился с гримёршей, которая и стала впоследствии моей мамой.

Мой отец – очень активный человек. Он собрал вокруг себя всех русских, и они создали «Русский клуб», который действует по сей день. Собираются раз в квартал, в последнее воскресенье. Вспоминают минувшие события. Читают лекции на разные темы. При необходимости поддерживают друг друга не только морально, но и финансами. В общем, живут как одна семья.

После Великого Аляскинского землетрясения[19], почти полностью разрушившего город, правительство выделило большие средства на восстановление. В том числе на киностудию, в которой я работаю. Езжу по диким местам Аляски, снимаю животных в их естественной среде. У вас я снимал гризли. Один из моих фильмов получил премию WWF.

– Ты говорил, что приехал снимать гризли, не имея ружья. А вот мой друг индеец Чумбока говорит, что они очень злобные звери. Бывало, что нападали? – поинтересовался Нункан.

– Да как-то обошлось. Вы напрасно так думаете о диких животных. Они гораздо умнее, чем мы предполагаем. Они видят, что у меня и ружья-то нет. Могут только попугать, чтобы я ушёл, но не нападали ни разу.

– А как же нынче, – ухмыльнулся Нункан.

– Так она не нападала. Она лапой саданула по каяку, чтобы я убирался подальше от детенышей.

– Вот уж не представляю, как без ружья в тайге? – задумчиво произнёс Корней.

Алекс улыбнулся:

– Вообще-то ружьё у меня есть, только фоторужьё. Вернее, было, нынче утопил. Я не осуждаю охотников, для которых охота – способ прокормить семью, а вот так называемую спортивную охоту на диких животных запретил бы. Тем более что спортивного в ней ничего нет. Уверен, недалеко то время, когда это произойдёт. Если вдуматься, удачный снимок дикого животного намного ценнее охотничьего трофея.

Фотография, в отличие от убитого зверя, – долгоиграющий трофей. Столько неповторимых, уникальных моментов из жизни дикой природы можно запечатлеть и сохранить для потомков!

Не представляю, как можно убивать животных просто так, ради получения сомнительного удовольствия от убийства и возможности сфотографироваться на груде тел. При этом такие «охотники» добывают зверя без риска для себя, на вездеходах и снегоходах, расстреливая в упор  либо издалека через оптический прицел.

Тогда как у зверя из оружия только когти и зубы. Для этих людей охота – это развлечение. Они получают удовольствие от убийства. Я считаю, они просто моральные уроды.

А на фотоохоте все живы, никто не погибает, и в то же время тот же азарт, те же эмоции, так как всё подчинено одному: суметь подкрасться, поймать в прицел и сделать тот единственный уникальный кадр о тайной жизни животных, о которой мы мало что знаем. Такая охота требует ещё большей выдержки и терпения.

У меня дома уже целая энциклопедия. И все герои, слава Богу, живы. Смотришь на них, и настроение поднимается, а от окровавленной груды убитых лишь слёзы наворачиваются.

Птиц я тоже люблю снимать и даже научился по записям так имитировать голоса некоторых, что они откликаются и подлетают.

Их особенно интересно снимать весной. В этом году хорошо пополнил коллекцию. Будете в Энкридже покажу.

 

 ***

 

К зиме Корней познакомился со многими жителями посёлка и уже знал достаточное количество слов для общения.

Имевшееся поначалу у жителей посёлка настороженное отношение к нему исчезло. Прибавляло уважение и то, что он, одноногий, рыбачит, ходит в тайгу и делает всё наравне со здоровыми мужчинами.

Корнею и самому было легко среди этих простых и скромных людей. Им, в отличие от белых, никогда не приходило в голову думать одно, говорить другое, а делать третье.

Сближало и то, что алеуты исповедуют православие. Вначале он был удивлён тому, что алеуты приняли, казалось бы, не свойственную их культуре веру. Но, ближе узнавая их, он убедился, что они изначально добрые, отзывчивые и терпеливые.

Корней при каждом удобном случае расспрашивал у местных о старообрядцах. Некоторые что-то слышали, но, будучи людьми оседлыми, не имели представления о местах их проживания. Дэн же при встрече каждый раз уверял, что делает всё, чтобы разузнать, но пока порадовать нечем. Это огорчало Корнея, но надежды он не терял.

 

 ***

Когда ход лосося завершился, алеуты переключились на промысел пролётной птицы, останавливающейся ночевать на островках в дельте реки. Открыли осенний лёт утки. На них охотились мало. Все ждали, когда пойдут гуси. Первые стаи шли высоко. Останавливаясь, видимо, на морских островах. В осенней тишине было хорошо слышно, как их сильные крылья разрезают воздух.

С приближением ледостава стаи пошли одна за другой. Перед посадкой эти крупные, жирные птицы летели так низко, что казалось, их можно сбить палкой. Широкое устье речки с «островками» наносов служило для них идеальным местом отдыха перед броском к зимним «квартирам». Перед восходом солнца дельта наполнялась гомоном отдохнувших за ночь птиц. Самыми шумливыми были казарки.

Алеуты, затаившись в заранее сооружённых шалашиках, брали их десятками.

Когда лёт закончился, Корней продолжал ходить в свой шалашик, но теперь на рыбалку. Пологий берег речки густо порос тальником. Спустившись по прорубленной в его зарослях тропке к заводи, увидел пару гусей. «Странно, все улетели, а что же эта парочка?» Тут он заметил, что у гусака безвольно свисает правое крыло. Преданная гусыня плавала рядом. При появлении человека она развела огромные серо-белые крылья и, вытянув шею, угрожающе зашипела.

– Ого, какая грозная защитница!

Потихонечку отступив, Корней пошёл домой за едой.

Вернувшись на берег, постучал ложкой по котелку и, выложив кусочки хлеба прямо на воду, отошёл, решив, что пока будет их подкармливать. Первые дни птицы при его появлении отплывали и, пока он не скрывался из виду, к плавающему хлебу не приближались. На четвёртый осторожно подплыли, а через неделю уже ели прямо из рук.

Морозы крепчали. По речке, издавая тихое шуршание, плыл мелкий лёд и напитанные водой комки снега. Все знали, что Корней кормит больного гусака, и приберегали для него кусочки хлеба и остатки каши.

Когда льдом затянуло почти всю заводь, Корней договорился, что Нункан погуляет с Алисой пару часов. Спустившись к речке, Корней не стал выкладывать хлеб, а, постукивая по котелку, медленно пошёл к дому. Понятливые гуси важно зашагали за ним.

Открыв дверь в сарай, поставил котелок на пол. Гуси не заставили себя ждать. Хватило трёх дней, чтобы они освоились. Теперь гусей они с Валентиной кормили по очереди. Гусыня быстро привязалась к хозяйке и, поев, выражала свою благодарность, укладывая голову Валентине на колени.

Наконец гусак позволил Корнею осмотреть крыло. Осторожно прощупав, он понял, что крыло не сломано, а вывихнуто.

Одному вправлять было неудобно, и он позвал Валентину. Гусь, понимая, что ему хотят добра, стоически перенёс болезненную процедуру. Гусыня всё это время ходила вокруг них кругами и обеспокоенно гоготала.

 

 ***

В один из дней, распутывая топанину зайцев у поваленной осины, куда зверьки приходили полакомиться горьковатой корой, Корней увидел, что к нему по лесу, не таясь, бежит лиса.

Медно-рыжее веретено, сияя на солнце, ярким пятном выделялось на снегу. Пышный хвост с белым кончиком словно летел следом.

– Ух ты! Златогрудка! Красавица! Узнала, что ли? – просиял Корней.

Лиса, выражая свою приязнь, лизнула руку и, как кошка, заюлила между ног. А когда он пошёл, затрусила рядом, ставя задние лапы так, чтобы они попадали в след передних с точностью до коготков.

Но, дойдя до белой ленты реки, свернула и, с восхитительной лёгкостью прыгая по снежному покрову, исчезла в пихтаче. Там между стволов ждал верный кавалер.

«Ишь ты! Привела его меня показать», – улыбнулся Корней. (Лисы – верные партнёры. Их союз на всю жизнь.)

– До встречи! Заглядывайте! – крикнул вдогонку растроганный Корней.

На сей раз Златогрудка не обернулась.

 

 ***

 

Гуси прожили всю зиму в сарае вместе с хозяйскими курами.

Когда талые воды начали подтачивать снизу сугробы, а деревья, наполняясь живительными соками земли, загустели, гусыня снесла три больших яйца и села их высиживать.

