+10 °С
Облачно
Все новости
Проза
10 Февраля , 14:09

№2.2022. Гумер Каримов. Dance, Julia, dance! Рассказ

Гумер Исламович Каримов, 1947 года рождения, уроженец г. Уфы. С 1970 г. по 1975 учился на философском факультете ЛГУ, а в 1978 – окончил там же очную аспирантуру. С 2000 г. занялся литературной и издательской деятельностью: руководитель литературного объединения «Царскосельская лира», редактор журнала «Царскосельская лира».

№2.2022. Гумер Каримов. Dance, Julia, dance! Рассказ
№2.2022. Гумер Каримов. Dance, Julia, dance! Рассказ

Гумер Исламович Каримов, 1947 года рождения, уроженец г. Уфы. С 1970 г. по 1975 учился на философском факультете ЛГУ, а в 1978 – окончил там же очную аспирантуру. С 2000 г. занялся литературной и издательской деятельностью: руководитель литературного объединения «Царскосельская лира», редактор журнала «Царскосельская лира». Публиковался в журналах «Аврора», «Нева», «Бельские просторы», «Царскосельская лира» и др. Член Союза писателей Санкт-Петербурга и Союза российских писателей.

 «DANCE, JULIA, DANCE

 

…и был вечер, и мы, обнявшись, сидели у реки. Золотые блики на ней и круглая луна над горизонтом – всё напоминало знаменитую картину Куинджи.

– Жизнь, я люблю тебя[1], – тихо сказала ты.

– «Я люблю тебя, жизнь!» – громко и весело запел я.

– Тсс! – Ты приложила пальчик к моим губам. – Не ори, дай послушать…

– Ты слышишь, как она течёт?

– Как сама жизнь…

– Ого! Ты научилась слушать реку?

– А ты тоже узнал у реки секрет, что времени не существует, да, Жизнь?

Лицо Бинки озарила светлая улыбка.

– Да, – ответил я. – Ты ведь имеешь в виду, что каждое мгновение река находится повсюду – у истока и устья, у водопада, у переправы, на быстрине, в море, в горах, повсюду, каждое мгновение, и что для нее существует лишь настоящее и ни малейшей тени грядущего?

– Верно, – сказала ты. – И когда я постигла это, то посмотрела на свою жизнь, и она тоже была рекою, ничего не было, ничего не будет; все живо здесь и сейчас.

Мы были детьми… Та, с которой сидели у реки и собирались прожить большую жизнь, оставила меня, а я живу уже много лет без неё… Это она шутя называла меня Жизнью, переводя на русский язык мое имя. Ах, как давно это было!

Альбинка Райнгольф была самой маленькой в классе, да и я не гигант. Сохранилась фотография, мы на уроке физкультуры: в строю стоим где-то в хвосте. В первом классе нас посадили за первую парту. Так мы и просидели рядом четыре года начальной школы. Когда нас куда-нибудь водили, мы шли, взявшись за руки. До сих пор помню её маленькую тёплую ладошку. Альбинка была девочкой удивительной красоты. Кожа белая-белая, волосы иссиня-чёрные, заплетённые в две косы, а глаза цвета перезрелой вишни. Если и бывают в этом возрасте какие-нибудь чувства, то, наверно, у нас с ней была первая любовь. Я понял это сорок лет спустя, когда выросла моя дочь, ставшая балериной.

Смотрю на пожелтевшую фотографию. У Альбины косы тяжело лежат на её плечах. За них я её часто дёргал.

– Ещё подёргай, – просила она и смеялась. – Мама говорит: если дёргает за косы, значит, влюбился. Ты влюбился в меня?

– А ты?

– И я! Только это ничего не значит. Мама говорит, что первая любовь проходит, но не забывается.

– Ты не забудешь меня?

– Не забуду.

– Никогда?

– Никогда! А ты?

– И я.

Мы тогда ещё совсем малы были, с нетерпением ждали каникул и летом тоже не расставались, пропадая всё лето на берегу реки. И было весело, радостно от звонкой воды и журчащего её смеха. Обычно на ночь мы расходились по домам, но однажды, заигравшись, припозднились. Стемнело.

