Альфред Барков. Прогулки с Евгением Онегиным. Окончание

С учетом содержания эпилога Онегин воспринимается теперь уже как совсем реально существовавшая личность.

... Еще одна ниточка: биограф Пушкина П.В. Анненков писал, что поэт никому не прощал обид, даже вел специальный кондуит с фамилиями тех, кого следует наказать эпиграммой. Вот и сам Пушкин подтвердил это в письме к Вяземскому от 25 января 1825 года — как раз к выходу из печати первой главы (15 февраля):

"Приятелям

Враги мои, покамест, я ни слова,

И, кажется, мой быстрый гнев угас;

Но из виду не выпускаю вас

И выберу, когда-нибудь, любого;

Не избежит пронзительных когтей,

Как налечу нежданный, беспощадный:

Так в облаках кружится ястреб жадный

И сторожит индеек и гусей.

Напечатай где-нибудь".

Явно же хотел приурочить к выходу в свет первой главы — ведь там как раз называет Онегина своим приятелем...

... Может, найти по пушкинскому рисунку? Тому самому, который все видели — на нем поэт изобразил на фоне Петропавловской крепости себя вместе с Онегиным...

На обороте рисунка: "Брат, вот тебе картинка для Онегина — найди искусный и быстрый карандаш. Если и будет другая, так чтоб все в том же местоположении. Та же сцена, слышишь ли? Это мне нужно непременно". Почему Пушкин так стремился опубликовать эту картинку вместе с первой главой?.. С "Разговором книгопродавца" и одновременно со стихотворным предупреждением "Приятелям"?.. Добро бы еще собственный рисунок, но ведь речь-то шла о рисунке художника...

С кого начать? Перебрать всех современников Пушкина, которым сначала пели мадригалы, а потом отвергли?... Впрочем, он был отвержен публикой еще в эпилоге, а это — 1824 год. Просмотреть, разве, биографии всех литераторов, воевавших в Отечественную?.. Сузить круг за счет тех, кто знал итальянский.

Интересно, сколько переводов "Божественной комедии" существовало в России к 1833 году, когда появилась странная двадцатая ремарка о "скромном авторе нашем", который перевел только половину "славного стиха"?..

Оказалось, что к 1833 году переводов "Божественной комедии" на русский язык еще не было вообще — в полном виде. Была, правда, одна неудачная попытка, но из-за низкого качества перевода все ограничилось публикацией только трех песен из "Ада".

Не скрою, личность переводчика сразу же заинтриговала. Им оказался приятель Пушкина, поэт, на 7 лет старше, "младоархаист", питавший пристрастие к "славянщине", боровшийся с карамзинизмом и "Арзамасом", гвардии полковник П.А. Катенин, о нем упоминается в первой главе романа и в предисловии к "Путешествию" Онегина.

В интересах динамичности изложения материала возвращаться к полному изложению биографии Катенина вряд ли целесообразно. Видимо, лучше будет рассмотреть историю взаимоотношений с ним Пушкина, а также творческую историю создания ими романа, привлекая по мере необходимости биографические моменты. Я не оговорился, употребив местоимение во множественном числе: не будь Катенина, не было бы и самого романа — по крайней мере, в том его виде, в каком мы его сейчас имеем; Катенин — это объемная глава творческой биографии Пушкина. Потому что другой такой колоритной "натуры", подходящей для художественного изображения противоречивых мотивов поведения и одновременно так морально стимулировавшей создание романа и многих других произведений как самого Пушкина, так и близких к нему лиц, в окружении поэта не было. Катенин постоянно подпитывал пушкинскую музу, и это нашло отражение не только в работе над "Евгением Онегиным". Следует отметить, что с его гипертрофированным самомнением, неуживчивостью, умением рвать отношения со всеми, кто к нему хорошо относился, он постоянно давал для этого весомые поводы. Нет сомнения в том, что ближайшие друзья Пушкина знали о подоплеке создания романа; о том, как дружно они помогали поэту, я уже писал выше.

Определение фигуры П.А. Катенина как основного прототипа образа Онегина дает возможность по-новому оценить не только творческую историю создания романа, но и некоторые другие аспекты творческой биографии Пушкина. Оказалось, что "Евгений Онегин" и Катенин как прототип главного героя — мощный ключ к разгадке некоторых весьма острых моментов, относящихся к творчеству Пушкина вообще.