К возвращению перелётной гусиной стаи на излюбленную протоку у них уже вылупились гусята. Гордые родители повели свой выводок к воде знакомиться с роднёй и заводью. Стая встретила их восторженным гомоном. Перелётные лишь яйца начали откладывать, а у этих уже три гусёнка бодро ковыляют. Ни Корней, ни Валентина не ожидали, что семейка вернётся, но к вечеру они были во дворе. Только на третий день остались ночевать со стаей.

 

 ***

 

Летом 1966 года Алекс с Джеральдом – ведущим программы «Неизвестная Аляска», как и было запланировано, вылетели на съёмку документального фильма о первой общине старообрядцев на Аляске в районе гор Чигмита.

Геликоптер больше часа нёс их над безлюдной местностью и, нырнув в широкий распадок, сел на поляне рядом с продолговатым горным озером. В него, прыгая с уступа на уступ, скатывался в клубах белой мороси ручей.

Как только киношники под оглушительный рёв двигателей выгрузились, геликоптер улетел. Люди проводили взглядом трескучую вертушку и огляделись. Перед ними была большая поляна, над которой стоял аромат цветов и мёда. Стрекотали кузнечики, гудели шмели, а пчёл сновало так много, что босиком было опасно ходить. Алекс с Джеральдом невольно замерли. Здесь, на высоте 700 метров над уровнем моря, располагалось село с необычным для этих мест названием – Русь.

По поляне к ним уже шёл, как и договаривались на сеансах радиосвязи, сам батюшка – высокий, крупный мужчина лет шестидесяти. На лице, заросшем пышной серебристой, похоже не знавшей ножниц, бородой, светились васильковые глаза. Кустистые брови нависали над ними словно козырьки от солнца. Не подавая руки, он уважительно, со словами «Здорово живёте!» поклонился, продемонстрировав загорелую плешь.

Едва успели познакомиться, как, наполняя окрестности, поплыл дивный перезвон.

– На вечерю призывает. В самый раз поспели. Пойдёмте шибче, мне там надобно быть, – поторопил приехавших отец Никандр. – Церква вон, на угоре, за соснами. Подхватив треногу, он пошёл впереди.

– А службу можно будет снять? – спросил Алекс.

– Можно, токмо с крыльца – дверь для вас оставим отворённой. Служба у нас долгая, всю снимать, пожалуй, ни к чему. Снимите, скоко надобно, и отрок, который будет с вами, проводит к матушке Степаниде. Она вас ждёт.

К небольшой шатровой церкви, крытой засеребрившимися от времени осиновыми плашками, шли по хорошо натоптанной тропке, вьющейся между стоящих вразброд деревьев, люди. Степенные мужики в просторных длинных рубахах, подпоясанные разноцветными поясками[20].

Следом женщины в ярких сарафанах до пят, белых ситцевых платочках, заколотых булавкой под подбородком. На ногах мягкие кожаные обувки – индейские мокасины. Почти все с детьми, аккуратно одетыми мальчиками и девочками разного возраста.

За церковью погост с восьмиконечными крестами, прикрытыми плашками, как крышей.

Алекс быстро расчехлил камеру и начал снимать, не дожидаясь начала службы.

Простые, понятные слова проповеди отца Никандра глубоко проникали в сердца людей. Удивительно было наблюдать, как прямо на глазах светлели и преображались их лица. Молитвы пели хором. Время от времени молящиеся ловко бросали перед собой небольшие квадратные подушечки и, быстро встав на колени, клали земные поклоны. В общем песнопении звучала такая всеобъемлющая любовь к Богу, что даже у Алекса душа затрепетала.

 Через полчаса, хотя служба продолжалась, Джеральд кивнул Алексу –заканчиваем!

 ***

 

Изба батюшки была сложена из таких толстых брёвен, что Алекс невольно подумал: «Как же их наверх поднимали?»

Во дворе, под навесом, забитом поленницами дров, стояли вездеход, небольшой трактор и приспособления для разных работ.

Встретила киношников высокая, дородная, под стать мужу, женщина в туго повязанном сером платке. Она, похоже, давно ждала: на столе под берёзой пыхтел самовар, стояла миска с мёдом, крынка с молоком, берестяная плетёнка с кедровыми орешками.

Хозяйка показала, где висит рукомойник, а сама зашла в дом. Оттуда почти сразу вышла девушка лет пятнадцати-шестнадцати с полотенцем в руках. Проходя мимо гостей, молча поклонилась и повесила полотенце на сучок у рукомойника. Сходив ещё раз в дом, принесла гостевую посуду.

Поражённые её красотой, Джеральд с Алексом стояли, не шевелясь, словно боялись вспугнуть это видение. Они никак не ожидали встретить в эдакой глухомани такую неземную красоту.

– До чего хороша! Вот кому-то повезёт! – прошептал оцепеневший Алекс.

– Отомрите! – со смехом произнесла хозяйка. – Похоже, внучка околдовала?

На столе уже стоял горячий каравай с румяной корочкой.

– О, Боже, что за запах?! Я и не предполагал, что хлеб может так вкусно пахнуть! – воскликнул, шумно втягивая носом воздух, Джеральд.

– Погодьте чуток! Сразу с печи исти нельзя, надо штобы дозрел. Пока кедровых орешков отведайте.

Через минут пять Степанида, налив в кружки гостям молока, отломила[21] каждому по духовитой краюхе.

– Почаёвничаем, а как батюшка службу справит, отобедаем… Хлебушек-то в мёд макайте, – добавила она, присев на край лавки.

Пока гости наслаждались хлебом, на лавку коричневой молнией взлетел бурундучок.

– Хлебушек учуял, – улыбнулась хозяйка и, раскрошив кусок горбушки, положила перед ним. Тот, быстро-быстро распихав угощение за щёчки, исчез так же мгновенно, как и появился. А на обомшелом пне, откуда не возьмись, стоял столбиком второй.

– О! Борька, и ты тут. Ну, как же без тебя! Чичас покормлю, – засмеялась Степанида, поднимаясь с лавки.

 

Борька по-прежнему стоял столбиком, не сводя глаз с пришельцев. Решив, что опасности нет, принялся крошечными, словно игрушечными лапками ловко набивать свои щёчки. Те постепенно надувались, превращаясь в пушистые бежевые шарики.

– Какие милые и шустрые у вас друзья, – заулыбались гости.

– Ангела за трапезой! Смотрю, не скучаете, – пророкотал подошедший наставник, поправляя тканный поясок.

– Отец Никандр, знаете, когда я слушал ваше пение, мне казалось, что я становлюсь невесомым и душа взлетает высоко-высоко. Даже подумал – как жаль, что в городе не почувствуешь такое, – признался Алекс.

– То подлинно! Наши молитвы вельми проникновенны, да и певчие наши зело голосистые. Я и сам, как службу справлю, дак вроде в раю побываю… Ну што, матушка, чем потчевать будешь?

– Скоро комар с мошкой, мабуть, в избу перейдём?

– И то верно, оне побалакать не дадут… Там и историю нашу обскажу, а с утра по дворам пойдём.

Никандр направился твёрдым, во всю ступню, шагом к крыльцу. Киношники, прихватив аппаратуру, поспешили следом.

В полутьме сеней их встретил букет запахов.

– Чем это так вкусно пахнет?

– Видите низки сушёных грибов и пучки трав? Вот ими и пахнет.

– А зачем вы грибы сушите? Почему сразу не едите?

– Как не едим, едим! А это про запас, на зиму. Какие-то солим, какие-то сушим, а зимой из них суп варим. В тутошних лесах грибов хоть косой коси, грех не брать. По правде сказать, дивлюсь, что мериканцы столь полезные продукты не едят… Как я уразумел, у вас цель узнать, как мы, живя стоко лет в полном уединении, выживаем. Тут, одначе, должен поправить – не выживаем, а живём в полном достатке. И вы в этом сами убедитесь.

– Да, вы правильно поняли.

– Ну так смотрите, – Никандр открыл дверь в клеть[22]. – Туточки запасы нашей ествы. Такое имеется в каждом доме.

Джеральд вытаращил глаза: небольшое помещение было заставлено бочками, кадками разных размеров, ларями.

– Тута брусёна мочёная, тута грузди солёные с прошлого году, тута рыжики нонешние. В углу лари большие видите? То для зерна, круп, муки.

– А зачем они железом оббиты? – удивился Джеральд.

– Так ить мыши бесчинствуют.

В сенях на стенах рыбацкое, промысловое снаряжение.

Ближе к двери бадьи бондарной работы на деревянных обручах, прикрытые деревянными крышками.

– А эти бочонки почему стоят не в клети?

– В них вода. Не бегать же хозяйке без конца на реку. А так она дверь отворит и наберёт. А крышками прикрыты от мусора.

 В избе Джеральда поразила огромная, занимающая четверть дома, белёная печь, разрисованная яркими пышными цветами.

– Зачем такая большая печь? Столько места занимает!

