№4.2025. Янина Свице. Уфа в судьбе поэта Якова Старостина

В сферу интересов известного уфимского ученого, доктора исторических наук М. И. Роднова входят, в том числе и исследования по истории уфимской литературы XIX – начала XX веков. Роднов является автором нескольких книг и статей о круге первых уфимских писателей, публиковавших свои произведения в 1840–1850-е годы в выходивших в Уфе «Оренбургских губернских ведомостях», по истории дореволюционной уфимской прессы.

В 2018 году, зная, что я собираю материалы для антологии уфимской поэзии этого периода, Михаил Игоревич передал материалы, обнаруженные им в Отделе рукописей Российской национальной библиотеки в Санкт-Петербурге. Это были три стихотворения некоего Старостина, написанные в уездном городе Белебее Уфимской губернии: «Ода IV» (перевод стихотворения древнеримского поэта Горация), «Рассказы дедушки», «Пташка».

Как удалось выяснить, в 1870-е годы в известных петербургских литературных журналах публиковались стихотворения Якова Старостина. На родине поэта есть исследователи биографии и творчества поэта. В Уфимской же губернии с 1873 года он служил судебным следователем, скончался в Уфе в 1879 году и оказался совершенно забытым в истории нашего края.

Яков Артемьевич Старостин родился 22 апреля 1846 года в деревне Бараново Ковровского уезда Владимирской губернии в семье крепостного крестьянина. Многие факты его биографии были собраны владимирскими и псковскими краеведами, ими же была составлена его библиография. Отец будущего поэта был офеней – странствующим мелким торговцем. После его смерти в 1854 году мать Якова переехала в Псков, где открыла небольшую галантерейную лавку. Здесь Яков поступил учиться в уездное училище, которое окончил в 1858 году с отличием. На талантливого мальчика обратили внимание. Для того чтобы он продолжил образование, директор Псковской гимназии поэт и переводчик А. Н. Яхонтов (1820–1890) просил помещика отпустить Старостина на волю, даже предлагал выкуп, но получил отказ. Так как это происходило уже накануне отмены крепостного права, вмешательство псковского губернатора графа К. И. Палена все же позволило поступить мальчику в гимназию на казенный счет. Из всех предметов он особенно любил литературу, начал писать стихи. Сохранились сведения, что Яков Старостин решился показать их приехавшему в Россию И. С. Тургеневу, который ободрил юношу и посоветовал ему продолжить литературные занятия.

В 1866 году Яков окончил гимназию с серебряной медалью и поступил на юридический факультет Петербургского университета. Материальную поддержку во время учебы ему продолжил оказывать К. И. Пален, ставший в 1867 году министром юстиции. После окончания университета Яков Старостин служил в Пскове помощником адвоката. В 1873 году его назначают судебным следователем в город Белебей Уфимской губернии.

Уездное ли захолустье повлияло, или в Уфимской губернии Старостин оказался по причине развивавшегося пристрастия, но в Белебее поэт уже страдал серьезной алкогольной зависимостью.

В 1874 году в ссылке в Белебее оказался участник студенческих волнений, так называемого «Нечаевского дела», студент Петербургского технического университета Георгий Петрович Енишерлов (1850–1913). Он оставил воспоминания, рукопись которых находится в фонде Енишерлова в Москве в Российской государственной библиотеке. Вот как ссыльный описывает уездный Белебей 1870-х годов: «На другой день приехали к каким-то горам, огибающим правильным полукругом большую котловину. В котловине показался острог, церковь и мечеть, а кругом на большом расстоянии какие-то подслеповатые, подгулявшие и покачнувшиеся в разные стороны деревянные домики плясали канкан: город состоял из одной только площади, но зато на этой площади могло быть разводу двум кавалерийским дивизиям; улиц не было, не только садов, но даже деревьев при домах я не заметил».

Описывая жителей Белебея Енишерлов упомянул и о Старостине. «Из местного чиновничества, кроме судебного следователя Старостина Якова Артемьевича, не было выдающихся тогда никого. Старостин пил без просыпу ежедневно. Пьяный он ездил по уезду, пьяный допрашивал подсудимых. И если бы не его жена, составлявшая протоколы и ведшая всю переписку, он давно бы подпал под суд. Его, впрочем, терпели только до введения гласного судопроизводства». Жизнь в глуши для талантливого поэта, вероятно, была невыносимой, печатать же свои стихи в петербургских журналах он мог только изредка.

После Белебея Яков Старостин какое-то время служил или жил в Уфе. В Национальном архиве Республики Башкортостан мне удалось найти метрические записи о браке, рождении и погребении его дочери и смерти самого поэта.

