№5.2024. Игорь Фролов. Семь отцов Лолиты Гейз

«Лолита» – вершина творчества Владимира Набокова. Слово «вершина» здесь весьма условно – это не самое сильное в художественном смысле произведение Набокова, весьма сомнительное с точки зрения норм нравственности, – но оно является точкой перегиба на линии успеха Набокова как писателя, не говоря уже о материальном достатке, ведь именно «Лолита» позволила Набокову с конца 50-х существовать безбедно и писать при этом то, что он хочет. Правда, оказалось, что после «Лолиты» он писал исключительно о Лолите, но это – другой разговор. Сейчас же поговорим о родословной Лолиты – в кавычках и без, т. е. о её вне- и внутрироманных отцах. Конечно, главным отцом мы по праву считаем Владимира Набокова, однако уже в пространстве самого романа он выступает всего лишь в роли автора предисловия, прикрывшись псевдонимом Джон Рэй – младший, т. е. Джон Джонович Рэй, в грубом переводе на русский – Иван Иванович Луч. Иными словами, здесь Набоков представил свой роман читателю, как в своё время Пушкин довел до нас свои повести-шаржи под именем Ивана Петровича Белкина. О Джоне Рэе – о его реальном прототипе и о персонаже, на которых это имя намекает, – разговор отдельный. Мы же обратимся к романному отцу, автору текста под названием «Лолита, или Исповедь светлокожего вдовца», человеку, укрывшемуся под псевдонимом Гумберт Гумберт. Он, если исходить из его повествования – и, главное, верить ему! – стал отчимом девочки Долорес Гейз, женившись на её матери Шарлотте, вдове почтенного Гарольда Гейза.

Итак, внутри романа мы уже видим – весьма поверхностным, надо отметить, взглядом – не менее двух отцов. Причём Гумберт, являясь формально отчимом, стал первым литературным отцом Лолиты – по его собственному выражению, он дал ей бессмертие средствами искусства. В реальной жизни литературным отцом Лолиты стал Владимир Набоков. Но, несмотря на то что к теме незаконной любви взрослого мужчины к девочке-подростку он подступал больше двадцати лет – начиная с написанного в 1928 году стихотворения «Лилит» («Двумя холодными перстами по-детски взяв меня за пламя») через ряд нимфеток в его прозе («Приглашение на казнь», «Дар», «Волшебник», «Под знаком незаконнорожденных» и др.), всё же крестным отцом нимфеточной темы в творчестве Набокова можно и нужно считать человека по имени Чарльз Лютвидж Доджсон. Перевод его книги на русский язык, сделанный молодым Владимиром Набоковым, вышел в Берлине в 1923 году под псевдонимом В. Сирин и под названием «Аня в Стране чудес». Уже после выхода «Лолиты» в одном из интервью Владимир Набоков назовет автора той, переведенной им книги извращенцем и гомосексуалистом, тогда как Гумберт скажет о нём: «Мой более счастливый собрат». Речь идет о Льюисе Кэрролле и его увлечении девочками возраста 9–14 лет – тот самый диапазон, который потом автор «Лолиты» (или его герой Гумберт Г.) обозначит как возраст нимфетства. Кэрролл написал «Алису в Стране Чудес» и «Алису в Зазеркалье» для двух разных реальных Алис. Мама первой Алисы, с которой дядя Льюис был знаком с её девяти лет, потом прикажет этому дяде вернуть все письма Алисы и негативы её фотографий – Кэрролл был страстным фотографом и – с разрешения родителей – делал постановочные снимки знакомых нимфеток – обязательно в ночных рубашках, часто рваных, босиком – бедные очаровательные беспризорницы. Говорят, что в ту Викторианскую эпоху мамы, папы, да и сам священник Доджсон, и не подозревали, что любовь к девочкам этого возраста может быть какой-то иной, кроме как платонически-ангельской. Как бы то ни было, Кэрролл неустанно заводил новые знакомства (девочки, на его беду, постоянно старели, выходя из вышеозначенного диапазона), вступал с ними в оживлённую переписку с поцелуями и шутками про босые ножки – и, кстати, именно его изданная переписка с нимфетками (сотни писем!) является ключом к его «Алисам». Фотоснимки девочек доступны в Сети, и при самом беспристрастном взгляде на них становится ясно, почему Гумберт назвал Кэрролла своим более счастливым собратом, а респектабельный писатель Набоков был вынужден предать крёстного отца своей главной (не побоюсь этого слова) темы анафеме, открестившись от него и в резких выражениях подтвердив те, уже вековые подозрения в педофилии, от которых Кэрролла всегда пыталась отмазать наивная часть его почитателей (когда б они знали, как сказала поэт, из какого сора...). Конечно, Набоков знал, что и ему отныне уготована участь подозреваемого в преступной наклонности, и он сразу постарался размежевать нормального автора и ненормального рассказчика.