– Нам пора домой, Бинка!

– Ничего не пора. Я сказала маме, что заночую у бабушки. И ты не бойся: она скажет твоей маме, где ты.

И Альбинка повела меня к своей бабушке. Жила Фарида-апа неподалёку от реки, на косогоре, до Агидели – с крутой горы сбежать. Она бросила на чистые, крашенные охрой половицы толстый пуховый матрац, подушки и огромное одеяло. Сначала мы дурачились, дрались подушками, пока бабушка на нас не шикнула. Забравшись в чёрное тёплое логово, мы слушали, как вздыхала бабушка, лаяли на улице собаки, как засыпал мир. Всё теснее прижимались друг к другу, ещё не понимая тайны законов этого тяготения.

– Мы делаем что-то нехорошее? – Альбинка жарко дышала мне в ухо и, не дожидаясь моего ответа: – Ты меня любишь?

Ах, Альбинка! Я помню! Помню ту сказочную ночь… И нашу реку. Она ещё часто будет с нами.

Знаменитая танцовщица Башкирского театра оперы и балета, народная артистка СССР, дочь революционера и героя Гражданской войны Тамара Шагитовна Худайбердина, знавшая мою маму, оттанцевав своё, стала преподавать. Однажды она пришла в школу и отобрала нас с Альбинкой в танцевальную группу. Так мы с ней стали партнёрами по танцам. Но до Альбины, влюбленной в хореографию, мне далеко. Она без умолку говорила только об этом, а я, как мальчишка, больше любил футбол, однако она и меня заражала своим увлечением танцами.

– У тебя такой высокий прыжок! – Альбина восхищённо таращила на меня глаза, когда я плюхался рядом с ней после упражнений. – Ты качайся, будешь сильным. Я хочу, чтобы ты подбрасывал меня высоко-высоко!

Особенно нам нравилось выступать: на концертах и смотрах наша пара неизменно вызывала овации, и успех немного кружил нам головы.

Однажды руководительница танцев пришла к маме: «Соня, твоего сына надо отправить учиться в Ленинград в хореографическое училище Вагановой. Он у тебя талантливый». А мама испугалась: «Ты с ума сошла? Как я могу отправить маленького ребёнка одного в Ленинград?»

Пройдёт много лет, я всё равно уеду учиться в Ленинград, правда, в университет, но судьбе будет угодно, чтобы дочь по моему настоянию поступила и закончила Академию русского балета имени Вагановой.

А тогда нас, конечно, никто таких маленьких в Ленинград не отпустил, мы продолжали заниматься танцами и вскоре вообще перестали расставаться надолго. Ходили друг к другу, вместе делали уроки, то у неё, то у нас. По воскресеньям ходили в кино и однажды там, в темном зале, впервые поцеловались.

Из кинотеатра пошли к ней, родителей дома не оказалось. Сидели в большой комнате на диване, слушали музыку и разговаривали. У Альбинки был набор пластинок и радиола «Урал». Она поочерёдно ставила Утёсова, Нечаева, Лемешева, Шульженко.

Клавдия Ивановна была у неё любимой певицей.

– Знаешь, я иногда думаю про то, как вырасту, выйду замуж и сколько детей у меня будет.

Она сидела на диване, поджав под себя ноги, это была её любимая поза, в своей тёмной юбке с голубыми ромбиками и в голубом свитере, который часто надевала. Он удивительно шел к её волосам. И мне она такая нравилась больше всего на свете. Альбинка это чувствовала. Впрочем, вряд ли тогда я мог бы что-то сказать.

– А ты задумывался об этом?

Девочка водила пальчиком по подолу, обводя свои ромбики. Я заворожённо следил за её рукой и медленно соображал, что ответить. Чтоб в этом возрасте думать о таких вещах – такое мне и в голову не приходило!