В "Материалах для биографии Пушкина" П.В. Анненков писал: "Пушкин легко подчинялся влиянию всякой благородной личности. В эту эпоху жизни мы встречаем влияние на него замечательного человека и короткого его приятеля П. А. Катенина. Пушкин просто пришел в 1818 году к Катенину и, подавая ему свою трость, сказал: "Я пришел к вам, как Диоген к Антисфену: побей — но выучи!" — "Ученого учить — портить!" — отвечал автор "Ольги". С тех пор дружеские связи их уже не прерывались".

Этот биографический анекдот был введен в историю с подачи самого Катенина через пятнадцать лет после смерти поэта. Статья "Воспоминания о Пушкине" была написана им 9 апреля 1852 года по просьбе П.В. Анненкова (впервые опубликована в 1934 году в "Литературном наследстве"). "Воспоминания" — предпоследний по хронологии документ в отношениях двух литераторов, поэтому возвратимся к нему позднее. А пока же будем четко следовать хронологии, приняв за отправную точку 1815 год как дату начала этих отношений, хотя Катенин и писал после, что познакомились они в 1817 году. И будем брать только факты — из публикаций и эпистолярия, оставив в стороне апологетические оценки, которыми изобилуют работы о Катенине последних шестидесяти лет.

Следует отметить, что Катенин был не только большим любителем театра, но и драматургом, а его первые переводы из классики были сделаны еще в возрасте 18 лет. "Театра злой законодатель... Почетный гражданин кулис" в первой главе "Онегина" (XVII) — это о нем; его воспитанник актер В.А. Каратыгин впоследствии так и напишет об этом в своих воспоминаниях. В Большом театре Санкт-Петербурга Катенин создавал театральные "партии" для шумной поддержки во время спектаклей своих любимцев и ошикивания актрис, поддерживаемых другими партиями. В достопамятный вечер 19 сентября 1822 года он ошикивал прекрасную актрису Семенову, которой покровительствовал генерал-губернатор Петербурга граф М.А. Милорадович, и требовал на сцену Каратыгина. Вот это и послужило для царя поводом распорядиться о немедленной высылке его из столицы, что и было исполнено с таким рвением, что Катенину пришлось прощаться с друзьями уже за заставой.

Примерно этим периодом историки литературы датируют отход Пушкина от "ученичества" у Катенина. В 1820 г. он уже совершенно самостоятелен; он осуждает Катенина за то, что Катенин стоит на старой статике, на старом пласте литературной культуры: "Он опоздал родиться — и своим характером и образом мысли весь принадлежит XVIII столетию. В нем та же авторская спесь, те же литературные сплетни и интриги, как и в прославленном веке философии" (из письма П.А. Вяземскому от 20/4-1820)".

Осмелюсь выразить свое несогласие с распространенным мнением: Пушкин никогда не был ни учеником, ни другом Катенина. Еще со времени лицея у него было у кого учиться, причем его истинные наставники органически не переваривали Катенина ни как поэта, ни как личность. Самым первым из таких наставников был его дядя, поэт Василий Львович Пушкин (1766 — 1830). Еще в 1811 году он написал свою знаменитую поэму "Опасный сосед", которая может рассматриваться как связующее звено между сатирическими стихотворениями И.С. Баркова, высмеивавшими каноны классицизма, и полемическим творчеством А.С. Пушкина. В литературоведении принято считать, что "... опыт творца "Опасного соседа" А.С. Пушкин учел в шутливых поэмах "Граф Нулин" и "Домик в Коломне". Герой "Опасного соседа" Буянов увековечен в романе "Евгений Онегин".

Представляется, что эта оценка, с которой трудно не согласиться, все же в недостаточной степени отражает реальную степень влияния В.Л. Пушкина на своего гениального племянника. Начать хотя бы с того, что Буянов не просто увековечен в романе, а увековечен на правах двоюродного братца рассказчика-Онегина, и тема "опасного соседства" потом не один раз всплывет в творчестве Пушкина именно в связи с личностью Катенина.