Вернемся к этому самому рассказчику. В предисловии Джон Рэй (в послесловии к американскому изданию Набоков признается, что Джон и есть сам Набоков) так и определяет Гумберта: «Он ненормален, он не джентльмен». Вот два ключевых слова, которыми можно открыть шкатулку тайн главного героя книги, альтер эго автора, как бы он ни отпирался.

О том, что Гумберт ненормален, т. е. попросту психически болен, автор не устает напоминать читателю на всём протяжении романа. То есть напоминает об этом сам Гумберт. Он педантично перечисляет, где и когда он за свою жизнь лечился в психиатрических лечебницах, называет свой основной диагноз – деменция прекокс, не расшифровывая, впрочем, что это означает шизофреническое слабоумие. Кстати, психиатрия первой половины XX века (т. е. во времена Гумберта, рождённого в 1910-м) считала, что это – юношеское слабоумие, и начинается оно в период полового созревания; некоторые психиатры полагали, что деятельность мозга нарушается сексуально-гормональными процессами, бурно идущими в организме, тело буквально отравляет душу юноши. В принципе, наш Гумберт мог сам себя записать в жертвы собственного полового созревания и того, доведённого до высшего накала, но так и не разрешившегося психически благотворным сопряжением любовного эпизода. 13-летний Гумберт и 12-летняя Аннабель Ли (намеренно ничем не прикрытая трагическая нимфетка Аннабель Эдгара По) так и не смогли реализовать своё взаимное влечение. Сама эта подростковая любовь включена Набоковым в исповедь Гумберта ровно затем, чтобы указать исток ненормального влечения Гумберта-мужчины к девочкам-подросткам. Во-первых, Гумберт-юноша, перенапрягшись, сошел с ума – а с сумасшедших какой спрос? Во-вторых, у ненормального теперь Гумберта осталось то, вовремя не реализованное влечение к девочке, и он вынужден его лелеять, поскольку реализовать нельзя ни по нравственным, ни по уголовным законам этого мира. И, вообще, спрос с автора тоже минимален: сумасшедший персонаж пишет свою версию, но где гарантия, что всё это – не плод его больной фантазии?

Но мы будем верить, что Гумберт не фантазирует, а описывает свою, пусть и романную реальность. Кстати, в самом романе упоминается ещё один «отец» Лолиты – реальный американский 50-летний механик Фрэнк Лассаль, укравший у матери-одиночки 11-летнюю Салли Хорнер и два года, как потом его последователь Гумберт, возивший девочку по просторам Америки, с остановками в бесчисленных мотелях и даже с учебой Салли в гимназии одного из попутных городков. Этот Фрэнк подарил Набокову саму идею преступного путешествия-бегства мужчины и его маленькой жертвы.