Я неопределённо пожал плечами:

– Я думаю иногда, чем бы я стал заниматься, когда вырасту, – сказал я. – Кем я буду? Когда отец брал меня иногда с собой, уезжая далеко в командировку, мне нравилось видеть отца за рулём грузовика, и я мечтал тоже стать шофёром. Но теперь я хотел бы летать… А ведь ты права, взрослые люди женятся! Но я, правда, об этом не думал.

– А я часто об этом думаю.

– И сколько детей ты хочешь иметь?

– Я хочу мальчика и девочку. И чтоб мальчик был старшим и опекал сестрёнку.

– А я один сын в семье, и у меня три сестры. Самая маленькая – Надя, я опекаю её.

– Ей повезло, что у неё есть брат. А у меня только старшая сестра, но мы с ней не очень ладим: у неё свои заботы. Я бы тоже хотела иметь старшего брата.

Альбинка умолкла, приблизила своё лицо.

– Поцелуй меня.

Мы долго целовались, а Клавдия Шульженко пела:

 

Нет, не потому, что старость подошла,

Я в очках письмо твоё читала.

Просто слишком много слёз я пролила,

Слишком часто глаз я не смыкала...

 

Сколько нам было тогда? Лет по тринадцать, может, четырнадцать. Мы, наверно, учились в классе седьмом, восьмом… не заметил, как стянул с неё свитерок…

 

Пишешь, что опять вернуться хочешь к нам.

Но я уже устала и ответа не дам.

Сын умеет писать,

он тебе напишет сам.

 

Вдруг она сказала, что могут родители прийти. Мы, отвернувшись друг от друга, быстро оделись и снова сели на диван. Пластинка давно кончилась. Стемнело. Мы сидели в темноте и молчали, переживая то, что только что произошло между нами. Когда я уходил, Альбинка в дверях обняла меня, поцеловала и сказала: «Спасибо тебе!»

Мне всё вспоминается этот диван в Альбинкином доме, первая сказка, что я рассказал ей на этом диване...

Конечно, дочери я рассказал обновленную, более современную версию моей сказки. Да и не помню я ту старую версию. Полвека прошло! В юности была она мной записана, но пропала в студенческие годы, как и все, что было мной написано до приезда в Ленинград.

Помню только, что, взглянув в окно, увидел двух дворняг. С них и началась та сказка, рассказанная Альбинке. А к сказке, рассказанной дочери, добавилась история с розой…

«Здравствуй! А теперь я тебе расскажу одну историю, которой бы никогда не случилось, если б не ты. Помнишь ту очаровательную розу, которую ты мне подарила в Царскосельской библиотеке? Она была неправдоподобно прекрасна! Я привез ее домой и поставил в вазу в комнате дочери. Она очень долго жила, будто заколдованная. Не хотела умирать. Каждое утро я заходил к ней, и она все оставалась такой, словно ее только что срезали... Но все проходит, согласно соломоновой истине. Она резко завяла в один прекрасный день. Я отругал дочку, что она нерегулярно меняла воду и не добавляла сахар. И было пронзительно жаль. И вот что сделала жена. Она отрезала нижний конец черенка и посадила его в горшок с землей. Обильно полила и закрыла стеклянным куполом. Уже через день черенок дал тонкий слабый росток, на котором сверкала капелька росы. А сейчас черенок похож на ветвистое дерево. Ростки кустятся, дают нежные листочки. Посмотрим, что будет дальше. Но уже за эту маленькую радость – спасибо тебе!»

– И все? – спросила дочка, когда я замолчал.

– Пока не знаю.

– Не придумал, что будет дальше?

– Я не придумываю. Я просто жду, что будет дальше.

– А что будет дальше?

– Жизнь подскажет.

– Но жизнь и сказка – разные вещи.

– Я так не думаю. Мне кажется, жизнь и есть самая настоящая сказка.

– Но в жизни не бывает чудес.

– Бывают, еще какие! Ты пока спи. Подождем, как будет дальше развиваться наша сказка.