– Так ить как без такой! Мы не только в ней хлеба печём, еству готовим, в холода и спим на ней, и лечимся. Чтобы понять, о чём я говорю, полезай.

Джеральд забрался на печь и прилёг.

– О, Боже, какое приятное тепло!

Спустившись на приступок, он принялся разглядывать цветы, которыми были разрисованы бока этой чудо-печи.

– А это уж просто для красоты. Наши бабы любят, штоб красно было.

– Алекс, сними это тоже… А вот этот широкий деревянный помост от печи до стены зачем?

– Это полати. В холодное время на них спим. Может, слышали поговорку «Нет перины, нет кровати, да мягки у нас полати». Летом на них сушим лук, горох. Забраться на полати можно токо с печи. Поэтому о человеке, похвалявшемся, что он бывал в дальних краях, мы говорим «съездил с печи на полати на хлебной лопате».

Хозяйка тем временем хлопотала у кухонного столика. Под ним полки, задёрнутые цветными занавесками для крупной посуды. На стене полка для мелкой. На полу у печи ведёрный самовар, соединённый с печным дымоходом г-образной трубой.

В красном углу божница с древними, местами пострадавшими от времени ликами Спаса Нерукотворного, Божьей Матери и Георгия Победоносца, поражающего копьём змея. Ещё какие-то маленькие иконы, которые издалека было не разглядеть. Оклады из потемневшей меди или конфетной фольги.

Перед ними теплится лампадка и висит голубок, искусно сплетённый из соломки, символизирующий Святого Духа. На деревянном колышке лестовки[23]. Слева у стены шкаф.

– Тут наше главное богатство – книги.

Никандр открыл дверку. Вместе с большими, старинными, обтянутыми тёмной кожей, стояли в ряд и современные[24].

Под образами большой обеденный стол.

За ним по двум стенам сходятся в угол широкие, чтобы на них можно было при необходимости и спать, деревянные лавки, застеленные домоткаными ковриками. Пол, оттёртый песком добела, покрыт пёстрыми дорожками.

У окна небольшой ткацкий станок.

Джеральд удивлённо вскинул брови:

– Это для половиков да ковриков. Полотно для одёжи мы уж давно не ткём, покупаем.

На окнах занавески. На подоконниках горшки с геранью.

– Отец Никандр, устройство дома мы засняли. Теперь нужно записать интервью с вами.

– Погодь, прежде отобедаем! – широким жестом пригласил хозяин киношников к столу. – Чем богаты, тем и рады.

Угощение было простым: варёные яйца, квашеная капуста, солёные грибы, отварной картофель, ржаной хлеб, молоко.

В центре стола стояла искусно расписная деревянная уточка.

Никандр, предваряя вопросы, приподнял крышку:

– Сие солонка. Такая в каждой избе есть. Без соли никак: на ней клянёмся, с ней и хлебом гостей встречаем, с ней же молодых благословляем.

Хозяйка, выдвинув ухватом из печи чугунок с щами, налила каждому полную миску.

Прежде чем приступить к еде, батюшка прочитал «Отче Наш» и, возложив с расстановкой двоеперстие, торжественно произнёс:

– Ангела за трапезой!

Заметив, что Джеральд положил руки на стол, с укоризной глянул на него:

– Мил человек, стол – это Божий престол, на него руки возлагать всё равно, что себя с Господом равнять. На него можно токо на края опираться.

– Прошу прощения, не знал, – смущённо пробормотал режиссёр.

– Да вы едайте, едайте, а то буду думать, што плохо сготовила. В городе такого не отведать. Здесь всё природное, – приговаривала Степанида, стараясь смягчить возникшую неловкость.

– Представляете, я впервые ем русский суп. Оказывается, очень вкусно.

– Токмо энто не суп, а щи – самая што ни на есть русская ества, – пояснила довольная Степанида.– А вкусно потому, што в печи томим.

– Мне русская кухня знакома, и щи приходилось пробовать, но таких отродясь не ел, – подтвердил Алекс.

По завершении трапезы Джеральд достал блокнот с приготовленными вопросами, а Алекс включил микрофон и камеру. Никандр, готовясь к съёмке, разгладил густую, с проседью бороду и взялся перебирать кожаную лестовку.

В этот момент в горницу зашёл, не обращая ни на кого внимания, кот. Подойдя к Степаниде, он требовательно замяукал. Та, раскрошив яйцо, стала кормить любимца.

– Вот-вот! Всегда так! Самое лучшее коту. Что с ней поделаешь, любит всякую животинку.

– Видели, видели, дикие бурундуки и те её признают. Они прям ручные.

– Ну што? Снимаем?

Отец Никандр кивнул.

– Алекс, начали!

– Мы в заповеднике русской старины – в деревне Русь в доме священника старейшей на Аляске старообрядческой общины. В этом году у неё юбилей – 150 лет как первые жители этого поселения прибыли на Аляску.

Отец Никандр, расскажите, как ваша община оказалась здесь?

– История долгая. Начало её с 1816 года, тогда в нашу деревню в Пензенской губернии приехали представители РАК, Русско-Американской компании и стали уговаривать переселиться за счёт компании на Аляску. Дело в том, что доставка зерна из России на Аляску обходилась для них дорого, да и шла с перебоями. Обещали дать земли, скока смогут обработать. Прослышали, што наши в хлебопашестве знают толк.

Решали соборно. На отъезд согласились, потому как притеснения на древлеправославную веру опять усугубились.

Сюды прибыли через многие моря-окианы в июле 1817 года.

Компания не обманула, земли дали плодородные, защищённые от северных ветров горами. Баранов[25] – Верховный правитель Аляски, потому так расщедрился, што в иной год от голода людей больше теряли, чем от стычек с индейцами. Ишо на десять лет от податей освободил – знал, што старообрядцы – народ работный и честный, со временем вдвое вернут.

Чего не жить? Налогов нет. Воля. Земли много. Укореняйся, хозяйствуй, расти хлеб. Травостои обильные, для лошадей и скотины кормов вдосталь.

Первые года жили в полуземлянках. Одначе бани сразу срубили и Баранова не подвели. Зерно, сколь полагалось, сдавали, и себе на жисть довольно оставалось. Даже индейцам перепадало для дружбы.

По первости ростили токмо озимую рожь, немного овса для лошадей. Со временем добавили лён с коноплёй на волокно.

 Мой прадед Ипполит, Царствие ему Небесное, восстановил со слов старожильцев начальную историю общины и записывал всё важное, што происходило до самой его смерти в 1898 году. Отец продолжил. Теперича мой черёд. Вот уедете, сяду и запишу: «Приезжали 17 июля из самого Энкриджа Джеральд с Алексом делать с нас кино», – улыбнулся Никандр.

– А почему так странно назвали поселение?

– Такое название дали осмысленно. Ведь в ранешные времена Россию и величали Русью. Это означало «светлое место». Мы и поныне так всё светлое зовём: русый парень, русая рожь, русак.

– Выходит, Русь – это страна света? – спросил Джеральд.

– То истина… По тем записям боле всего народу в Руси было в 1899-м – триста двадцать семь душ. Ныне дымов поболее, а вот народу поменее. В те времена большие семьи были. И все под одним кровом. Ноне много детей иметь не хотят. Да и молодые обособиться стремятся. Вот с нами токмо младшой с семьёй остались. Оне пока у сватов, штобы нас не отвлекать. Вот и получается, дымов-то вроде больше, а людей меньше.

Одначе вернёмся к нашим первопоселенцам. Жили оне хорошо, мирно. Радовались: земли вдоволь, власть не обижает. Думали, тако и будут жить, славя Господа. Но, как токмо Аляску продали, индейцы тотчас норки задрали.

Самих мериканов в ту пору здеся мало обреталось. Индейцы властвовали. Оне стали требовать освободить долину – мол, эта земля исстари иха. Взамен предлагали неудобья в горах.

Наши воспротивились, так оне ночью при ветре запалили несколько изб. Одна сгорела дотла, остальные сумели отстоять – вовремя заметили. Поняли, што индейцы всяко не отстанут, а защиты искать негде. Кабы то были уступчивые алеуты али эскимосы, сговорились бы. Оне народ покладистый. С колошами[26] никак. Улыбаются, а по глазам видно, што с трудом терпят.

Возвращаться в Рассею вместе со всеми не решились – знали, как к старообрядцам власть относится. Начали переговоры с индейцами: мол, признаём ваше справедливое желание вернуть свою землю, но и нас поймите – трудно бросать и по новой строиться. Оне упёрлись: уходите, и всё, угрожать опять стали! Деваться некуда – скрепя сердцем уступили. Зато их вождь бумагу дал на вечное пользование новых земель и повозки предоставил, лишь бы скорее ушли.

