№12.2025. Александр Балтин. Сатира крупного помола

    1

Тяжёлая его трапеза, сатира крупного помола, и блюда готовятся – пряные, острые…

Душку и Иуду совмещая, Иудушка Головлёв вдруг проявляется на волнах Смоктуновского, словно свидетельствуя, что никуда он не делся, да и деться не мог, поскольку вечен, как бы кто ни хотел.

Сатирик, за шкирки скользкие хватая пороки, вытаскивает их на свет, и, представ, уродливые, как адские иероглифы, выворачиваются они, снова падая в свою потьму, чтобы оттуда влиять на людские жизни.

Вечно мужик будет прокармливать двух генералов: социальное паразитство существует в любых социумах…

Премудрость пескаря, укрывшегося в обывательском гнезде, заключается в отказе от жизненной полноценности – ради сбережения такой тёплой своей – для чего она тебе? – жизни…

Сказочные маски надеты на множество лиц: на персонажей жизни, бушующей окрест, толстых и тонких, готовых гнуться и дичающих от неумения обустроить жизнь.

Язык прост.

Он прост, как хлеб.

Этого хлеба не забудешь: как тяжёлого взгляда Салтыкова-Щедрина: именно так, в самую глубь смотрит он с оставшихся портретов.

Глупов развернёт свою историю: в глупости своей словно наслаждаясь чередой нелепейших существ, забирающих власть.

Сколько партийных органчиков ныне работает и работает, повторяя банальности, заезженные штампы и проч.!

Негодовали, вглядываясь в какого-нибудь Угрюм-Бурчеева; а прохвост пёр себе и пёр – со своей доморощенной тиранией и принципом прямизны…

Оно понятно – кто ж впадёт в восторженный раж, узнавая себя в подобных образинах…

Я не такой!

Такой, такой – да ещё и похуже будешь…

Салтыков-Щедрин палил огнём сатиры, не меняя общество: оно и не изменится от литературы, какие бы высоты ни брал писатель.

Потом Никанор Затрапезный развернёт повествование своего пошехонского рода; крепостничество исследуя, акцент сделает на формирование пластов дворянской психологии; кривизна сего крепостнического мироустройства настолько ясна, что надо быть Затрапезным, чтобы не видеть оной.

Вновь каверза Иудушки ударит по…

Неважно: он не может просто жить: весь вьющийся какой-то, извитый, мерзкий…

 Глумливый…

А жизнь не глумится над нами?

Или тот, кто определяет её таковой, сделав нас заложниками обстоятельств?

Съезд вниз «Либерала» показан отточено: готовность, а поначалу-то – всё о реформах! – действовать в пределах существующей подлости как основная черта.

Мир подл.

Населён уродцами.

Салтыков видел так: помогая, сурово заваривая свои литературные блюда, становиться ему крепче и чище, лучше.

Что не стал – не вина писателя.

    2

Сатира, соединённая с абсурдом, скреплённая с ним нерасторжимыми винтами, точными и тяжёлыми.

Такова плоть многой прозы Салтыкова-Щедрина: таков, например, Угрюм-Бурчеев, ловящий ночные шорохи и тени; таковы узлы многих сказок; и так сатира, умножаемая абсурдом, становится гораздо сильнее, точнее бьёт в цель.

Собственно, элементы абсурда и явлены впервые в русской прозе Салтыковым-Щедриным: весь Глупов пронизан ими, кровоточащими всё той же коренной глупостью, чья субстанция неизбывна, камни которой удаляют из голов, удаляли шарлатаны со времён средневековья: если верить живописи Босха.

Босхиана, запускаемая Салтыковым-Щедриным, весома: хотя, очевидно, классик не был склонен к мистике, пользуясь материалами правды бытия, широко распростёртыми окрест.

Народ есть материя истории?

Но, если верить Глупову, слишком искажена материя эта, не даёт образы светового начала: всё больше органчики, заевшие на одном месте, твердят нечто невразумительное да прохвосты, осиянные абсурдом, вступают в городские пределы, чтобы заснуть у реки с топором в обнимку.

Действия абсурдны.

Вместо благоустройства жизни – уничтожить реку.

Вместо интересного ветвления естественного роста города – всё вбить в линии: тупое торжество прямизны.

Мощь сатиры Салтыкова-Щедрина словно сообщается всем временам: и в любом правителе проступают то эти черты… то вон те…

Нету метафизического ластика, чтобы стереть.

Абсурд тянет щупальца ко всем формам жизни: и сказочность писателя, организованная в своеобразнейший космос, прорывается в явь: и диким помещиком, и двумя беспомощными генералами, и пёстрой множественностью других антигероев…

Излом, трагический раскол реальности – на массу несусветных персонажей.

Несусветных?

Столь естественных, что только абсурдом, переложенным в слова, и можно передать всё это невероятное, явное и скрытое…