– В твоей сказке, пап, я плохая, – сказала мне на следующий день за завтраком дочка. – Я в ней даже не плакала, когда умерла роза. А я плакала, ты помнишь?

– Конечно, помню. Я же говорил тебе, что жизнь и есть сказка, если в ней живут по-настоящему добрые люди и сильные чувства.

– Так почему же ты об этом не написал?

– Ну, чтобы не было слишком красиво и неправдоподобно.

– Почему неправдоподобно, если я действительно жалела розу и плакала?

– Да, но если бы я об этом написал, все бы решили, что я искусственно создаю образ сентиментальной девушки. Давай лучше поступим так: внесем наш диалог в сказку, и тогда читатель поймет, что ты действительно добрая девочка. Помнишь, я говорил: пусть сама жизнь расскажет эту сказку.

– Тогда тебе придется внести в свою сказку и мой сон.

– Сон?

– Да. Когда я уснула, мне приснился чудесный сон… Хочешь, расскажу?

– Хочу.

Из переписки «Вконтакте» с девушкой, подарившей розу:

 

Я: Ты не сердишься, что я обнародовал эту историю? Но я тебя не назвал, Милена. Просто история получилась красивая… Как сказка.

Милена: Нет, не сержусь. Это прекрасная история. Она о возрождении жизни. Все, что поднимает и заставляет жить, – это всегда чудесно!

Я: Одна девочка в комментариях написала, что это значит: роза подарена от чистого сердца!

Милена: Так и есть. Я всегда все и всем от чистого сердца дарю… Иначе просто не умею.

Я: О твоей розе уже сказку просят написать.

Милена: Пишите! И пусть она принесет вам удачу.

Я: Другая девушка, кстати, тоже Милена, написала мне, что роза необычная, она будет исполнять желания.

Милена: Пусть роза исполнит и мое желание? Я очень хочу, чтоб мой друг Паша вновь обрел веру в любовь и в профессию актера.

А вот тут, собственно, и начинается сказка, которую я рассказал Бинке. Помню только, что, взглянув в окно, увидел двух дворняг.

– Значит, ты считаешь, что жизнь после жизни может быть только у людей? – задавая вопрос, Рыжик положил лапу ей на колено и внимательно заглянул прямо в глаза.

– Да, я об этом читала.

– Если ты и вправду так думаешь, – сказал Рекс, лежащий справа от нее, – то должен тебе заявить, что ты ошибаешься. Знаешь...

– Я знаю точно, что собаки не разговаривают, – перебила его девочка.

– Ха! Если ты никогда не слышала, как разговаривают собаки, – по-собачьи ухмыльнулся Рыжик, – это еще не значит, что мы этого не умеем.

– Если на то пошло, – добавил Рекс, – разговаривать умеет все живое.

– Даже деревья?

– Даже деревья. И даже твоя Роза.

– А откуда ты знаешь, что я думаю про Розу?

– Милая подружка! – Рыжик тяжело вздохнул. – В отличие от вас, двуногих, мы умеем слушать тишину.

– Тишину?

– Да, вы так называете Великое безмолвие. В действительности же Тишина и Великое безмолвие – совершенно разные понятия.

– Вы думаете, и то и другое – немо? – Рекс взглянул на нее так, что она по крайней мере еще не вышла из детсадовского возраста, то есть почти безнадежно. – Вы и здесь ошибаетесь.

– Вернемся, однако, к твоей Розе, – тоном лектора заговорил Рыжик. – Когда она умерла и мама бросила ее в мусорное ведро, ты совершила благородный поступок…

– Ничего я не совершала, – сказала девочка, – я просто заревела.

– А почему ты заревела? Не скажешь? – Рекс положил лапу на другое колено собеседницы.

– Жалко стало. – И девочка почувствовала, как даже во сне ее глаза наполнились слезами.

– Вот видишь? Жалко! – Рекс лизнул ей руку. – Жалость – благородное чувство. Мы ведь знаем: ты и нас жалеешь, когда выносишь нам косточки или воруешь котлеты из холодильника.