К слову, о бегстве. Гумберт, вспоминая своё детство, говорит, что отец читал ему «Дон Кихота» и «Отверженных». Не упоминая других книг, Гумберт акцентирует внимание читателя на двух типажах – на сумасшедшем странствующем рыцаре и на беглом, но справедливом каторжнике Жане Вальжане. Важно упомянуть, что Гумберт – беженец из охваченной нацизмом Европы. Он, как принято было говорить в те годы, – перемещённое лицо. Хотя он и утверждает, что поехал в Америку, потому что умерший там дядя оставил ему в наследство небольшую парфюмерную фирму, однако, судя по датам и по траектории его путешествия из Парижа в Америку, видно, что это было бегство от Второй мировой, разразившейся в Европе. Гумберт, как и многие в начале 1940-х, бежит в Португалию (там он застрял на зиму) и только потом попадает в Америку. А в Америке у него начинается психиатрическая эпопея, которая в конечном итоге в самом конце войны приводит его в приполярную Канаду, в 20-месячную экспедицию, как это называет Гумберт. Он не может точно сказать, чем эта экспедиция занималась – то ли метеорологией, то ли зоологией, но по тщательно выстроенным намёкам читателю становится понятно, что это всё та же психиатрическая лечебница, её выездной вариант, основанный на лечении простым суровым бытом и трудом (Гумберт упоминает слово «каторга») и на отчуждении от собственной личности (один из методов психоанализа). После этой каторги Гумберт снова возвращается в психиатрический стационар, снова лечится, хитрит, как всякий шизофреник, пытаясь обмануть докторов, уверяет читателя, что это у него получилось и его отпустили, как выздоровевшего. Но похоже, что он попросту бежал, и его появление в доме вдовы некоего Гарольда Гейза – всего лишь попытка беглого каторжника-пациента спрятаться. А тут – Лолита! И, когда, по выражению Гумберта, длинная рука судьбы ликвидировала мать Лолиты, ему снова приходится бежать, теперь со своим бесценным грузом, – и его оговорки, что он не может юридически оформить опекунство над сиротой, как раз указывают читателю, что он находится вне закона.

Итак, Гумберт – психически ненормален, это читатель понимает – и, пусть и с оговорками, понимает, зачем автор сделал своего героя сумасшедшим. Но вернемся ко второму ключевому слову. Гумберт – не джентльмен. Если вы думаете, что автор предисловия имеет в виду неблагородный поступок Гумберта, его безнравственность и творимое им зло, то вряд ли это слово было так необходимо. Тем более что Гумберт не забывает упоминать о своём происхождении – его отец был богат, его деды сделали состояния на торговле вином и ювелирными изделиями, словом, Гумберт не бедняк по рождению, воспитывался в отцовском отеле в Ницце среди высокопоставленных постояльцев, потом стал европейским интеллектуалом, занялся французской и английской литературами, был левым, точнее – анархистом, был, как и положено европейскому интеллектуалу, весьма свободных нравов – сам упоминает, что любил проводить время в кафе, где собирались гомосексуалисты (уже в Америке он вычитает в украденной истории болезни, что он – латентный гомосексуалист и полный импотент). Но сейчас нас интересуют не сексуальные девиации г-на Гумберта, хотя (вероятно удивится читатель) о чём ещё можно рассуждать, говоря о романе «Лолита». А вот о чём – и эту тему я считаю, наверное, главной скрытой темой романа.