Приехали, а тут сплошь тайга, неудобь. Это сичас лепота, а тоды дичь непроходимая. И опять сызнова валить лес для изб, поднимать новины. Земля вся в каменьях, лемеха каждые два круга отбивать приходилось. Звон над пашней цельными днями стоял.

Урожай в два раза хужее прежнего. На третий год ишо жуткий недород случился. Выжить помогли бизоны. Оне на вроде коров, токмо поздоровше и спереди дюже волосатые.

– Видел. Громадины!

– Оне были и ества, и одёжа. Это чичас их стрелять не можно, а в ту пору запрета не было.

Окромя постройки изб немало времени и сил отнимала заготовка дров. А требовалось куда как много: печи зимой топились беспрерывно, вторых рам-то попервости не было. Спасибо Господу – не оставлял нас. Даже в нонешнюю землетряску уберег.

– Вы имеете в виду Великое землетрясение 1964 года?

– Да, тогда повсеместно изрядная поруха случилась, а у нас токмо в паре изб двери заклинило. Господь за радение охранил.

В окно настойчиво постучали.

– О! Нагулялась?! – прошептала обрадованная Степанида, отворяя форточку.

В неё влетела птичка в красноватой манишке и юркнула за иконы.

– Ещё один жилец? – улыбнулся Джеральд.

Никандр только махнул рукой, а Степанида просияла:

– Конопляночка. Залетает иногда подкормиться.

– У неё всё так – «иногда». Хорошо хоть медведь «иногда» не заглядывает подкрепиться.

– Отец Никандр, объясните, как вам в такой глуши удаётся жить в достатке?

– Тута всё просто – за каждое дело берёмся подумавши и токмо с Божьего благословения. Работаем без утыху, ибо праздность – главный враг человека. Для нас труд – такое же естественное состояние, как еда, сон. Не принято за стол садиться, не поработавши до пота.

Што станет с рекой, коли она перестанет течь. Вода зазеленеет, покроется ряской, берега зарастут, соединятся. Так и человек: пока трудится – живёт, а сядет, сложив руки, – помрёт.

А ишо у нас нет единичного человека. На первом плане не «Я», а «Мы». Всё, как из веку: сообча и согласно. Друг перед другом нихто не чванится. Потому нет среди нас соперничества и зависти, нет первых и последних. Мы и детей сызмальства воспитываем так.

 Што важно, испокон веку блюдём правило: каждое хозяйство непреложно отдаёт десятину. Эти средства идут на обчии нужды, али кому потребна спешная помощь. Опять же на солярку для общего дизеля и тракторов, запчасти к ним.

– Понятно. Это разумно! А сами семьи деньги откуда берут?

– Дак по-разному. В каждой семье личное хозяйство. У кого козы, у кого коровы, огород почитай у всех. Хто пушнину промышляет, хто пимы катает. Хто в пихтачах и ельниках живицу собирает, хто скипидар гонит. В урожайный год зерно продаём. Вот наша семья дёготь гонит. На него большой спрос, а гнать его мало охочих. Первую дегтярную яму ишо прадед соорудил.

– А для чего эти дёготь и скипидар?

– Вот, ежели замёрз али спину сорвал, натрёшься скипидаром и на утро здоров, а вот дёготь для смазки хорош и от кровососов помогает – оне не выносят его запаха.

– А нам можно у вашего дёгтя купить?

– Вам-то пошто?

– У нас работа такая, из буша месяцами не выходим.

– Коли так, нальём. Токмо бутылки сыскать надобно, с ентим сложно.

– Отец Никандр, а золото как? Моете?

– Поначалу был грех, но побросали. Пытался и я, однакось дал отставку – худое то дело. Живёшь и не видишь, што солнце светит. Так крепко оно в ополон берёт. Душа болеть начинает. А вот соседствующие с нами копачи[27] каждый год с июня по август с лотками по ручьям золотарят.

– Вы меня, отец Никандр, простите, но не верится, что у вас всё так гладко!

– Гладким токмо лёд бывает. Случается, с кем-то приходится и расставаться.

Вот давеча одного из общины изгнали. Шибко закорыстовался. Утаивать от обчества нажитое стал. У нас ведь как – деньги нажил, обществу послужи десятиной без утайки. Так он утаивать принялся. – Тут Никандр от возмущения даже голос возвысил. – Богачество без Бога в душе – зло! – выдохнул он.

– Я заметил, народ у вас крупный, крепкий. А старики просто загляденье. Иные такие сановитые, что прямо на холст просятся. Вы молодильный секрет знаете?

– Мужики у нас и правда богатыри. Вон Силантию ужо сто третий пошёл, а он на своих ногах, в здравом уме и памяти. А секрет простой: Бога любим всем сердцем. Жизнь ведём простую, без излишеств, много трудимся, с люльки навычны токмо природное исть, бражничаем редко и в меру, токмо по праздникам, табак не признаём. Думаю, што и сотни коленопреклоненных метаний во время службы помогают держать форму. А главное, Бога любим всей силою и крепостью.

– Ваша жена немного рассказала о вашем житье-бытье. Мне, горожанину, трудно понять, как ваши женщины успевают столько всего за день сделать!

– Подлинно так! Оне у нас умелые, расторопные и чадородьем не обижены. Вот у меня пятеро. Два сына, три дщери. Друг за другом шли. А у брата Прохора семеро. Всех надобно помыть, накормить, одеть, обуть. При этом оне в страдное время и мужику не уступят. Моя на косьбе от меня не отстаёт. А деток кто молитвам учит? Опять же оне! Школа, конешно, помогает, но это уж когда подрастут. Ишо на готовку тьма времени уходит. Так ить и скотину надобно обиходить…

– Так они к вечеру, наверное, и говорить не могут?

– Что ты! Это не про наших! Как бы ни устали, вечерами по голосам поют. Да так, што душа замирает. Ежели по правде, мужицкая доля против бабьей много легше будет. По правде сказать, самому ни в разум, как их на всё хватает. Посему последнее время всякие облегчительные новины для них использовать стараемся. Воду насос качает, бельё машина стирает, даже мясо на пельмени ляктричество крутит.

– А как вы обходитесь без больниц и лекарств?

– Пошто оне? Святые отцы учили: «Лучшая защита от болезни – жизнь по заповедям Христа».

Господь для лечбы разные природные средства дал. Одначе для нас главный лекарь всё же баня. Ежели хто занемог, того сразу в парную, опосля отпаиваем травяными взварами. Глядишь – опять как огурчик. Посему, где бы ни жили, первым делом баньки ставим. Ежели не поможет, зовём ведунью. У неё на всякую немочь своя молитва. Побормочет, побормочет, и хвороба уходит.

 

– Я смотрю, у всех мужчин бороды. Особенно роскошные у стариков. У вас мода такая?

– Мода ни при чём. Спаситель с бородой, и мы тоже.

– А ещё такой вопрос, вот, к примеру, человек не старообрядец, но верующий, примете его в общину?

– Сие не возбраняется. Токмо прежде тот человек должен пройти обряд переправы с полным погружением.

– А молодёжь как? Не уезжает в город? Там ведь легче жить.

– Утаивать грешно, появилась така проблема. Хоть у нас ни тв, ни радио нет, одначе контактов с миром с каждым годом больше. А там искусы на каждом шагу.

Вы удивитесь, на самом деле, самая большая проблема у нас не то, што уходят, а найти робятам невест. Брачеваться можно токмо не имеющим ни кровных, ни родства по крещению до седьмого колена. Ежели восьма степень – уже можно. Это соблюдается строго, потому как, ежели начнём до семи колен кровь смешивать, потомство будет слабым.

Куды токмо ни ездим: в Бразилию, Боливию, Россию, чаще всего в Канаду. Иной раз и алясошную сыщем. Вот племянник давеча ездил за запчастями и познакомился с доброй девицей. Она не из наших оказалась, но, слава Богу, из православных. Провели обряд переправы. Не ошиблись, вельми доброй женой оказалась.

По правде говоря, на новокрешёных нет причин жалобиться – все хорошими оказались.

– Отец Никандр, что бы вы хотели сказать нашим зрителям в заключение?

– Боле всего уделяйте внимание воспитанию детей. Если б все дети заботились о родителях так же, как родители о них, то на земле наступил бы рай. Почитайте родителей, особливо мать. Отца обидишь – с Богом можно договориться. Обидишь мать – Бог вовек не простит. И начинать воспитание надо, пока поперёк лавки лежат. Как вдоль ляжет, поздно будет.

Посему нужно, чтобы больше читали, от неуча не жди толку. Ведь книга – кладезь мудрости.

– Мне отец тоже говорил: «Больше читай, сынок. Ничто не развивает человека так, как чтение книг», – вставил, не отрываясь от камеры, Алекс.