– Вернемся, однако, к твоей Розе! – Рыжик рассердился на Рекса и громко тявкнул. – Ты, Рекс, просто невыносим! Все время уводишь разговор от сути. Итак, тебе стало жалко Розу, а маме стало жалко тебя. Тогда она достала Розу из мусорного ведра и произвела вивисекцию…

– Ви-ви что?

– Ви-ви-сек-ция, невежа! – Рыжик рассердился. – Это значит, твоя мама произвела вскрытие по живому, отрезав ножом черенок Розы.

– Почему по живому? Роза ведь умерла.

– Как же она умерла, если она жива до сих пор? Просто она была в состоянии клинической смерти. Понятно?

– По-понятно. Спасибо. Дальше я знаю. Мама посадила черенок в землю, полила и накрыла стеклянной банкой. И Роза ожила…

– Знаешь, да не все! – Рыжик снова сердито тявкнул, но теперь уже на дочку. – Торопыга! Хорошо, я открою тебе Великую Тайну!

– Тайну?

– Да, Тайну. – Рыжик отсел в сторону и важно совершил обряд ловли блох, покусав себя в разных местах. Воцарилась долгая пауза.

Девочка уже хотела проснуться. Даже потянулась было. Но тут Рыжик снова заговорил.

– Так ты говоришь, что читала про Жизнь после Жизни? А знаешь, что становится следствием возвращения в реальность после клинической смерти?

– Наука ничего об этом не говорит, а всякие фантастические бредни оспаривает.

– Тогда твоя наука такой же неразумный младенец, как и ты! – Это Рекс. Ему надоело молчать. – Позволь мне сказать, Рыжик, это важно для меня.

– Говори, – если бы у Рыжика были плечи, то в этом месте он бы ими непременно пожал. Но вместо этого он вернулся к своему излюбленному занятию: ловле блох.

– Я буду говорить конкретно о твоей Розе, потому что знаю об этом наверное, – продолжил свою речь Рекс. – Так вот, после своего чудесного возвращения к жизни твоя роза обрела уникальную способность, удивительный дар, сравнимый, может быть, только с божественным даром Великой Ванги!

– И в чем он проявляется? – После своего вопроса девочка почему-то забыла закрыть рот.

– А в том, что она способна исполнять желания!

– Желания? Любые?

– Любые! Только не злоупотребляй! Хорошо?

– Хорошо.

В этот момент мимо их двора важно прошла собака с хозяином. Оба пса вскочили и бросились к забору с громким лаем. От этого лая дочка проснулась.

А роза тем временем зеленела себе под стеклом на подоконнике.

Нет, решительно во всем во Вселенной существует органичная связь, и это есть единая экосистема. А человек в нее для того и интегрирован, чтобы она это осознавала.

Сказка закончилась, и я очнулся. На диване сидела Альбина в халатике и, как девочка в сказке, забывшая закрыть рот. Пауза слишком затянулась.

– Ты сам придумал?

– Тебе не понравилось?

– А давно ты это сочинил?

– Только что.

– Не ври!

– Не вру. Посмотри в окно. Видишь двух дворняг? Я про них и рассказал.

Бинка уставилась в окно и надолго замолчала.

– Ты никогда не будешь водителем грузовика, – задумчиво
и грустно сказала Альбинка. – И лётчиком не будешь.

– Почему?

– Потому что ты будешь писателем и скоро навсегда уедешь из нашего города.

– А ты поедешь со мной и станешь великой балериной. Но сначала мы будем учиться в Ленинграде: я в университете, а ты в хореографическом... и затмишь славу Галины Улановой! А я, так и быть, буду писателем, Бинка! Из нас получится отличная пара!

А потом она заболела... Альбинка, милая Бинка!

Она выходила сначала со мной в коридор, в голубом халатике, с растерянной улыбкой, вернее потерянной…

Однажды я пришёл к ней в больницу, и Альбинка сказала, что хочет со мной погулять. Я потеплее укутал её и повёл на улицу. Было начало апреля, весна, солнышко ласковое, небо синее. Альбинка взяла меня под руку, и мы медленно побрели по аллее.