Почетный староста "Арзамаса" и всеобщий любимец, Василий Львович ввел подающего надежды юного поэта в этот круг как раз в тот период, когда между объединенными в "Арзамасе" передовыми литераторами и Катениным разгорелась война, вызванная тем, что Катенин поэмой "Ольга" спародировал поэму "Людмила" председателя "Арзамаса" В.А. Жуковского. И уж если говорить об "учебе", то следует признать, что Пушкин учился не у Катенина, а на Катенине, беря у старших уроки полемической тактики и оттачивая на Катенине как на натуре остроту своих первых эпиграмм.

Самая первая из них в серии "катенианы" датируется началом 1815 года ("К Наташе").

Эта баллада, в которой героиня после гибели жениха на войне умирает от тоски, была посвящена Катениным памяти возлюбленной, умершей еще до войны 1812 года.

Усвоенный Пушкиным материал прошел красной нитью через все его творчество вплоть до самой смерти. Случаи употребления им имени Наташа и связанные с ним контексты будем разбирать в хронологическом порядке, по мере развития творческого диалога двух "приятелей"; пока же отмечу, что ко всем этим случаям следует добавить и имевшее место намерение дать героине романа в стихах такое же имя: "Ее сестра звалась Наташей" — так поначалу вводилась в роман та, которую мы знаем теперь как Татьяну. Таким же именем Пушкин намеревался наделить и героиню Полтавы, известную как Мария. В одном случае ("Граф Нулин") он даже наделил ее отчеством — естественно, по имени отца-создателя Павла Катенина; в двух случаях назвал ее Парашей...

Второй красной нитью "катенианы" стало едкое высмеивание Пушкиным женской добродетели почти во всех случаях, когда одним из героев его произведений мыслился Катенин ("Граф Нулин", "Домик в Коломне"). "Медный всадник" из этого ряда выпадает, потому что там для разнообразия Пушкин поменял ролями Катенина и созданный им сусально-лубочный образ женской добродетели: он заставил недалекого героя Евгения-Катенина сойти с ума и умереть от любви к погибшей Параше, что вполне соответствовало духу первой катенинской баллады.

Вот так просматриваются результаты первого года обучения лицеиста Пушкина на Катенине.

Второй зачет он сдавал позже, в 1817 году, уже лично Василию Львовичу:

Скажи, парнасский мой отец,

Неужто верных муз любовник

Не может нежный быть певец

И вместе гвардии полковник?

"Парнасский отец" личным примером воспитывал племянника. В 1817 году Катенин написал элегию "Певец Услад", которая тоже была посвящена памяти его умершей невесты:

Певец Услад любил Всемилу

И счастлив был;

И вдруг завистный рок в могилу

Ее сокрыл.

Василий Львович тут же, в 1818 году пишет пародию "Людмила и Услад", где повествуется о том, как на Людмилу с Усладом в дороге напал Печенег; после безрезультатной битвы за Людмилу мужчины решили предоставить ей самой право выбрать одного из них, и она, предпочтя Печенега, Услада бросила.

Обращает на себя внимание смыкание этических контекстов иронических произведений двух Пушкиных: племянник иронизирует над верной любовью Наташи Катенина, а дядя в "Людмиле и Усладе" иронизирует над Всемилой того же Катенина. В обоих случаях в пародийные контексты вовлечена тема несостоявшейся любви Катенина.

Таким образом, налицо направленный против Катенина творческий диалог двух поэтов — знаменитого дяди и пока еще малоизвестного племянника, которые знали нечто из биографии Катенина, связанное с женщинами, ставшее объектом их сатиры.

Василий Львович скончался в Москве 20 августа 1830 г. В своем письме к П.А. Плетневу от 9 сентября 1830 г. Пушкин писал: "Бедный дядя Василий! знаешь ли его последние слова? приезжаю к нему, нахожу его в забытьи, очнувшись, он узнал меня, погоревал, потом, помолчав: как скучны статьи Катенина! и более ни слова. Каково? Вот что значит умереть честным воином, на щите, [с боевым кличем на устах! — фр.]".