Тут Никандр встал, вымыл под рукомойником руки, тщательно вытер их досуха и, открыв шкаф, бережно снял с полки толстый фолиант в переплёте, обтянутом потрескавшейся от старости кожей. С лицевой стороны его покрывал тиснёный узор.

– Какая древность! – воскликнул Джеральд. – Можно посмотреть? – протянул он руки.

– Ты уж не обессудь, но вам не можно, – отказал Никандр и, как бы извиняясь, добавил: – Можно смотреть токмо в моих руках… Это одна из основных для православного «Острожская Библия». Ей почти 300 лет.

– Оно и видно – истрёпана сильно.

– Так не на полке стоит, читаем же. Обратите внимание, чернила до сей поры не побледнели. А почему? В те времена, дабы чернила не выцветали, добавляли серу лиственниц… Застёжки, к сожалению, утрачены – токмо следы от них.

Сия книга ценна не токмо своей древностью, но и как руководство к праведной жизни. А по этой, – Никандр достал ещё одну, видимо, более современную книгу, – детей в школе учим. Самые главные книги имеются в каждой семье и передаются из поколения в поколение.

– Тут всё на старославянском. Прочтите хотя бы небольшой отрывок? – попросил Алекс.

– Это с удовольствием, сейчас выберу что-нибудь.

Вдохновлённый Никандр, перелистнув несколько страниц, начал с чувством читать: «Рече Отец Сынови: “Сотворим человька по образу нашему и по подобию”. И отвьща другий: “Сотворим, Отче, и преступит бо”. И паки рече: “О, единородный мой!! О, свьте мой! О, Сынь и Слове! О, сияние славы моея! Аще промышляеши созданием своим, подобает ти облещися в тлимаго человьека, подобает ти по земли ходити, апостолы восприяти, пострадати и вся совершити”».

– Красиво звучит, но не всё понятно.

Никандр поставил на место Библию и взял другую, более новую:

– Вот ещё из наставительного: «Берегись, аки от собак сквернословов. Произнося матерные слова, оскверняешь уста и теряешь здоровье. Тот же, хто дерзнет табак курить, да будет проклят. Никогда никому не завидуй. Зависть делает человека злым».

– Толково! Всё в точку.

 

Когда закончили съёмку, Алекс подошёл к батюшке:

– Отец Никандр, я недавно познакомился с человеком из Советской России, – издалека начал Алекс. – Он, как и вы, старой веры. Занятная личность. Представьте, на протезе прошёл по побережью Ледовитого океана до самого Чукотского носа. Несколько лет жил на необитаемом острове, пока алеуты случайно не обнаружили его. Он пытается найти на Аляске дочь. Знает, что община, в которой она живёт, перебралась на Аляску из Маньчжурии. Уставщиком у них Кулагин. Хочется помочь ему. Может, вы о них что слышали?

– Знаем такую. Надысь поселились на Скуэтне. Мы с ними контакты уже наладили. Связь с единоверцами вельми нужна. Я вам уже толковал, што у нас брак между родственниками и крёстными до седьмого колена запрещён. Потому зело рады, што новая община появилась. Дорогу к ним может Родион обсказать. Оне с сыном по весне туды свататься ездили, вроде сговорились. Уж и перегородку в избе для молодых сделали. Скоро, Бог даст, начнём родниться.

– Как бы поговорить с тем человеком?

– Енто завтра. Родион не убежит, а баня стынет.

 

 ***

 

Чуть в стороне от бьющего из-под камней родника приютился приземистый сруб с плоской крышей, покрытой дёрном.

– Это баня? – удивился Джеральд.

– Она самая.

– Шутите? А где труба?

– Труба пошто? Наши бани по-чёрному. Вы о такой, поди, и не слыхали.

В ней дым выходит не через трубу, а через продушину в стене. Такая баня требует меньше дров и быстрее прогревается, а сажа, покрывающая потолок и стены, всё обезвреживает. Посему в банях лечимся, и бабы в них рожают. Для такой бани главное, штоб каменка была большая... Вы пока постойте здесь, я угар удалю.

Вскоре в бане ухнуло, и из распахнувшейся двери «выстрелило» облако пара. Следом выглянул Никандр:

– Теперь в самый раз, заходьте.

Раздевшись, отец Никандр снял красивый вязаный пояс[28], взял тесёмку, висевшую на колышке, и тут же подпоясался ею.

На вопросительный взгляд гостей пояснил:

– У нас ходить без опояска не можно. Он оберегает от нечисти. Не случайно про буяна говорят «человек распоясался», имеется в виду: распустился, лишился совести. Нательный крест и пояс сопровождают нас до кончины. С ими и в домовину кладут.

 В бане Никандр вынул из ушата запаренный веник и «повалял» его на пышущей жаром каменке. В ковш с горячей водой накапал пихтового масла и плеснул на раскалённые валуны. Баня наполнилась хвойным духом.

Тела киношников обдала волна такого жара, что они, не выдержав, сползли на пол.

– Обвыкайте пока, обвыкайте! Надобно неторопко томиться. Аки пот прошибёт, пройдусь по вам веничком. Враз годков на пять омоложу. Конешно, лучше было бы поддать хлебным квасом, да забыл прихватить.

Вскоре все уже блестели от пота.

– Ох, хорошо-то как! – то и дело постанывал, лёжа на полке, Алекс, когда его принялся охаживать веником Никандр.

– Молодец, паря! Наша кровь, русская! – нахваливал он парня. – Теперича живо к роднику.

 Там Никандр окатил каждого шайкой ледяной воды. Парились в три захода, пока не истрепались веники.

Домой вернулись раскрасневшиеся и помолодевшие. В теле и голове чувствовалась удивительная лёгкость.

В избе пили, обливаясь потом, чай с мёдом. Потели так, что пришлось переодевать рубахи.

Перед сном Алекс с Джеральдом, выйдя во двор, залюбовались звёздами. Тут их было в разы больше, чем в городе.

 С утра пошли по дворам, обнесённым пряслом из жердей. От добротно срубленных изб веяло древностью и основательностью.

Посреди тропы развалился мордастый волкодав. Чуть приоткрыв глаза, он поглядел на приближающихся людей. Увидев незнакомцев, приподнял голову и стал внимательно наблюдать.

Не все жители селения согласились впускать в дом чужих, да ещё с камерой. Поэтому обход начали со среднего брата Никандра, молчаливого здоровяка Прохора.

С летней кухни доносился вкусный запах свежеиспечённого хлеба. На столе выстроились, остывая, шестнадцать круглых караваев, только что вынутых из жаркого чрева печи.

– Зачем так много сразу печёте, зачерствеет ведь, – недоумевал Джеральд.

– Это ж не токмо для себя. Печём по очереди, сразу на несколько семей. Так сподручней. В воскресенье белый, в будни – аржаной, – ответила хозяйка.

– Умно – каждый день свежеиспеченный хлеб, – заметил Алекс.

– Отведайте, Христа ради, – хозяйка отломила гостям по горбушке и налила в гостевые кружки молока.

Отхлебнув, Алекс задумчиво произнёс:

– Какое странное молоко. У вас травы сладкие, что ли?

Хозяйка вскинула брови:

– Травы обычные, молоко козье. Оно сладкое. Неужто не пробовали?

Оно для людей пользительней. Мы коров не держим, токмо коз. Их и прокормить проще, и пух для пряжи дают, и молока довольно.

Джеральд заинтересовался красивыми резными коробочками-шкатулками на полках. Все украшены искусной резьбой: ажурные спирали, завитки, птицы, змеи, лебеди.

– Красивые коробочки! Из чего они сделаны?

– Из бересты. Мой Проша, – она кивнула на мужа, – по этой части большой умелец! Всех обеспечивает туесками, коробами, чумашками.

– Он ишо пимы белые нарядные катает. У нас в селении всяк мастер и всяк на свой манер, – с гордостью добавил Никандр.

– Можно это снять?

– Снимайте, токмо нас не надо.

 Судя по выражению лица, Алекс не разделял восторга Джеральда.

– А вам, похоже, наши берестянки не по нраву? – повернулась к нему хозяйка.

– Почему же? Туески красивые, только деревья жалко. Это ж сколько берёз погублено!

– Почему погублено? – нахмурился Прохор. – Вовсе нет! Бересту снимаем токмо со взрослых деревьев в июне. В это время дереву вреда нет.

 

 Когда киношники вышли на улицу, их обступила русоволосая ребятня. Серые и голубые смышлёные глазки смотрели на гостей, как на заморское чудо. Они впервые видели кинокамеру, треногу, светильники, микрофон, обтянутый мехом. Вопросы посыпались, как из рога изобилия:

– Для чего это?..

