№5.2025. Александр Балтин. Лейтенантская проза

ЛЕЙТЕНАНТОВ СЛОВЕСНАЯ СИЛА

Идя лестницей лейтенантской прозы, читатель в равной степени может ощутить тяжесть военного креста – ежедневного труда и постигнуть бездну самоотверженности, заложенную в недрах человеческого духа: не говоря о качестве предложенной прозы, что всегда способствует интеллектуальному и душевному развитию.

Писать просто и строго – что может быть выше? Так фокусируется луч вечности в любом кратковременном жизненном отрезке: даже таком длительном и великом, как Вторая мировая…

НОВАТОРСКИЙ ВЕКТОР ВИКТОРА НЕКРАСОВА

Золото фактов, залитое кровью, должно было превратиться в платиновую литературу.  …Война, отражённая повседневностью, будничностью тяжёлой работы, с наждачною правдой каждого дня: и страха, и двойной радости от еды, и счастья, что пока ещё жив…

Так явилась повесть Виктора Некрасова «В окопах Сталинграда», рассказывающая о героической обороне Сталинграда в 1942–1943 годах.  Впервые опубликованная в 1946 году в журнале «Знамя», она определила направление в литературе, а шире – во многом и само движение литературы, какая не делится на жёстко изолированные тематические отсеки.

Жизнь, увиденная через призму войны, страшнее, чем означенная через любые другие призмы.

Но и в недрах оной всё определяется верой, правдой, любовью, долгом. Иного нет, ибо жизнь вообще сводима к нескольким корневым понятиям, и то, насколько человек может соответствовать им, и делает его человеком.

Подвиги совершались каждый день – но воспринимались ли они таковыми?

 Железный морок Сталинградской битвы тёк расплавом стали, смерти, земли, надежды, и победа в ней участниками её виделась, вероятно, иначе, чем через десятилетия была увидена историками…

Квант высокой простоты и ясности, заряжавший каждую фразу повести Некрасова, прожёг грядущее, как вариант образца, которому стоит следовать.

Сухость фраз определяется их правдивостью, а их компактность и ёмкость создаёт иллюзию присутствия для читателей.

Послевоенные трудности носили окрас подлинной трагедии, что хорошо воплощено было в повести Виктора Некрасова «Родной город», где вернувшемуся с войны разведчику сложно понять и принять происшедшее, но невозможно не считаться с ним, чтобы продолжать жить дальше.

 Жизнь всегда остаётся жизнью, какой бы она ни была.

 Различные её аспекты попадали в поле зрения Виктора Некрасова, по-разному толковались им, но выжившему в недрах войны уже невозможно было уйти от генеральной темы, не возвращаться к ней…

 Хотя монумента «Окопов» было бы достаточно для писательского бессмертия.

БЕЗДНА ЮРИЯ БОНДАРЕВА

 …план был хорош, форсирование Днепра необходимо, но… война вносит свои коррективы – жестокие, как ухмылка палача; и полковник Иверзев, в срочном порядке отзывающий все полки, в том числе и артиллерию, вынужденно оставляет батальон без огневой поддержки…

 Наждачная правда войны в повести Бондарева «Батальоны просят огня» продерёт по сердцу читателя, заставляя сочиться кровь сострадания, пробуждая понимание подвига: ибо из нескольких сот солдат батальона останутся пятеро, и Иверзев, точно отвечая на упрёк капитана Ермакова: «Я не могу считать вас офицером и командиром», пойдёт в другой раз сам поднимать солдат в атаку…

Бездну войны не представляют в массе красок и оттенков те, кто живёт благодаря победителям.

Жертвенность как высшее начало в человеке густо и ярко выявлено войной; больше того, такое словосочетание, как «духовный рост», проявлялось каждым днём войны, бывшим, по сути своей, человеческим преодолением себя, своей низовой природы…

Повествование Бондарева живописно в той мере, в какой необходимо восстановить все детали: от скрежета стали до смертного ужаса, накатывающего на всех: и совершающих подвиги, и проявляющих трусость.

…и снег будет горяч и будет взрываться и под треками танков, и под яростью стрельбы; снег будет пламенеть реальной запредельностью, в которой необходимо не только выжить – выиграть.

Пафос не союзен военным дням, как писал Кульчицкий: «Война – совсем не фейерверк, а просто – трудная работа…» Это же высветлено, показано, укоренено военными произведениями Юрия Бондарева: документами, не позволяющими перечёркивать память, сколь бы многим теперь этого ни хотелось…

 ВЕСТЬ БОРИСА ВАСИЛЬЕВА

Зори могут быть тихими, но сила тишины рвётся наплывающим гулом противоестественного явления – войны.

 Самое известное произведение Васильева, открывая ретроспекцию женских судеб, проводит линию военной работы, где геройство совмещено с заурядностью оного, где решение: «Не пущу врага!» – исходит не от командования, а является эффектом свободной воли защищающих свою землю.

 Сержант Васков в той же степени прост, сколь и стоек, так же хозяйственен, как и спокойно относится к смерти, зная: надо решить задачу, и её решение будет стоить жизни.

Молодая вдова и дочь офицера, студентка, дщерь лесника, сирота; отношения их, сближенные военной ситуацией; прописи жизни и адские напластования войны; формулы бесстрашия и мерцающий призрачно алый знак победы – всё соединяется ясным, чётким, лаконичным языком повествования, который, тепло и нежно поворачиваясь вокруг метафизической оси осмысления бытия, дарует через передатчика своего – писателя Бориса Васильева – истинный шедевр.