Никогда не поверю, чтобы пушкинисты-катениноведы до сих пор не обнаружили, что "Капитан Храбров" В.Л.Пушкина — сатира в адрес Катенина. Если читать "Храброва" и катенинского "Убийцу" без увязки общих контекстов, то оба произведения вряд ли можно признать высокохудожественными, тем более что "Храбров" остался незавершенным. Но как только мы начинаем воспринимать его в виде сатирического произведения и в его контекст вовлекается внешний этический фактор в виде "Убийцы" и полемики, вызванной его публикацией, это произведение даже в незавершенном виде, превратившись в мениппею, обретает совершенно новые художественные качества.

Но возвратимся к племяннику — он еще молод, ему только двадцать лет. А уже успел создать эпиграмму на протеже Катенина актрису Колосову и поэму "Руслан и Людмила". Без "огромной ноги", но зато с бородатым импотентом.

***

Нет, бороду Катенин брил, и портретного сходства с карлой-Черномором действительно нет. Но, перефразируя Баратынского, можно сказать, что дело не в каламбуре внешних примет, а в совпадении контекстов.

В "Руслане и Людмиле" принято находить наличие пародии на творчество В.А. Жуковского, который действительно легко узнаваем в эпизодах с "двенадцатью девами" — в образе рыцаря, отказавшегося от борьбы за свою Людмилу ради идиллической любви с простой девушкой.

Уж если усматривать в поэме Пушкина отсылки к творчеству Жуковского, то давайте будем последовательными и раскроем этот вопрос глубже. Ведь сам выбор имени героини поэмы носит далеко не случайный характер, поскольку поэма Жуковского "Людмила", появление которой было встречено Катениным выпадом в виде "Ольги", в кругу "Арзамаса" стала символом борьбы с "архаистами". Героиню поэмы ни в коей мере не следует воспринимать как объект пародии: Пушкин не пародировал Жуковского, а лишь иронизировал по поводу его отхода от активной борьбы за Людмилу, то есть за русский романтизм.

"Кто отгадал настоящее намерение автора, тому и книгу в руки"... При всех недостатках своего характера Катенин был далеко не глуп. И очень мнителен. Конечно, он сразу же понял, что Пушкин, который ознакомил его с содержанием поэмы в рукописи, выступает не против Жуковского. И не против того направления, которое отстаивали члены ненавидимого Катениным "Арзамаса". А как раз наоборот — против тех, с кем боролись "арзамасцы" за первенство на Парнасе. И характер этой борьбы был символически отражен уже самим выбором имени героини, которое было даже вынесено в название поэмы. Конечно, Катенин знал, что он — не единственный, кого "арзамасцы" числили среди своих противников. Но вот выбор имени — "Людмила" — слишком уж явно отсылал читателя к контексту борьбы, вызванной выходом в свет его, Катенина, "Ольги". Получалось, что в образе злого оппонента прогрессивных литераторов, который по фабуле покушался на Людмилу, а в миру выступил против "Людмилы" Жуковского, выведен он, Черномор-Катенин.

.В ответ Катенин в 1820 году создает стихотворную драму "Сплетни", которая тут же ставится на сцене и пользуется успехом у публики. Ни для кого тогда не было секретом, что в образе коварного и подлого сплетника Зельского он вывел Пушкина. Зельский, тип Тартюфа, стремится жениться на Настеньке из-за ее приданого и ведет интригу против женитьбы Лидина, своего приятеля.

Если исходить из оценки самого Катенина, то следует признать, что Пушкин отреагировал на появление "Сплетен" не совсем адекватно, включив в стихотворение "Чаадаеву" (1821 г.) такие строки:

Мне ль было сетовать о толках шалунов,

О лепетанье дам, зоилов и глупцов

И сплетней разбирать игривую затею,

Когда гордиться мог я дружбою твоею?

 Катенин усмотрел в этом камень в свой огород (на воре шапка горит!) и обратился к Пушкину с претензиями, на что тот ответил 19 июля 1822 г. из Кишинева:

"Ты упрекаешь меня в забывчивости, мой милый: воля твоя! Для малого числа избранных желаю увидеть Петербург. Ты конечно в этом числе, но дружба — не итальянский глагол piombare, ты ее также хорошо не понимаешь. Ума не приложу, как ты мог взять на свой счет стих:

И сплетней разбирать игривую затею.