– А это для чего?..

– А это как работает?

Почти час корреспонденты отвечали любознательной детворе.

Наконец Никандр не выдержал:

– Ребят, всё, всё, доста! У гостей ишо много работы.

 

У изб на лавочках сидели бородатые старики в праздничных косоворотках – знали, что гости будут. Перед домами – образцовый порядок. Женщин не видно. Только в окнах иной раз мелькнёт силуэт.

Попытки Джеральда вызвать кого-нибудь из них на разговор не увенчались успехом. Всех пугала камера.

 

Прошли многие годы со дня основания, но селение каким было 150 лет назад, таким и осталось. Этот уникальный оазис поддерживался Верой и непоколебимыми порядками, нарушить которые было всё равно, что предать Господа.

– Вот наша школа, – с гордостью указал Никандр на избу возле церкви, – када я учился, в церковной боковушке сидели. Тесно было. Сейчас простор. Раньше учили токмо Закону Божьему, читать да писать, а ноне добавили природоведение, мериканский язык – деваться некуда, на Аляске живём, без знания языка никак.

Стараемся, штобы дети как можно больше читали и мыслили. Знали не токмо Закон Божий, но и литературу. Специально выписываем учебники и книги на русском. А вот зловредный ящик и радио у нас под запретом.

– Как же тогда согласились сниматься? Показывать ведь будем как раз по этому самому «зловредному ящику».

– Так тут свой расчёт: покажите нашу жизнь, мабуть, ишо хто из православных к нам подтянется и спасётся.

– Отец Никандр, а у вас самого не возникало желания вернуться в Россию? Там, говорят, староверов сейчас не притесняют.

– Господь с тобой! Нешто от добра добра ищут? Мы ведь много поколений здесь. Для нас родина – Аляска. Оборони Бог, отеческие могилы оставить! Мы, конечно, интересуемся, што происходит в России, радуемся и гордимся всему хорошему. В душе-то всё одно русские!..

Школу посмотрели, теперича можно и к Родиону. Оне с сыном на отшибе живут. Жена при родах померла, он так боле и не женился. Ростил сына один. А Захар у нас – головной механик. Годами молод, да ум столетен. Какой хошь механизм наладит!

Среди берёз показалась большая изба. Перед ней на лужайке под присмотром курицы носились туда-сюда цыплята. Там же, на выбеленном солнцем бревне стоял, по-хозяйски оглядывая двор, петух. На отшибе с десяток колод. Оттуда доносился пчелиный гул.

Под большим навесом, примыкавшим к глухой стене дома, сидел мужик и что-то сосредоточенно тесал небольшим топориком. Лицо наполовину скрыто окладистой, уже тронутой сединой бородой; голова стрижена под горшок.

Вкусно пахло смоляной щепой, на верстаке лежали всякие столярные инструменты: тесло, скобель, долото, коловорот, струбцина.

У верстака, стоя к подошедшим спиной, разбирал что-то похожее на насос крупный долговязый парень. Его рыжая борода отливала на солнце золотом. У него, как и у отца, лицо было наполовину скрыто курчавой бородой.

Это и были Родион с сыном Захаром.

Увидев отца Никандра, они поклонились, настороженно глядя на чужаков с мудрёной аппаратурой.

– Бог в помощь! Доброго здоровья! Как дела? – поприветствовал их Никандр.

– Спаси Христос, справляемся! Не ждали гостей, – хрипловатым басом прогудел хозяин.

– Да мы не в гости, по делу. Одному нашему единоверцу дорогу в Маньчжурский скит надобно обсказать.

Хозяин с сомнением оглядел пришедших:

– Штой-то не похожи оне на единоверцев.

– Здравствуйте, Родион. Сейчас всё объясню, – вступил в разговор Алекс. – В прошлом году я познакомился в алеутском посёлке с одним интересным человеком. Он, как и вы, русский и вашей веры. Его дочь с общиной из Маньчжурии переехала на Аляску. Он ищет её. Говорят, вы знаете, где та община находится.

– Родион, не сумлевайся, тот человек вельми достойный. Ему надобно помочь.

– Та ли, не та община, мне неведомо, одно сказать могу: оне настоящие кержаки, крепко отеческой веры держатся. Наставником у них Иван Кулагин.

– Немыслимо! Всё сходится! Дочь этого человека по мужу Кулагина… Как к ним добраться? Можете схему нарисовать?

– Пошто нельзя? Можно, – с невозмутимой медлительностью ответил Родион.

– Спаси Христос! Вот дядя Корней обрадуется!

 

 ***

Прощаясь с отцом Никандром, Джеральд с Алексом от всей души благодарили его за радушный приём:

– У вас здесь так хорошо, что и уезжать не хочется. Признаюсь, когда собирались, думали: «Глушь дикая, бородачи, а тут рай, и люди грамотные, и так разумно всё устроено. Впервые вижу такой порядок и согласие».

– Ваша община пример того, как надо жить, спасибо вам за всё. Приезжайте в Энкридж, покажем фильм про вас.

– Спаси Христос! Но вряд ли.

Никандр достал из котомки два туеска с мёдом и две бутылки с дёгтем:

– У нас не водится гостей без поклона отпускать. Мёд, правда прошлогодний, нонешний опосля Медового Спаса, а вот дёготь свежий, на днях качали.

После этого Никандр троекратно осенил гостей крестом.

– Спаси Христос, оставайтесь с Богом, – поблагодарили гости на старообрядческий манер.

Улетали киношники довольные: отснятый материал обещал быть не только интересным, но и кассовым. Алекс же был доволен вдвойне – наконец-то поможет Корнею!

После отъезда гостей в домах и бане тщательно вымыли полы, протёрли дверные ручки и прокипятили гостевую посуду.

 

 ***

 

В тот памятный день Корней проснулся с предчувствием чего-то радостного, хорошего. Весь день у него было прекрасное настроение. Он шутил, рассказывал Керуку смешные истории из своего детства, всё у него получалось легко и быстро.

Вернувшийся вечером Нункан принёс ему письмо от Алекса. В нём он сообщал, что в общине, где они снимали фильм, не только знают про «маньчжурцев», но и бывали у них. Наставником там Кулагин. В письме лежала нарисованная от руки карта, на которой отмечено месторасположение этой общины на реке Суэтне.

Корней на радостях так стиснул Нункана, что у того рёбра затрещали.

Он был готов прямо сейчас мчаться к дочери.

– Господи, неужто это правда и я вскорости увижусь с дочерью?!

 Не находя себе места от радости, он показал письмо не только Валентине, но даже сбегал с ним к Гомде. Вернувшись, стал лихорадочно собирать вещи: мысленно Корней уже был в дороге.

Тут Нункан несколько охладил его:

– Я понимаю, вам не терпится увидеть дочь. Увидеться-то увидитесь, и рады вам будут, а вот вы сами, как себя будете чувствовать, свалившись на голову без гроша в кармане? Пишет же, что живут пока тяжеловато. На вашем месте, я бы сперва подзаработал.

Корней, хорошо представляя, как тяжело живётся на новом месте в первые годы, задумался:

– А ведь и правда, какое я имею право явиться к дочери нахлебником! Тем более что не растил её. Она-то на чужбине любой родне рада будет – одна ведь. А каково семье? Лишний рот! В самом деле, надо подзаработать. Да и на дорогу деньги нужны.

Вопрос только в том, где заработать? Лосось уже прошёл. На работу без документов не возьмут; на охоту лицензия нужна. Может, на Клондайк податься? – вслух рассуждал Корней.

– Какой Клондайк?! Это ж Канада! Враз арестуют. Потом, зачем куда-то ехать? На Кадэне, слышал, хорошо моют. Там попробуй, пока народ не набежал. Главное, это не так далеко. Надо только найти, на кого участок оформить.

– Так давай на тебя. Что намою, пополам.

– Тут я помочь не смогу. У меня паспорта нет. Документы в прошлом году подал, но пока тишина.

– Чего ж ты столько лет тянул?

– Надобности не было.

 

 На следующий день Нункан с дядей отправились в соседний посёлок за шкурами. Валентина с Керуком поехали с ними навестить семью дочери и купить кое-что по хозяйству.

Ближе к вечеру в дверь постучали.

– О, Дэн! Неужто про маньчжурцев что разузнал? – вместо приветствия сухо произнёс Корней, а сам подумал: «Чего это он? То избегал встреч, а тут вдруг сам явился».

– Занимаюсь, друг мой. Пока порадовать нечем, – развёл тот руками. – Слышал, ты в старатели хочешь податься, ищешь, на кого оформить участок[29].

– Откуда узнал? – напрягся Корней.

Дэн хохотнул:

– Не только у стен уши есть.

– Да, ищу.