Дело в том, что Гумберт Гумберт не говорит прямо о своей национальности. Да, у него коктейль из генов: его мать – внучка двух дорсетских пасторов, дочь англичанина с ирландскими корнями, но вот отец – у него есть только швейцарское гражданство и весьма определённые сферы торговли его дедов. И Гумберт совсем не зря с такой поспешностью бежит из Европы с наступлением нацизма. Но, прибежав в Америку, он становится предметом пристального внимания не одних только психиатров. В Америке в это время – пик антисемитизма на всех уровнях. И американский антисемитизм – не просто бытовой, он – расовый. В Америке считают, что евреи так же неполноценны в расовом отношении, как и негры, что в них есть что-то от негров, и смешивать нордическую расу с ними – значит портить прекрасные нордические черты некрасивыми ненордическими. Корни американского антисемитизма уходят ещё к отцам Б. Франклину и Д. Вашингтону – недаром во время Второй мировой немцы будут формировать из пленных американцев отряд ваффен СС им. Джорджа Вашингтона. Генри Форд был дружен с Гитлером, и американская политическая и финансовая элита в 30-е годы, когда Гитлер пришел к власти в Германии и начал решать еврейский вопрос, была на его стороне. А когда в Америку хлынули те самые перемещённые лица из Европы, градус антисемитизма только повысился: доходило до того, что эти беженцы могли попадать в лагерь для перемещённых лиц вместе с пленными нацистскими солдатами, не говоря уже о квотах на преподавание в колледжах и университетах, ограничениях при приёме на работу и пр. Владимир Набоков, попавший в Америку почти тем же путем, что и его Гумберт, и бежавший из Франции перед самой её оккупацией фашистами, именно потому, что его жена Вера была еврейкой, узнал, что такое народный американский антисемитизм, когда они с женой начали свою американскую жизнь. И то, что досталось Вере, писатель Набоков потом передал Гумберту. Гумберт постоянно сталкивается с тем, что его не селят в гостиницы, подозрительно изучают его внешность, спрашивают о его корнях. Три показательных эпизода – в мотеле «Привал зачарованных охотников» «розовый, как свинья» портье не хочет селить чернявого Гумберта и, только увидев его светло-русую с рыжинкой и веснушчатую дочь («мою арийскую розу» – замечает Гумберт-рассказчик), меняет своё подозрение на милость. Но через несколько лет, когда Гумберт захочет снять комнату в том же мотеле уже без Лолиты, ему это не удастся. В конце, в эпизоде убийства Куильти в его доме, хозяин спросит Гумберта, не бежавший ли он от немцев, и вообще, как это получилось, что сейчас он находится и разговаривает в этом арийском доме? Ну и очень значимый эпизод, на который мало кто из исследователей романа обратил внимание, а пристального, кажется, никто, поскольку как-то неудобно показывать пальцем, но я попробую. Когда Шарлотта Гейз и Гумберт поженились, то сразу после первой брачной ночи Шарлотта поинтересовалась, какой он, Гумберт, веры и как он относится к её Христу. После его уклончивого ответа она, разглядывая свои ногти, осведомилась, нет ли у него посторонней примеси, и ему пришлось намекнуть на арабскую кровь одного из прадедушек. О чём говорит нам этот интерес Шарлотты? О том, что она обнаружила – её новый муж обрезан. Т. е. он с высокой вероятностью – не джентльмен. Слово gentle, gentile у американцев означало в первую очередь «не еврей», и когда Джон Рэй упомянул, что Гумберт – не джентльмен, он иносказал читателю, что Гумберт – еврей, и это иносказание постоянно подтверждалось в течение всего романа.

Я, конечно, не первый, обративший внимание на пятую графу Гумберта. Однако это странное столкновение – еврей, бежавший от нацизма, оказывается преступным маньяком – никак не укладывается в психоматрицы натыкающихся на этот подводный камень исследователей. В попытках разрешить противоречие делают самые неожиданные предположения и выводы. Одна американская исследовательница развивает мысль, что Набоков в лице Гумберта показал нам жертву Холокоста – что в результате ужасов психика Гумберта оказалась надломлена со всеми вытекающими в роман последствиями. А одна отечественная исследовательница разрубила гордиев узел так: Набоков постоянно напоминает нам, что Гумберт – еврей, но поскольку Гумберт – не еврей, то этот набоковский ход призван подчеркнуть изгойство героя...

Но сам Набоков был в этом вопросе настойчив: в своём позднем романе «Смотри на арлекинов!» он вспомнит о Гумберте и назовет его евреем. И это его принципиальная позиция – зачем-то ему был нужен Гумберт Гумберт именно с примесью еврейской крови (напомню, по матери он – ирландец, что позволяет ему говорить людям о ирландских корнях его дочери).