– Как хорошо! Спасибо тебе за эту прогулку.

Но вскоре она устала, мы присели на скамейку.

– Ненавижу больницу, – сказала. – И чего меня здесь держат! Ясно же: моя песенка спета. Лучше бы дома провести последние дни…

– Перестань, Бин, ты поправишься!

– Вот и ты туда же! Давай не будем об этом, я же лучше знаю. Мне недолго осталось. Не хочу тратить последние силы на ненужные слова. Помолчи! Я важное хочу сказать тебе. Посмотри на меня!

Худенькая, маленькая ручка Альбинки слабо сжала мою ладонь. Она помолчала. Огромные глаза, а кроме них и не осталось ничего, жадно смотрели на меня, будто хотели запомнить или… я не знаю, как выразить это.

– Послушай, только не перебивай, ладно?.. Я много думала о тебе. Ты помнишь ту ночь? Ну, у бабушки?

– Помню! Как её можно забыть, Бинка?

– И я помню! И как ты был нежен, и как целовал… Это было мимолётно, по-детски, я понимаю… Но другой такой ночи у меня уже не будет никогда! – Бинка плакала. Слёзы градом текли по щекам, но она их не замечала, говорила всё быстрее, словно боясь не успеть. – Вот и выходит, что ты у меня – единственный мужчина… Не смейся, это правда!

– Я и не смеюсь. И ты у меня единственная! У меня такого ни с кем не было…

– Будет, милый, будет. У тебя ещё все будет впереди! И любовь настоящая, и счастье! Вся жизнь впереди! Интересная, большая! И у тебя будут дети… Я знаю, у тебя будут чудесные дети. Хорошие! У тебя будет жизнь! Слышишь, Жизнь, у тебя будет жизнь!..

А у меня её не будет, понимаешь? И я хочу, я прошу тебя… нет, я умоляю: помни меня! Пожалуйста! Как... как свою первую женщину.

– Альбинка, милая! – но ком застрял в горле, говорить не мог, просто обнял её и заплакал.

– Нет, ты пообещай! Поклянись, что не забудешь меня!

– Клянусь! – тихо сказал.

– Спасибо! Это важно, понимаешь? Важно для меня. Мне так будет легче уходить… Я буду думать, что проживаю жизнь рядом с тобой. А теперь поцелуй меня.

Я неловко поцеловал её, она порывисто обняла, прижалась исхудавшим тельцем и долго сидела так.

– Ну всё! Я устала, хочу лечь. Отведи меня…

Потом уже не вставала. И таяла, таяла… Оставались только глаза – огромные на бледном исхудавшем лице, глаза цвета зрелой вишни, пылающие жаждой жить… Лейкемия. Так называлась болезнь. И врачи не могли ей помочь...

...Дочка нам с мамой приготовила роскошный подарок: мы сидим в артистической ложе и ждем мировую премьеру великого испанского хореографа Начо Дуато. Юля занята в спектакле, хотя накануне премьеры на репетиции она сильно ушибла ногу. Ей сделали обезболивающие уколы, а Начо строго сказал: «Dance, Julia, dance!» И дочка танцевала! Великолепно! А я смотрел на Юльку и вдруг увидел в ней Альбинку, маленькую, хрупкую, танцующую подружку детства…

– Танцуй, Юлия, танцуй, милая! – ком в горле мешал мне шептать эти слова молитвы. – Танцуй, родная, во имя себя, своего счастья, во имя нас, любящих тебя, во имя той девочки, которая так хотела жить, так мечтала танцевать! Танцуй, доченька, ты воплотила все наши несбывшиеся надежды и мечты! Живи долго и радуй людей своим даром, даром вселенской любви!

 

Салават Вахитов

 

Послесловие

 

Писатели ценят придуманные истории, а не реальные, исходя из простого посыла: искусство не отражение, не копирование действительности, а созидание её. Впрочем, возможно, об этом они думают в последнюю очередь, поскольку известный тезис сидит обычно глубоко в подсознании.