Это простительно всякому другому, а не тебе. Разве ты не знаешь несчастных сплетней, коих я был жертвою, и не твоей ли дружбе (по крайней мере так понимаю я тебя) обязан я первым известием об них? Я не читал твоей комедии, никто об ней мне не писал; не знаю, задел ли меня Зельский. Может быть — да, вероятнее — нет. Во всяком случае не могу сердиться. Надеюсь, моя радость, что все это минутная туча, и что ты любишь меня. Итак, оставим сплетни и поговорим о другом".

Так что инцидент будто бы исчерпан, катениноведы получили возможность оперировать этим письмом, приглаживая шероховатости странной дружбы. Хотя должен заметить, что никем не комментируемый переход в этом письме от отрицания к фактическому подтверждению совсем не характерен для Пушкина, эпистолярный стиль которого отличался дипломатичностью. К тому же почему-то никто не комментирует факта упоминания в этом письме итальянского глагола, который смотрится в данном тексте как нечто инородное. Вношу пояснение.

В своем "Ответе господину Сомову", опубликованном в "Сыне отечества", 1822, ч. 77, Катенин, защищая верность духу оригинала своего перевода с итальянского языка пяти октав из "Освобожденного Иерусалима" Торквато Тассо, писал: "Глагол piombare происходит от слова piombo, свинец". Упоминание Пушкиным об этом глаголе является реакцией, демонстрирующей "своему милому", что читаю все, что выходит в столицах, так что никак не мог пройти мимо опубликованного еще в 1821 году текста "Сплетен".

В собрания сочинений поэта включается эпиграмма, точная дата создания которой не установлена:

Твои догадки — сущий вздор,

Моих стихов ты не проникнул,

Я знаю, ты картежный вор,

Но от вина ужель отвыкнул?

В уклончивом комментарии в полном собрании сочинений в десяти томах (Издательство "Правда", М., 1981) сказано буквально следующее: "Эпиграмма написана по адресу лица, ошибочно принявшего на свой счет стихи из послания к Чаадаеву 1821 г., в действительности направленные против Ф. Толстого. "Лицо", ошибочно принявшее на свой счет стихи, при этом даже предположительно не называется, хотя история литературы других "ошибочных" претензий за эти стихи к Пушкину, кроме катенинских, не числит. Так что в комментарии фамилию Катенина все-таки следовало бы включить.

Нет, в том письме к Катенину Пушкин сказал далеко не все, что думал. Ведь "Сплетни" — не единственный удар в спину, который он успел к тому времени получить. В том же 1820 году в журнале "Сын Отечества" за подписью "N.N." была опубликована критическая статья в отношении "Руслана и Людмилы", и ни для кого не было секретом, что авторство ее принадлежит Катенину. И не только потому, что тот уже успел до этого воспользоваться этим псевдонимом; просто это был его очередной ход в борьбе с романтизмом.

Но перейдем к другому интересному вопросу: каким путем Пушкин шел к решению поставленной перед собой задачи — ведь со времени появления на сцене и в печати "Сплетен" до начала работы над "Евгением Онегиным" прошло более двух лет. А Катенин отреагировал "Сплетнями" на "Руслана и Людмилу" куда более оперативно...

Оказывается, что в этот период Пушкин активно работал над поиском формы ответа Катенину, пробуя различные варианты до тех пор, пока эта форма не была найдена. Но в процессе работы эта форма раздвоилась и, в конечном счете, была реализована в двух крупных произведениях: в "Евгении Онегине" и "Борисе Годунове".

... Во все полные собрания сочинений Пушкина, в раздел "Отрывки и наброски" томов с драматическими произведениями включаются два (или три? или четыре? — но официально все-таки числятся два) наброска какой-то драмы (или драм?). Создание первого из них — "Скажи, какой судьбой..." датируется 5 июня 1821 г. (Кишинев); второго — 1827 годом.

Комментируя этот отрывок, С.М. Бонди ограничился следующим: "Краткость и неясность текста, а также отсутствие планов комедии лишает возможности судить о содержании ее".