Серия исторических повествований, рассказы, охватывающие реальность с различных сторон, повести... Борис Васильев кажется неисчерпаемым, хотя и одних «Зорь» хватило бы для бессмертия...

 ВЫСОКАЯ ПРОЗА ВАСИЛЯ БЫКОВА

Кто-нибудь не откажется – поскольку откажутся другие.

 Интеллигентный Сотников мягок, а мягкое побеждает твёрдое, как утверждает старый китайский трактат, вряд ли многим известный на самой страшной войне.

Экзистенциальная драма завязывается страшно и круто: морские узлы в сравнение с нею – пустяки.

Кашель выдаёт Сотникова, примирившегося с мыслью о смерти, но не желающего её принимать с покорностью, а – с думою о другом: с просьбою отпустить Рыбака – мол, это он, Сотников, ранил полицая.

 «Мёртвым не больно» – таково название одной из повестей Василя Быкова, и эта страшная формула выражает ту сущность, которой не должно бы быть, как войны.

 Однако она есть.

 Как есть проза Василя Быкова, свидетельствующая о силе, которая одолевает любую смерть...

 Те, кому не больно, убраны в землю или остались гнить на ней, чтобы другие двигались вперёд, зная, что в любой момент могут стать пищей смерти.

 А не такова ли вообще жизнь, чья онтологическая бездна сгущается войной до чёрных кругов, плывущих в сознанье?

 Не такова?

 Нет, жизнь – солнце, мёд и радость; летающие цветки пчёл и лепестками улыбающиеся цветы, жизнь – это ращение детей и многообразие трудов, обеспечивающих её.

 Способную обойтись без нас.

 Как мы способны обойтись без войны.

 Но если она есть, то нельзя обойтись без литературы о ней – высокой литературы, такой, какова проза Василя Быкова.

 ВЕЛИЧЕСТВЕННЫЕ РОМБЫ АНАТОЛИЯ АНАНЬЕВА

Три дня войны могут показаться тремя годами, особенно если события разворачиваются в самом начале Курской битвы и уверенность в победе прослоена волнами отчаянья, и даже банального страха…

Затишье на фронте – как предчувствие грозящего, ибо известно, что немцы готовы наступать; майор Грива, никогда не участвовавший в боях; капитан Пашенцев, в чьё дело по ошибке было внесено «был в плену», живущий надеждой восстановить доброе имя офицера; бойцы Царёв и Савушкин, ночью отправляющиеся в разведку, но так неудачно, что Савушкин погибает…

Разнообразие характеров, психологий, надежд и внутренних тупиков; а на рассвете немецкие танки идут «ромбом», страшный угол которого направлен на расположение взвода.

 «Танки идут ромбом» – самый известный роман Ананьева, автобиографический, впитавший страшный и величественный опыт; перенасыщенный плазмой бытия – тяжёл реализм повествования, но другим оно не могло быть…

Шесть отражённых вражеских атак вписаны в каждую жизнь – из тех, что сохранятся; многочисленные отступления обнажают – с жёсткой чёткостью – сущности персонажей, выписанных так живо, что их участие в романе забывается: вот они, перед вами: люди силы и страха, обычные бойцы, одолевающие махину, которую, казалось бы, невозможно одолеть…

Анатолий Ананьев писал исторические романы, писал разные книги о войне, впрочем, всегда честные, лакировка не мыслилась для ветерана, но танки, шедшие ромбом, но судьбы – столь же не похожие, сколь имеющие общий окрас – героев романа, но стиль его – на грани нервной обнажённости – суммарно сошлись в произведении, чья сила не слабеет, несмотря на столь круто изменившееся время…

БОЛЬ И СИЛА ГРИГОРИЯ БАКЛАНОВА

 «В 21 год вернувшись с войны, жил с лёгкостью убеждения, что всё основное в жизни уже сделано», – так описывал своё состояние сам Бакланов, ставший одним из самых известных писателей военной правды.

 И темы.

 Но в двадцать один год ветерану кажется, что всё позади, впереди только небо, не омрачённое гудением военных самолётов, и никакой карьеры делать не хочется, тем более суетиться ради неё.

В пятидесятые талантливые писатели, наверное, и не особенно суетились: другая жизнь, иные системы взаимоотношений; и первая публикация Бакланова в журнале «Крестьянка» прошла естественно, как будто была дипломом выпускника Литературного института.

 А первые повести писателя «Пядь земли» и «Южнее главного удара» прошли через строй шпицрутенов критики: показалась слишком жёсткой, больно наждачной военная правда; хотя самая трудная судьба ждала роман «Июль 41 года»…

Тропы войны, чей труд проходит между подвигом и ужасом, как между Сциллой и Харибдой, описывались Баклановым с тем рельефом подробностей, какой возможен только у человека с огнём дышащей памятью и светлым талантом – ибо всегда в перспективе виднеется небо будущего: синее-синее.

Яма страха – и взлёты, не позволяющие в неё скатиться; простота солдатского хлеба, помноженного на чудовищность войны, вообще слишком выпукло представлены в повестях, романах, рассказах Бакланова…

О, разумеется, писатель уходил за пределы военной темы, развивался в разных отношениях; и сколько важного сделал он, будучи главным редактором «Знамени», едва ли переоценить: дивные розы ранее не издававшихся книг распустились…

Но, думается, главная его сила – именно в верности военной теме, как долгу – так и мере собственного дарования.