А вот теперь самое время спросить – а какая кровь текла в жилах Лолиты? Ведь по имени Долорес можно подумать о ком-то испаноязычном, южном, с горячей кровью. Но это, как говорится, вряд ли. Знаем, что у Ло были русые с рыжинкой волосы и серо-голубые глаза, она была любимого Набоковым боттичеллиевского типа – его Венера, его Флора рыжеватые, сероглазые – всё те же «арийские розы», никакой привычной нам итальянской или испанской жгучести. Для начала посмотрим на маму Ло. Шарлотта, по первому мужу – Гейз, в девичестве – Беккер. Не английское Бэйкер – «пекарь», но немецкий Беккер – тот же «пекарь». Шарлотта, она же Лотта, похожа, на взгляд Гумберта, на Марлен Дитрих. Словом, Шарлотта Беккер – пусть и американская, но немка. О папе Лолиты – Гарольде Гейзе (Harold Haze в английском оригинале романа; имя со старонемецкого переводится как «властелин войска» – ну, типа «полководец», фамилия с немецкого – «туман», «дымка») – ничего не говорится, от этого папы в романе действительно остается только туман – он просто исчезает. Когда он умер, где, при каких обстоятельствах – неизвестно. Но известно, что одна из подписей, оставленных в мотелях якобы Клэром Куильти, гласит «Гарольд Гейз, Мавзолей, Мексика». В Мексике, как мы знаем, Шарлотта и Гарольд были в свадебном путешествии, где и была, вероятно, зачата Лолита, и названа была в память об испаноязычной стране её зачатия. И, судя по оставленной мистификатором Куильти записи, Гарольд Гейз и похоронен в Мексике, в одном из многоместных мавзолеев, которые есть на крупных мексиканских кладбищах. Нелишне вспомнить, что Гарольд был на двадцать лет старше своей жены, любил носить сапоги (после него в доме осталась не одна пара именно сапожных колодок). Свадебное путешествие Гейзы совершили в крупный портовый город Мексики Веракрус (переводится, между прочим, как «истинный крест»). Скажу только, что в середине 30-х в Мексике набирало силу сотрудничество с гитлеровской Германией, а именно в Веракрусе было открыто первое в Мексике отделение НСДАП, в которое вошли немцы, живущие не только в Мексике, но и в Америке. Куда исчез Гарольд Гейз, когда это случилось – никаких намёков в романе я не нашел (это не значит, что их там нет). Только пару раз Гумберт глухо проговаривается, что в 1944 году Лолите пришлось жить не с отцом и матерью, а под присмотром старой девы, сестры бывшей кухарки Гейзов. Кстати, Шарлотта, когда намеревается убрать Лолиту из дома, чтобы не мешала новому семейному счастью матери, хочет вместо приходящей домработницы-негритянки найти немку.

Мы должны всё время держать в голове, что события в романе происходят сразу после окончания Второй мировой войны, что все действующие лица так или иначе задеты этой войной. И почему в 1944 году, когда открыт Второй фронт, Лолита остается без родителей, а уже в 1945, летом, т. е. сразу после победы над Германией, Шарлотта с дочерью приезжают вдвоём и селятся в доме матери Гарольда Гейза, которой тоже уже нет в живых. Шарлотта не очень-то сходится с жителями городка. Хорошие отношения у неё с четой Фарло. Джон – откровенный антисемит, Джоанна более тактична, у него – деловые связи в Чили, куда он и уедет насовсем после смерти жены. Джон Фарло работает под прикрытием торговли спортинвентарём, но, судя по тому, что он снабжает Гумберта большим количеством патронов к оставшемуся от Гарольда Гейза кольту, можно предположить, что он торгует не только спорттоварами, но и оружием. Видимо, Джон был знаком с Гарольдом Гейзом – он оказывает Шарлотте какие-то юридические услуги, а когда уедет в Чили (кстати, там после войны образовалась одна из крупнейших колоний беглых нацистских преступников), передаст дела Гейзов адвокату Вендмюллеру (фамилия переводится с немецкого как «владелец ветряной мельницы» – всё тот же, любимый Гумбертом «Дон Кихот»).