Первое, что бросается в глаза при чтении этих отрывков, это то, что они написаны александрийским стихом, чего от Пушкина ожидать в общем-то было трудно: начало 19 века ознаменовалось отходом от классического шестистопного ямба и переходом на другие, более соответствующие русскому разговорному языку размеры.

Второе — различия в строфике всех четырех кусков.

На первый взгляд, содержание двух отрывков никак не сопрягается. Более того, содержание второго отрывка не сопрягается и с планом, который сопровождает первый отрывок. И все же, кроме александрийского стиха, во всех этих кусках есть и другие общие моменты.

Первый. Налицо признаки последовательного поиска Пушкиным оптимальной строфики для какого-то произведения.

Во-вторых, очевидно, что с отказом от александрийского стиха Пушкин отказался и от намеченной фабулы. Но даже при различии фабул в них все же есть совпадающие элементы: описание светской жизни и преднамеренный обман, причем во втором случае — с анонимным письмом, адресованным персонажем своей невесте.

Александрийский стих, интрига с анонимным письмом, наличие в обеих фабулах вдовы — вот те первичные данные, которые не только объединяют оба отрывка, но и вызывают ассоциации с фабулой "Сплетен".

 Оба пушкинских драматических отрывка являются частями черновых набросков к замышлявшейся комедии, пародирующей драматургию Катенина. Причины, по которым Пушкин отказался от этого замысла, ясны: ему удалось найти более совершенные в художественном отношении и более тонкие формы пародии — "Евгений Онегин" и "Борис Годунов".

Завершим рассмотрение вопроса о характере взаимоотношений Пушкина с Катениным в период, предшествовавший созданию "Евгения Онегина" и "Бориса Годунова".

Выпад против романтиков круга "Арзамаса", сделанный Катениным созданием поэмы "Ольга", вызвал возмущение со стороны Вяземского, который поделился с Пушкиным планом ответной эпиграммы. По этому поводу между ними произошел такой обмен мнениями:

20 февраля 1820 г., Вяземский — Пушкину: "Поздравь, мой милый сверчок, приятеля своего N.N. с счастливым испражнением барельефов пиров Гомера". (В переписке Вяземский называет Катенина "Преображенский мост", а Пушкин — "преображенский приятель"). Дело в том, что при переводе с французского Катенин неправильно интерпретировал слово reliefs (объедки) как "барельефы", сильно исказив смысл: должно было быть "объедки со стола Гомера".

21 апреля Пушкин пишет в Варшаву: "Я читал моему преображенскому приятелю — несколько строк, тобою мне написанных в письме к Тургеневу, и поздравил его с счастливым испражнением пиров гомеровских. Он отвечал, что [...] твое, а не его [...] Он кажется боится твоей сатирической палицы; твои первые четыре стиха на счет его в послании к Дмитриеву — прекрасны; остальные, нужные для пояснения личности, слабы и холодны — и дружба в сторону, Катенин стоит чего-нибудь получше и позлее. Он опоздал родиться — и своим характером и образом мыслей, весь принадлежит 18 столетию. В нем та же авторская спесь, те же литературные сплетни и интриги, как и в прославленном веке философии". В этом письме позиция Пушкина просматривается четко: усилить критику Катенина. И Вяземский это понял (30 апреля):

"Его ответ не удобопонятен: как быть моему [...] его испражнением? разве я ему в штаны [...]? [...] Если ты непременно хочешь, чтобы стихи мои в послании к Дмитриеву метили на Катенина, то буде воля твоя…Следственно на его долю выпадает один стих о Людмиле. Нахальство входить в рукопашный бой с Жуковским на поприще, ознаменованном блистательными его успехами. Тут уже речь идет не о личности, а о нравственном безобразии такого поступка; ибо не признавать превосходства Жуковского в урожае нынешних поэтов значит быть ослепленным завистью: здесь слепота глупости подозреваться не может. Еще окончательное слово: стихотворческого дарования, не говорю уже о поэтическом, в Катенине не признаю никакого".

То есть дело вовсе не в эпиграмме в адрес Колосовой, к чему пытаются свести разногласия между Пушкиным и Катениным его апологеты; дело в завистливой позиции бездарности по отношению к истинным талантам, в нападках на русский романтизм. Уже тогда, в начале 1820 года, проявилась та самая солидарность передовых литераторов, которая потом еще не раз даст о себе знать при создании "Евгения Онегина".