6 ноября 1877 г. в градоуфимском Сергиевском храме отставной секретарь гражданского отделения Уфимской палаты уголовного и гражданского суда, кандидат прав, 30-летний Яков Артемьевич Старостин первым браком венчался с дочерью коллежского асессора Федора Илларионовича Папкова – Людмилой, невесте, также вступавшей в первый брак, было 24 года. Поручителями жениха стали коллежский секретарь Михаил Васильевич Лопатин и студент университета Владимир Иванович Шульц. Поручителями невесты – белебеевский купеческий сын Николай Павлович Белов, писец 3-го разряда Александр Васильевич Лопатин и уфимский купец Мартемьян Васильев. 2 июля 1878 года в этом же уфимском храме была крещена Ольга – дочь кандидата прав Якова Артемьевича Старостина и его жены Людмилы Федоровны. Восприемниками стали уфимский купец Мартемьян Стефанович Васильев и вдова, надворная советница Елена Стефановна Вавилова. Прожив только три недели, девочка умерла. А 13 марта 1879 года в возрасте 30 лет (видимо, все же 31 год) скончался от чахотки Яков Артемьевич Старостин, 15 марта он был погребен на Сергиевском кладбище.

Венчал Якова Артемьева, крестил его дочь и отпевал поэта настоятель Сергиевской церкви протоиерей Федор Михайлович Троицкий. О нем в своей книге «Давние дни» очень тепло вспоминал художник, уроженец Уфы Михаил Васильевич Нестеров: «Отец Федор был натура богатая и в те времена среди духовенства редкая. Он всем интересовался, но больше всего любил, после своей маленькой деревянной Сергиевской церкви, искусство во всех его проявлениях. И он со всей простотой своей ясной неомраченной души умел служить ему. Он был и живописец, и поэт, он прекрасно, задушевно пел мягким музыкальным тенором. Он играл на скрипке… Вот на стене, на деревянной стене Сергиевского кладбища, написано стихотворение – грустное, трогательное, о тщете жизни, о мытарствах души человеческой. Чье это стихотворение, кто так разволновал вас? Да все тот же отец Федор, так часто провожающий по этим тенистым березовым дорожкам своих прихожан туда, куда и сам через несколько лет он ушел». Возможно, отец Федор Троицкий был одним из немногих уфимских друзей талантливого поэта Якова Артемьевича Старостина.

С 1869 года Яков Старостин начал печататься в петербургских журналах. В «Будильнике» (1869, № 9) вышла его первая публикация – перевод стихотворения «Весельчак» французского поэта Густава Надо. В 1870, 1871 гг. и с 1873 г., когда он уже служил в Уфимской губернии, несколько его стихотворений и переводов были напечатаны в журнале революционно-демократического направления «Дело»; в конце своей недолгой жизни он опубликовал четыре стихотворения в журнале «Живописное обозрение». В 1884 году, уже после кончины поэта, в одном из самых известных литературных журналов «Вестник Европы» была напечатана подборка его стихов и биографическая справка об авторе, в ней кроме прочего было сказано, что вскоре после окончания курса в университете и поступления в адвокатуру Старостина «…перевели судебным следователем в Уфимскую губернию, где и обнаружилась в нем тяжкая болезнь – последствие той бедности и нужды, какую он испытал в эпоху своей юности и которая свела его в могилу… При жизни покойный помещал свои опыты в различных журналах, мы печатаем теперь найденное в его бумагах, и это может, по нашему мнению, увеличить сожаление о столь ранней смерти таланта». Возможно, архив поэта был сохранен его женой или уфимскими друзьями.

После смерти поэта только в «Псковских губернских ведомостях» появился некролог, в «Уфимских губернских ведомостях» это печальное событие отмечено не было. Надгробие Старостина на уфимском Сергиевском кладбище не сохранилось.

 

 

 

Яков СТАРОСТИН

 

Пташка

Перезябнула малая пташка,

И ко мне она бьется в окошко.

Без боязни влетай, моя крошка,

У меня отогрейся, бедняжка.

 

До весны я тебя здесь укрою,

Обижать никому не позволю,

Крупных зерен я дам тебе вволю,

Напою тебя чистой водою.

 

А как вешнее солнышко глянет

Так светло и тепло и радушно,

Будет здесь тебе тесно и душно

И тянуть на поля тебя станет, –

 

Ты томиться в неволе не будешь,

Сам тебе отворю я окошко…

Улетай, моя малая крошка…

Улетишь… и меня позабудешь.