– Как же так? Ищешь помощи у чужих, а про своего друга-спасителя забыл, – Дэн таки светился дружелюбием и участием. – Не получается пока помочь найти дочь, так хоть тут помогу.

– И что же ты за свою помощь хочешь?

– Всё зависит от того, как далеко это место.

– Дня два ходу.

 У Дэна загорелись глаза:

– А твои условия?

– Я мою, аренда участка, инвентарь и продукты за тобой. Намытое – пополам.

– Отлично, но с тобой будет мыть ещё Ваби – брат моей жены. Поэтому тебе треть намытого. По рукам?

– Что-то маловато. Подумать надо. Может, Нункан кого подыщет.

– Ну думай. Пока будешь ждать да советоваться, участки уйдут. А я завтра уезжаю.

В голове Корнея мелькнуло: «Чего это он так спешит, и пришёл, когда Нункана нет?»

Дэн, почувствовав, что Корней насторожился, направился к двери и небрежно, как будто сам себе, обронил:

– В конторе за участками уже очередь.

Корней занервничал: «Как быть? Одна треть – тоже неплохо. Кормёжка, снаряжение за его счёт. Не соглашусь – уедет, и не факт, что удастся с кем договориться».

Переборов сомнения, он сдался:

– Согласен.

– Пойду вставать в очередь, а ты давай собирайся. Утром выезжаем.

На участок зашли 15 июля 1969 года.

Первый старательский день выдался неприютным, промозглым. Сеющая с неба водяная пыль пропитывала всё вокруг.

Натянув непромокаемые бродни,Корней зашёл в студёный ручей и, зачерпнув лотком гальку с песком, принялся ритмично покачивать его, время от времени сливая через край поднявшийся песок и камушки.

Шорох гравия всё звонче и отчётливей. И так пока на дне лотка не осталось всё самое тяжёлое. На дне что-то поблёскивало, но это оказались чешуйки слюды.

В метрах двадцати от него усердно трудился Ваби. Правда, он не покачивал, а крутил лоток. Работали молча, ругая на чём свет стоит въедливых кровососов.

Часа через два Корней, не отрываясь от работы, окликнул напарника:

– Ваби, как у тебя?

– Ни-че-го! – отозвался тот. – А у вас?

– Одна слюда.

– У меня тоже, и комарьё замучило.

– Ваби, иди приготовь что-нибудь поесть, а я в другом месте попробую.

Искусанное комарами лицо горело. Корней надел накомарник и направился к излучине, где течение нанесло больше всего песку и гравия.

 

Четыре дня старательства не дали никакого результата. И без того флегматичный Ваби уже на третий день забросил в кусты лоток и со словами: «Что зря горбатиться, здесь все равно ничего нет», переключился на поварские дела и сон в палатке.

Корней не был бы Корнеем, если бы опустил руки. Наоборот, он с ещё большим упорством продолжал мыть. При этом, как заклинание, повторял: «Глаза боятся – руки делают. Глаза боятся – руки делают».

Монотонность работы воскресила наставление Лешака: «Как узришь чёрно-жёлтый, искристый песок, его пиритом кличут, не сумлевайся – рыжьё рядом. Тут уж не ленись».

К вечеру Корней выматывался до такой степени, что, с трудом дотащив ноги до палатки, проглатывал еду, приготовленную Ваби, тут же отключался.

Убедившись, что в самом ручье золота нет, стал копать ямы по берегам. Правда, неглубокие – глубже не позволяла мерзлота. Поднятый грунт тщательно промывал. И удача улыбнулась. В очередном шлихе оказались десятки жёлтых зёрен.

Собранный в тот день «урожай» чуть-чуть не дотянул до четырёх унций[30]. А это почти 90 долларов! Взбодренный Корней принялся копать с ещё большим рвением, невзирая на кровососов. А их было так много, что надевай накомарник или не надевай, всё равно едят поедом.

Особенно досаждала мошка. Эти твари умудрялись забираться не только в уши, нос и глаза, но и под одежду, и творить там свои вампирские дела. Иной раз их было так много, что чай приходилось пить сквозь сетку накомарника.

К вечеру появлялись кровососы пострашнее – мокрецы. Их болезненные укусы зудели дольше всего. В сетке душно и жарко. Но без неё ещё хуже. Дома на Алдане Корней для отпугивания кровососов использовал муравьиную кислоту: смоченный в воде платок отжимал и укладывал на муравейник сначала одной стороной, потом другой. Минут через пять, стряхнув муравьёв, протирал этим платком лицо, шею и руки. К сожалению, поблизости не нашлось ни одного муравейника.

Ближе к полудню припекало, и кровопийцы прятались в траве и кустах. На смену ей прилетала тяжёлая «конница»: слепни, пауты.

Во время перекусов спасал дымокур. Да и то отчасти. Постоянно меняющийся ветер вынуждал то и дело пересаживаться. Днём было довольно тепло, но после захода солнца раскрывала свои ледяные объятия вечная мерзлота и температура заметно падала.

Через два дня кожаный мешочек потяжелел ещё на три унции.

Шаг за шагом двигаясь по ручью вниз, Корней достиг границы участка. Тут забор из первой же траншеи дал хороший результат. Окрылённый старатель лихорадочно мыл до тех пор, пока не выбрал все жёлтые крупинки. В итоге в мешочке прибавилось сразу восемь унций. Но после этого как обрезало.

Тем не менее Корней не сдавался – продолжал копать и мыть. Он верил, что Господь рано или поздно вознаградит его за старание. Лицо, руки, шея опухли и зудели от укусов, но он старался не обращать на это внимания. Работал и работал.

Через месяц берега ручья уже покрывали груды породы. Казалось, здесь поработал гигантский крот, а в мешочке всё те же 15 унций.

Теперь приуныл даже Корней. А тут ещё разразилась чудовищная гроза. Огненные жгуты молний с шипением вонзались в землю прямо возле палатки. Чудо, что они остались живы!

Ночью ему приснилось, будто он стоит у Алданского монастыря на краю глубокой ямы, а внизу Лешак с лопатой. Копает и бубнит: «Глубже надо, глубже».

Проснувшись, Корней задумался: сон какой-то странный… А не подсказка ли это? Может, попробовать поглубже копать? Но как? В полуметре вечная мерзлота! А что, если попробовать кострами землю прогревать?

Натаскав вместе с Ваби в выкопанные до этого траншеи сушняка, запалил костры. Огонь поддерживал весь день, а утром принялся углублять траншею. Верхний слой выкладывал в сторону леса, а нижний – на ту, что ближе к воде.

Наполнив лоток породой со дна шурфа, Корней спустился к ручью и стал промывать её.

Желтизны в лотке с каждым сливом всё больше и больше. Вскоре в промытом остатке поблёскивали сотни лимонных крупинок. Потрясённый Корней боялся поверить: может, это тоже сон?

Осторожно потрогал мерцающие крупинки. Нет – не сон! Корней чуть не «взорвался» от распиравшей его радости! Он с трудом сдерживался, чтобы не завопить. Останавливала этот порыв боязнь привлечь внимание соседей.

Такой богатый «урожай» у него был впервые. Наконец его старание и упорство вознаграждены! Переполненный благодарностью к Лешаку, Корней прочитал молитву за упокой его души.

Следующие промывки давали не меньший, а порой и лучший «урожай». Сомнений не было: он вышел на богатую жилу. Его охватил азарт, знакомый каждому золотоискателю. Тут уж и Ваби впрягся. Словно одержимые, они работали даже после захода солнца.

Дальше пошло не жильное, а рассыпное золото. Попадались даже небольшие, с ноготь самородки.

Один из них, похожий на голову рыси, Корней сунул в карман – чтобы не ушёл фарт.

– Видишь, Ваби, зря ты участок ругал. Вон он какой добычливый! Даже представить трудно, сколько ещё мы тут добудем.

– Это ваш Бог всё устроил. Думаете, я не видел, как вы всё время ему молились?

Тут Корней опять вспомнил Лешака: «Тёмная сила в злате. Крепко держит... Знаю, что недоброе это дело, а вот как бросить?..»

Весь день в голове Корнея звучал голос Лешака: «Тёмное это дело… Тёмное это дело».

Перед сном он долго пытался сам себя оправдать, что не наживы ради моет, а для доброго дела. Но утром, как только в лотке появлялись крупинки золота, его охватывал неудержимый азарт.

Дэн, как будто почуял, что дела пошли на лад, и явился на двух лошадях с вьюками, набитыми продуктами и приспособлениями для механизации работ.

Узнав, что вышли на богатую жилу, заволновался:

 «Надо, пока никто не пронюхал, оформлять соседние участки». И, не дожидаясь обеда, уехал. Через три дня на двух соседних, ещё не занятых участках, уже стояли столбы с указанием границы и имени арендатора, а на деревьях появились таблички «Занято».