***

В 1821 году Вяземский создает написанное типично катенинской строфикой, с использованием четырехстопного хорея, сатирическое стихотворение "Стол и постеля", в котором высмеял и склонность Катенина к вину ("виноградник за столом"), и поэтическую его несостоятельность:

Что же касается узнавания объекта сатиры, то для читающей публики личность Катенина раскрывалась уже с первых стихов:

Полюбил я сердцем Леля,

По сердцу пришел Услад!

Был бы стол, была б постеля —

Я доволен и богат.

28 января 1823 г., Катенин — Бахтину (о Вяземском): "Шмели литературные рады случаю безопасно изливать на меня свой кал, который им вкуснее меду, благоразумие велит мне молчать; а, право, язык чешется".

... Но возвратимся к событиям, сопровождавшим создание "Евгения Онегина". Узнал ли Катенин себя в герое романа? Как реагировал?

***

Узнал, тотчас же узнал.

Катенин не мог себя не узнать... Уже в самой первой главе романа, а также в Поэте, продающем свою рукопись издателю. Он никак не мог пройти мимо примечания о "непростительном галлицизме" — оно напомнило ему, что вся его деятельность как литератора строилась преимущественно на переложении на русский язык произведений французской и греческой классики (с ее переводов на французский язык).

... А узнав, тут же принялся наводить мосты в прервавшихся было отношениях. Уже 9 мая 1825 года, как только в Шаево поступила недавно вышедшая из печати первая глава романа, он пишет Пушкину: "Князь Голицын прислал мне из Москвы в подарок твоего "Онегина". Весьма нечаянно нашел я в нем мое имя, и это доказательство, что ты меня помнишь и хорошо ко мне расположен, заставило меня почти устыдиться, что я по сие время не попекся тебя проведать [...] С отменным удовольствием проглотил господина Евгения (как его по отчеству?) Онегина (похоже, этим вопросом он только спровоцировал ответ в виде появления отчества "Павловна" у героини "Графа Нулина"— А.Б.). Кроме прелестных стихов, я нашел тут тебя самого, твой разговор, твою веселость и вспомнил наши казармы в Миллионной. Хотелось бы и мне потребовать от тебя обещания шуточного: написать поэму песен в двадцать пять; да не знаю, каково теперь твое расположение".

Как всякий уважающий себя объект эпиграммы, Катенин, естественно, никогда в жизни не сделал бы подарка автору, признавшись, что узнал в ней собственные "рога" (выражение Пушкина). И все же если оценить смысл оборота "хотелось бы и мне потребовать от тебя обещания написать [...] поэму песен в двадцать пять". "И мне"... ". То есть Катенин по крайней мере понял, что повествование ведется от имени не Пушкина, а другого лица. Это — как минимум...

"Мое имя" — имеется в виду описание Пушкиным театральной жизни ("Там наш Катенин воскресил Корнеля гений величавый"). Это место принято цитировать как свидетельство расположения Пушкина к Катенину. Первым и, насколько мне известно, единственным исследователем, который поставил этот тезис под сомнение, был Ю.Н. Тынянов, который в своей работе "Пушкин и архаисты" так откомментировал это место:

"Между прочим, к знаменитому стихотворному комплименту в "Онегине" [...] который часто приводится, следует отнестись с осторожностью. Это была готовая стихотворная формула. В 1821 г. точно такой же комплимент преподнес Пушкин Гнедичу: "О ты, который воскресил Ахилла призрак величавый".

Тынянов прав; но когда он писал это, еще не было опубликовано исследование С.М. Бонди (1936 г.), восстановившего черновик неосуществленного стихотворного послания Пушкина к "Зеленой лампе" (начало 1821 г.), в котором были такие стихи об актрисе Семеновой:

И для нее любовник славы,

Наперсник важных аонид,

Младой Катенин воскресит

Софокла гений величавый

И ей порфиру возвратит.

Вот эта первичная формула и перешла вначале в "Послание Гнедичу", а затем уже — и в текст "Евгения Онегина".