Кажется, нам пора вынырнуть из художественной реальности в реальность реальную. Вспомним, что в 1928 году Набоков написал стихотворение «Лилит». Да и Лолита, относящаяся к классу нимфеток, т. е. маленьких демонов, явно несет в себе черты той, ещё стихотворной демоницы. Но откуда Набоков взял имя Лолиты – просто поменял в «Лилит» первую «и» на «о»? Можно предположить и такое, если бы не одна скандальная сенсация, вспыхнувшая в начале 2000-х в литературном мире. Один немецкий журналист откопал имя другого немецкого журналиста, давно и, казалось, прочно забытого. Звали этого забытого Хайнц фон Эшеги, писал он под псевдонимом Хайнц Лихберг, сотрудничал с различными газетами и журналами, участвовал в Первой мировой, а в 1916 году выпустил сборник новелл «Проклятая Джоконда». Литература не ахти какая – ужастики в стиле Гофмана, но знаменитым этот сборник стал почти через сто лет благодаря одной новелле под названием «Лолита». Там речь идет о любви мужчины к юной, явно несовершеннолетней девушке-испанке по имени Лолита. Есть в новелле и любовь, и смерть Лолиты, и другие детали, которые роднят новеллу Лихберга с романом Набокова. Поскольку Владимира Владимировича уже лет тридцать как не было на этом свете, за его честное имя заступился сын писателя Дмитрий. Аргумент его был не нов – отец не знал немецкого языка и не мог прочитать тот сборник, поскольку он вышел только на немецком. Незнание немецкого сам Набоков выставил в свою защиту еще в 30-е, когда Георгий Адамович спросил его, отчего «Приглашение на казнь» так близко к роману Кафки «Процесс»? «Не знаю, не читал, – ответил ему Набоков, – немецким не владею». Но этот довод мало кто принимает всерьёз: Набоков не только свободно владел немецким после 17 лет жизни в Берлине, он ещё и редактировал переводы своих романов на немецкий. В случае же с немецким оригиналом Лолиты – не вижу причин Набокову оправдываться. Его роман состоялся бы и без той новеллы Эшеги-Лихберга. Ну, было бы у девочки другое имя – и была бы она простой американкой, и не текла бы в ней немецкая кровь. Да, я считаю тот факт, что Лолита у Набокова – немка, является подтверждением, что Набоков читал сборник «Проклятая Джоконда». И через много лет вывел в своём романе отцом Лолиты именно немца, давшего ей испанское имя. Дело ещё и в том, что автор новеллы Хайнц фон Эшеги в 30-е годы был активным членом НСДАП, а в 1944 году попал в плен к англичанам, отсидел несколько лет в их лагере, был отпущен и умер уже в 1951 году, так и не увидев новой «Лолиты». Я уверен, что Набоков знал о фашистском прошлом автора первой «Лолиты», и поэтому Гумберт как бы мимоходом замечает, что у Гарольда Гейза была странная страсть к коллекционированию обуви – в чулане дома хранилась гора этой самой обуви. Нюрнбергский процесс уже был закончен, мир уже знал о концлагерных «коллекциях» одежды, обуви, золотых коронок и много чего другого.