Однако никто не будет отрицать, что умелое выстраивание сюжета свидетельствует о мастерстве автора, а механическое копирование его из реальной жизни – это приём нехудожественных жанров, удел писателей попроще.

Для читателей всё строго наоборот: читатель хочет верить, что рассказанная в книге история на самом деле произошла с героями книги и даже с самим автором. Кстати сказать, рекламщики (Или как их там сейчас называют?) давно используют эту особенность восприятия и в аннотациях к произведениям указывают, что книга написана на основе реальных событий. Для чего? Для того чтобы завоевать доверие читателя.

Теперь я должен покаяться: когда прочитал рассказ Гумера Каримова «Dance, Julia, dance!», то решил, что эта трогательная история – целиком из жизни автора. Нельзя было не поверить бесхитростному изложению, когда и героя зовут Жизнь, то есть – Гумер, и уфимские реалии прошедшей эпохи вполне узнаваемы, вплоть до имён конкретных персонажей. Я поддался обаянию каримовского рассказа и позабыл, что существует художественная правда. И даже на притчевость вкраплённой сказки не обратил внимания, ведь «жизнь и сказка – разные вещи».

При встрече осенью прошлого года я сказал Гумеру:

– Твой рассказ, он меня сильно тронул. Ты прям всё с себя списал или всё-таки что-то присочинил?

Это был самый глупый вопрос в моей жизни. Почему? Потому что получалось так, что я недооценил своего товарища, своего коллегу. Но Гумер не обиделся. К вопросу восприятия он подошёл как философ – парадоксально: «Жизнь и есть самая настоящая сказка». Не случайно же он окончил философский факультет ЛГУ!

– У героини рассказа два прототипа, – сказал Гумер. – Один из них – моя племянница Альбинка. Она умерла от белокровия в 14 лет, и переживания, связанные с её гибелью, отразились в этом рассказе. А другой – Зара Лангольф, моя одноклассница. Она была дочерью военнопленного. Отец – немец, а мать – татарка. Мы с ней до восьмого класса учились вместе, а потом отец её получил квартиру на Диагональной, а я жил на Благоева, около парка имени Салавата Юлаева. Ты же понимаешь, что крупицы твоего собственного опыта всегда включаются в канву повествования. Была такая балерина, народная артистка Тамара Худайбердина. Когда она ушла на пенсию, пришла к нам в 14-ю школу и отобрала меня и Зарку Лангольф в свою балетную школу. И мы стали у неё заниматься. Зарке это дело понравилось, она фанатела от этого. Зарка и стала Альбинкой из рассказа, которая трагически умирает. С настоящей Альбинкой я действительно прощался, приходил к ней в больницу, а всё остальное, конечно, сочинено.

– Прости меня, я купился, – сказал я, – наверное, потому, что такую боль невозможно выдумать. Да и герой говорит, что жизнь – это сказка, которую не стоит придумывать, надо просто подождать, что будет дальше.

– Герой тоже прав. Однажды, когда я работал директором Дома культуры, я случайно узнал, что и Зарка тоже переехала в Питер, выучилась хореографии и всю жизнь танцевала. У меня был руководитель музыкального народного ансамбля, и он, оказывается, у неё учился – у Зарки Лангольф. И когда он сказал ей, что у него директор Гумер Исламович Каримов, она чуть в обморок не упала. Это же наша первая любовь! Но она постеснялась со мной встретиться.

Я звонил, уговаривал, а она избегала меня. Недавно снова повторил попытку, но она не хочет мне отвечать. Жалко, конечно, что с Заркой не удалось встретиться. Как-то вот не хочет, – Гумер погрустнел.

Чтобы как-то его успокоить, я сказал, что не стоит грустить, раз жизнь – сказка, надо просто подождать, что будет дальше. Но сказал это как-то про себя, не вслух. Похоже, вслух я говорю одни глупости.

 

 

 

[1] Гумер (татарский) — жизнь. (Примечание автора).

 

Автор:
Читайте нас в