 

Корней, непонятно откуда черпая силы, копал и мыл, как заведённый. Теперь уж и Ваби не отставал. С ним вообще произошли большие перемены. Из флегматичного увальня он превратился в механическую, не знающую усталости машину. В работу он вкладывал столько сил и энергии, как будто от этого зависела его жизнь.

 Каждый вечер перед сном он развязывал один из кожаных мешочков и как зомби пересыпал золотые крупинки из одной ладони в другую. При этом в глазах у него появлялся сумасшедший блеск.

После того как Дэн оформил на себя дополнительные участки, люди сообразили: это неспроста. В течение недели наехало несколько десятков старателей и принялись ставить заявочные столбы на свободных площадях. Долина речушки превратилась в муравейник. Повсюду сновали люди. Груды отвалов день за днём росли. С участков шли волнующие сообщения – золото везде!

Корней с Ваби уже намыли 48 фунтов шлихового золота, что соответствовало 29 тысячам долларов[31].

Дэн, опасаясь ограбления, привёз двух вооружённых мордастых «племянников». Глубоко посаженные глаза, развитые надбровья и взгляды исподлобья придавали их лицам угрюмое выражение.

Как известно, страх перед опасностью пуще самой опасности: ложась спать, Дэн клал рядом с собой пятизарядный винчестер и кольт. Но спал всё равно беспокойно, прислушиваясь к каждому шороху.

Корней с удовлетворением отметил, что Дэн перестал сверять вес намытого золота с записью в тетради, и корил себя за то, что плохо думал о нём. Дэна же бесила мысль, что треть золота надо будет отдавать русскому.

«Как же от него избавиться? Договорённость у нас устная, – размышлял он, – а если и была бы в письменном виде, она не имеет юридической силы – у этого русского нет никаких документов, да и находится здесь незаконно. Почему я должен с ним делиться? Пусть спасибо скажет, что с необитаемого острова вывез».

После завтрака Дэн, глядя на Корнея водянистыми, отливающими холодной сталью глазами, в присутствии охранников решительно произнёс:

 – Слушай сюда! Ты находишься на территории Соединённых Штатов незаконно. Я не хочу, чтобы меня обвинили в укрывательстве русского шпиона. Требую немедленно покинуть мой участок! – Голос его был бесстрастным и холодным.

Стоящие рядом племянники угрожающе набычили головы. Ошарашенный Корней вытаращил глаза:

– Хорошо, раз так, давай рассчитаемся.

Губы Дэна скривились в усмешке:

– Какой расчёт? Скажи спасибо, что полицию не вызвал. Проваливай, пока я добрый!

Корней остолбенел от такой наглости. Его ноздри от возмущения раздувались.

– По договору треть намытого моя, – произнёс он сдавленным от негодования голосом.

Дэн нехорошо осклабился, в его глазах читалась циничная уверенность:

– По какому такому договору? У меня с тобой никаких договоров нет. Немедленно убирайся! Вот твоя доля! – Дэн сделал непристойное движение рукой.

Корней заскрипел зубами. Загорелое лицо побагровело, сузившиеся глаза метали огонь. Он был готов броситься на этого мерзавца, но понимал, что не успеет и с места сдвинуться, как племянники откроют огонь.

– Верно алеуты про тебя говорят: «Речист, да на руку нечист», – гневно бросил он ему в лицо. – Вещи-то могу забрать?

– Поговори ещё!.. Забирай своё рваньё и уматывай… Проследите, чтобы лишнего не прихватил, – распорядился Дэн, повернувшись к племянникам. – Да проверьте, не припрятал ли чего.

– Напрасно так с ним, – подал голос Ваби. – У него очень сильный Бог…

 

(Окончание отрывка из романа «Долгая дорога домой»)

 

 

 

 

[1] Начиная с 1946 года американцы стали сосредоточивать на Аляске большое количество военных кораблей, включая авианосцы, и были серьёзные основания ожидать воздушных атак с высадкой десанта на Чукотский полуостров. В связи с этим по решению Сталина граница была закрыта. В 1958 году жителей Наукана, расположенного на мысе Семёна Дежнёва (от него до Аляски всего 86 км), под предлогом укрупнения населённых пунктов переселили в более отдалённые от Аляски сёла Нунямо и Уэлен.

[2] Фунт – 453,6 грамма.

[3] В 1898 году из 100 тысяч, выгрузившихся в Скагуэйе, до Доусона добралось 30 тысяч. Из них лишь около 3 тысяч вернулись через пару лет на «материк» с кое-какими накоплениями за пазухой. Преумножить же капитал удалось всего нескольким десяткам.

[4] Старательский сезон на Аляске скоротечен – три месяца. За это время лоточник в среднем намывает на 25 тысяч долларов (это приблизительно 3–4 килограмма золота). Работа каторжная: впроголодь, в ледяной воде, в окружении беспощадных армад гнуса, с ночёвками в тесной палатке, но увлечённых, вернее сказать, больных золотоискательством, на Аляске, как и 100 лет назад, полно. Если в 1898 году одна тройская унция стоила 21 доллар, то на 04.01.25 – 2652 долларов за унцию. (Одна тройская унция соответствует 31,1 грамму.)

[5] Старательский участок, стоивший в 1896 году 25 канадских франков, в 1898-м стоил уже 100 тысяч франков.

[6] Из-за ценного, густого, тёплого и непромокаемого меха каланы чуть было не исчезли с лица земли. Русские, японские и американские зверобои только в девятнадцатом веке добыли около двух миллионов шкур. По мере того как численность этих животных сокращалась, росла цена на их шкуры. Если в 1758 году за одну шкурку платили 50 долларов, то в 1920-м – баснословные 1700. От полного истребления каланов спасло особое соглашение по Беринговому морю между Россией, США и Японией, подписанное в 1912 году.

[7] Назад! Назад! (англ.)

[8] Назад! Кретин! (англ.)

[9] Идти лагом – идти боком к волне.

[10]  Основные занятия у алеутов – рыбалка и промысел сивучей, моржей, тюленей.

[11] Каяк (байдарка) – длинная плоскодонная лодка с каркасом из деревянных планок, целиком обтянутых кожей. Только наверху для гребца оставлено круглое отверстие, со специальной кулиской, чтобы стянуть ремнём отверстие вокруг пояса сидящего. Бывают байдарки с 2–3 отверстиями для двух-трёх человек.

[12] Мокасины – мягкие кожаные полусапожки, не имеющие ни жёсткой подошвы, ни каблуков. Наиболее прочные из шкуры с задних ног лося или северного оленя.

[13] Алеуты красную икру не ели, выбрасывали собакам. Лишь некоторые жарили.

[14] Траппер (ловушка) англ. – охотник, промышляющий пушного зверя.

[15] Тёрка – место нереста.

[16] Согласно транскрипции правильно не Анкоридж, а Энкридж.

[17] Табанить – грести в обратном направлении.

[18] Каяк – маленькая юркая лодочка, обтянутая шкурами, с круглым отверстием для гребца.

[19] Великое Аляскинское землетрясение, силой 8,4 балла по шкале Рихтера,

 произошло в 27 марта 1964 года.

[20] Поясок – староверам во время крещения вместе с крестиком надевают и поясок. Его, как и крестик, не снимают в течение всей жизни, считая, что он связывает их с Господом и охраняет от бесов.

[21] Староверы хлеб ножом не режут, отламывают руками.

[22] Клеть – кладовка в холодной части избы.

[23] Лестовка – чётки староверов с кистью кожаных лепестков.

[24] Несмотря на гонения, старообрядческая книжность с момента раскола интенсивно пополнялась печатными и рукописными книгами.

[25] Баранов – правитель Аляски с 1790 по 1818 г.

[26] Колоши – русское название воинственных индейцев племени тлинкитов.

 

[27] Копач – старатель.

[28] Старообрядцы с момента крещения носят пояс, оберегающий человека от болезней и всего дурного. Внутренний поясок – это обычно освящённая верёвочка, наружный – вязаный или плетёный поясок с вышитыми словами молитвы или пожелания.

[29] Золотоносные территории в США поделены на участки площадью 40 акров (16 га.) Любой гражданин Америки, заплатив 250 долларов, может взять его в аренду и мыть золото. На участке разрешается ставить лёгкие постройки, но по окончании срока аренды старатель обязан вернуть всё в исходное состояние (отвалы выровнять, постройки убрать, лес, срубленный для хознужд, восстановить посадкой саженцев).

[30] В 1898 году одна тройская унция стоила 21 доллар. (Тройская унция соответствует 31,1 гр.)

[31] Это по курсу 1969 года. По курсу 2025 года это 4,76 млн долларов.