 

Полетишь, запоешь и засвищешь…

А наступит плохая минута, –

Не ищи ты иного приюта:

Здесь всегда ты охрану отыщешь.

 

(Стихотворение написано в г. Белебее, рукопись находится в Российской национальной библиотеке (г. Санкт-Петербург).

 

 

Добрый гений

Был век стихов и рифм, наш век иной:

Поэзия у нас теперь не в моде,

И на стихи спрос очень небольшой.

В поэзии мы видим что-то вроде

Ребячества и шалости пустой.

В наш век сухой, холодной, дельной прозы

Осмеяны несбыточные грезы

Об образах нездешней красоты.

Пустые, но роскошные мечты!

За ними мы немало погонялись.

Но их убил рассудочный анализ.

 

Я сознаюсь: а всё-таки порой

Разделаться с поэзией нет мочи,

И я несусь восторженно душой

Куда-то вдаль, в мир грез… и часто очи

Туманятся непрошеной слезой.

Фантазия шалит и прихотливо

Рисует мне настойчиво так живо,

Так ярко ряд причудливых картин,

Рой образов… особенно один,

Таинственный, прекрасный и унылый,

Рисуется с особенною силой.

 

Не знаю, где душа его нашла

И в душу мне навеян он откуда,

Один Бог весть, быть может, создала

Его моей фантазии причуда.

Но помню: я девчонкою была,

В дому отца в тяжелые мгновенья

Душа рвалась, – и в тишь уединенья,

Незримый гость, он прилетал ко мне,

Беседовал со мной наедине

И, к моему склоняясь изголовью,

Грудь согревал приветом и любовью.

 

Печаль сбегала с моего лица,

И, погрузясь в задумчивые грезы,

Я забывала муку без конца,

Мою неволю, вечные угрозы.

И образом сурового отца

Я не пугалась. Весело, привольно

Мне становилось, высоко и вольно

Дышала грудь, и все в моих глазах

Преображалось чудно, на губах

Невольная являлася улыбка,

И сердце билось шибко, шибко, шибко.

 

Тот образ: чудное высокое чело,

На нем печать какой-то важной думы.

И грустное раздумье налегло,

Печальные, но вовсе не угрюмы,

Глаза глядят приветливо, тепло.

Взяв за руку меня одной рукою,

Куда-то вдаль указывал другою.

И говорил таинственно: «Иди!»

И предо мной, как будто впереди

Какая-то завеса поднималась.

 

Хоть уловить я точно не могла

Картины той туманные контуры:

Я видела, в тумане без числа

Там двигались неясные фигуры.

Но эта даль, таинственно-светла,

Меня к себе влекла неотразимо.

Моя душа рвалась неудержимо

В тот край, куда указывал мой друг.

Я поднималась… Пропадало вдруг

Создание моей досужей грезы,

И горькие опять лила я слезы.

 

Темна, печальна женщины судьба,

Она чуть-чуть не с самой колыбели

До часа вплоть последнего – раба

Житейских дрязг и самой мелкой цели.

Я выросла, и началась борьба.

Мне не хотелось общей женской доли –

Переходить в неволю из неволи.

Но долго мой противился отец,

Что вынесла тогда я! Наконец,

Он уступил, и в сферы жизни

Вступила я с боязнию невольной.

 

И вот теперь, когда мне душу вдруг

Невольное сомнение встревожит,

В тяжелую минуту жгучих мук,

Когда мой дух в бореньи изнеможет,

Является таинственный мой друг,

И снова дух мой падший восстает,

И вновь веленью тайному послушна,

Ярмо невзгод несу я равнодушно.

 

Журнал «Живописное обозрение» (Санкт-Петербург), 1878 год, № 7.

 

 

Любка Бесшабашная

(рассказ судебного следователя)

Привели. Девчонка скромна,

Только, знаете, в глазах

Что-то есть такое темное,

Что внушает даже страх.

Видно, если разгуляется,

Так не трогай, берегись:

Тут натура разыграется,

А не взбалмошный каприз.

Я взглянул в лицо ей бледное

И подумал про себя:

«Эх, головушка победная!

Жизнь помаяла тебя».

Стал допрашивать – насупилась,

Нервно бровью повела,

Как-то сумрачно потупилась,

А потом и начала:

 

«Мне рассказывать не для чего,

С кем спозналась: мало ль к нам

Люду разного, бродячего

Позаходит по ночам.

Стала я перед Успением

Замечать, что тяжела,

С той поры мне жизнь мучением

Пуще каторги была.