Вот такая странная получилась подкладка истории о сексуальном маньяке и его жертве. Если мы пробуем вывернуть роман Набокова наизнанку, то обнаруживаем бежавшего от нацизма полуеврея (по отцу), который берет в сексуальный полон несовершеннолетнюю дочь нациста (вполне возможно, что в том самом 1944-м, когда попал в плен к англичанам автор первой «Лолиты», в тот же плен попал и Гарольд Гейз, отчего его дочь была вынуждена жить у сестры их бывшей кухарки, возможно, мама ездила в лагерь к папе, но это уже полёт моей фантазии «как могло бы быть»). И, как вы уже поняли, эта обнажившаяся коллизия нисколько не приблизила нас к разрешению противоречия, к ответу на вопрос – зачем Набокову понадобилось в самый (напомню) разгар американского антисемитизма, который пошел на убыль только в начале 60-х, делать сексуальным маньяком человека с еврейской кровью? Эту загадку мы попытаемся всё же решить, но иными методами. А пока вернемся к Гарольду нашему Гейзу и после выстраивания всех вами отслеженных логических и нелогических цепочек сделаем то, что нужно было сделать, прежде чем начинать мыслить логически. Просто вобьем в поисковик имя и фамилию «Гарольд Гейз». И Сеть, не вспомнив о Набокове, выдаст ответ:

HAROLD GAZE (1885–1962)

Харольд Гейз родился в Christchurch, Новой Зеландии, 30 августа 1885 г. Изучал искусство в нескольких художественных школах Лондона. После окончания Первой мировой войны переехал в Австралию, Мельбурн. Первая книга Гейза, опубликованная в Австралии – The Wicked Winkapong, с текстом и рисунками автора, была выпущена к рождеству 1918 г. и была отправной точкой карьеры Гейза. Гейз был назван самым выдающимся иллюстратором детских книг после Иды Рентул Оутвейт. В 1919–20-х гг. Харольд вернулся в Лондон, где продолжал заниматься творчеством. В 1927 г. художник переехал в США и обосновался в Пасадене (шт. Калифорния). Гейз провёл несколько персональных выставок своих акварельных иллюстраций в Лос-Анжелесе и впоследствии стал известен как The Bubble Man. Много лет Харольд проработал в студии Диснея. Гейзом проиллюстрированы книги: Coppertop, The Goblin's Glen, The chewg-um-blewg-um, The billibonga bird, The enchanted fish, Peter and Prue, If I could fly, The wonder world fairy tale book (большинство – с текстом автора). Около 1959 г. (по совпадению – в год триумфа романа «Лолита». – И. Ф.) Харольд Гейз покинул США и перебрался в Англию, где прожил до своей смерти в октябре 1962 г.

Короче, Гарольд Гейз и Владимир Набоков были современниками и даже временами земляками по Англии и Америке. И, конечно, Набоков, судя по вымышленному городку Эльфинстон (помните – не дай вам бог услышать их стон!), в котором Гумберт потерял свою Лолиту навсегда, видел иллюстрации этого Гарольда Гейза; при взгляде на них можно подумать, что художник так же ценил тонкость и изящество, как и авторы «Алисы» и «Лолиты». И почему бы автору «Лолиты» не взять имя этого художника и не дать его романному отцу нимфетки, оставив при этом того отца истинным арийцем. Ну, и в самом деле – посмотрите на девочек-эльфинь в исполнении Гарольда Гейза – чем не арийские розы?

Кстати, видимо, совсем не случайно уже обреченный на смерть Куильти спрашивает Гумберта, не австралиец ли он, и только потом предполагает, что Гумберт – бежавший от немцев неариец. Есть в этом какая-то загадка – у Гарольда Гейза и у Гумберта Гумберта почему-то совпадают инициалы – HH на латинице, что в нацистской символике шифруется числом «88» и обозначает «Хайль Гитлер». Тайные шкатулки в этом романе по мере их открытия оборачиваются лабиринтом...

Внимательный читатель, пересчитав всех отцов Лолиты, упомянутых в этом отрывке, резонно заметит, что их тут шесть, а не семь, как указано в заглавии. Так точно, про седьмого я расскажу в полном варианте, в котором кроме этого папы будет много интересного, что до сих пор было скрыто от набоковедов – как профессионалов, так и любителей.