 

Прежде Любка Бесшабашная,

Удалая голова,

Руки в боки, речь пустяшная,

Все бывало трын-трава;

Тут веселость забубенная

Приутихнула моя,

Стала грызть неугомонная

Сердце мне тоска-змея.

 

Сердце мне изгрызла, лютая!

Опостылели пиры,

И веселой ни минуты я

Не видала с той поры.

Словно туча безрассветная

Надо мною налегла,

Дума, дума неприветная

Крепко в душу залегла;

Заслонила непроглядная

Красно солнце от меня,

Иссушила безотрадная

Пуще полымя-огня.

Я носилась с ней, угрюмою,

Как с излюбленным дитей,

Я ложилась с этой думою,

Я вставала с думой той.

Все то, все припоминалося

Пережитое житье,

Как живое представлялося

Все бывалое мое.

Как жива была родимая,

Словно цветик я цвела,

А она меня, любимая,

Пуще глазу берегла.

Да закралася истомная

В грудь мою любовь-тоска,

Стала горенка укромная

И тесна мне и низка.

Ох, та речь да поступь милая!

Было мне невмоготу,

И навеки загубила я

Честь свою и красоту.

 

Ой, любовная зазнобушка!

Что девичьей красоты,

Пуще чем людская злобушка,

Загубом сгубила ты.

Так не долго миловалася,

Со дружком рассталась я:

Соразлучница сыскалася,

Подколодная змея.

Сколько слез тут было пролито!

Сам он плакал заодно,

Сам жалел, да, видно, воли-то

Над ретивым не дано.

И сказал он мне: «Голубушка,

Крепко я тебя любил,

А теперь прости мне, Любушка,

Если в чем я согрешил».

 

Как сказал он, обомлела я,

Ноги словно отнялись,

Слово замолвить хотела я,

Только губы запеклись,

Ну и только трудно охнула

Я в ответ на речь его,

Да на месте тут и грохнула,

Не сказавши ничего.

Что потом со мною сталося,

И сама не знаю я.

Со стыдом я распрощалася,

И бесчестья не тая,

Стала девкою пустяшною,

И меня народ частной

Прозвал Любкой Бесшабашною,

Удалою головой.

 

Жизнь разгульную, веселую

С той поры я повела,

Зеленым вином тяжелую

Грусть-тоску я залила.

Что творила-безобразила!

Эх, всего не рассказать,

Да случилася оказия,

Я опомнилась опять,

Стала думать: «Если детищем

Бог меня благословит,

Что-то дам ему? – со вретищем

Напридачу вечный стыд:

Станут все его, безвинного,

Попрекать моим стыдом

И ни в чем-то непричинного

Назовут все байстрюком.

 

И бывало, на кусочушки

Так и рвется грудь моя,

Просто не было мне мочушки,

Я была как не своя.

Как не думать, я ни нудилась,

Дума лезла, не хотя,

И везде-то мне все чудилось

Это мертвое дитя.

Народилось несчастливое,

Я с ума чуть не сошла,

Надрывалося ретивое,

А сдержаться не могла.

Видно, Божье наказание…»

И замолкла, задрожав.

Слово в слово показание

В протоколе записав,

 

Хоть рождалось сожаление,

Верный долгу своему,

Я вписал постановление:

Посадить ее в тюрьму.

 

Журнал «Живописное обозрение» (Санкт-Петербург), 1879 год, № 18.

 

 

Уж полночь. Город погружен

В глубокий безмятежный сон.

Умолкнул дня тревожный шум.

Лишь я, задумчив и угрюм,

Воспоминаньями томим,

Брожу по улицам пустым.

И раздается в тишине

Один лишь звук моих шагов.

Недолго ждать осталось мне,

И я скажу тебе, мой Псков:

«Прости! Быть может, навсегда!

И пережитые года

В воображении моем

Встают, и ярко чередом

Картины жизни прожитой

Рисует память… Боже мой!

Я и не думал, что в былом

Так много пережито мной!

Как много вспомнилось мне вдруг

Прожитых радостей и мук,

Былых надежд, бывалых грез,

Восторгов прежних, прежних слез,

Былой любви, вражды былой,

Ошибок и удач былых

И лиц, теперь забытых мной,

Но прежде сердцу дорогих!»

И шевельнулася в груди

Моей неясная печаль,

И стало мне не то чтоб жаль,

Мне грустно стало… оттого,

Что из прожитого всего

Не нахожу я ничего,

О чем бы стоило жалеть.

 

Журнал «Вестник Европы» (Санкт-Петербург), 1884 год, № 1.