Так что использованная в "Евгении Онегине" готовая формула изначально подразумевалась Пушкиным с ироническим подтекстом. Следует отметить, что Тынянов был, пожалуй, первым, кто вообще критически воспринял характер отношений между Пушкиным и Катениным, хотя его оценка и не содержит той остроты, которой насыщен комментарий Ю.Г. Оксмана.

Даже если бы в первой главе и не было прямого упоминания имени Катенина, он все равно увидел бы там если и не себя самого, то прямые отсылки к своим произведениям. Ведь его собственное "блажен" попалось ему на глаза дважды: не только в первой главе, но и в "Разговоре книгопродавца с поэтом". Совершенно незадолго до этого, не далее как в 1822 году, было опубликовано его программное произведение "Мир поэта" с такими стихами: "Бой незабвенный Саламины! Блажен, блажен, кто был в тебе". А в 1809 году он включил в свою "Идиллию" такие стихи: "Блажен меж смертными, кто любит друга; вдвое Блаженнее, когда взаимно он любим..."

Катенин не мог не усмотреть в "Разговоре" реакции Пушкина на "Мир поэта": вот он, милый мой, твой истинный мир; вот оно, твое будущее, которое началось уже сейчас, хотя на дворе всего-то начало 1825 года и ты едва разменял свой четвертый десяток...

Не мог он не воспринять и стихи первой главы "Любви безумную тревогу Я безотрадно испытал" как намек на свои чувства к возлюбленной, которая умерла, когда Катенин был молодым. К чести Пушкина следует отметить, что содержавшийся в черновике "Разговора" более прозрачный намек на эту тему ("Одна была... Пред ней одной Дышал я дивным упоеньем Любви поэзии святой... Я находил язык небесный, Сгорая жаждою любви") он так и не решился опубликовать, изъяв его из окончательной редакции. Но зато в ту же первую главу включил стихи "Вот наш Онегин сельский житель Заводов, вод, лесов, земель Хозяин полный..."(LIII), которые содержат намек на то, что во владениях Катенина в Шаево были винокуренные заводы (он получал даже правительственные подряды на поставки спиртного для армии).

"Мы все учились понемногу Чему-нибудь и как-нибудь"... Уже после смерти Пушкина Катенин позволит себе обыграть эти стихи в отношении их автора, который не обладал, по его мнению, достаточной образованностью. Видимо, он считал, что лицейского образования для поэта было недостаточно. Пушкин, в свою очередь, включая эти стихи в первую главу романа, явно имел в виду Катенина, который кроме домашнего образования в Шаеве вообще не получил никакого другого, в 14 лет был отдан на службу в Министерство народного просвещения, а в 1810 году перешел на военную службу. Пассаж в 8-й главе "Читал охотно Апулея, А Цицерона не читал" с его вариациями в черновых вариантах тоже прямо указывает на личность Катенина, который не признавал римскую классику и обожал греческую, и об этом было достаточно широко известно.

В последующих главах романа Пушкин все более насыщал образ Онегина данными биографии Катенина, вводил в фабулу все новые обстоятельства из его жизни и творчества. В частности, стихи "В своей глуши мудрец пустынный, Ярем он барщины старинной Оброком легким заменил; И раб судьбу благословил" (2-IV) непосредственно указывают на Катенина, который сразу же по прибытии в Шаево облегчил участь своих крестьян; в неурожайные годы он предпочитал платить неустойки правительству за невыполнение подрядов, оставляя зерно только на семена и раздавая остальное крестьянам.

Третья глава, беседа Ленского с Онегиным (II):

"... Я модный свет ваш ненавижу:

Милее мне домашний круг,

Где я могу..." — "Опять эклога!

Да полно, милый, ради бога..."

Если обратиться к истории отечественной литературы, то следует признать, что для читающей публики двадцатых годов девятнадцатого века слово "эклога" должно было неизбежно вызвать в памяти "Эклогу" Катенина, написанную в 1810 году в подражание первой эклоге Вергилия "Тит и Мелебий". Свою эклогу Катенин назвал "Таир и Мелебий", подразумевая под Таиром самого Вергилия.

Имя "Ольга". Судя по переписке Пушкина с Вяземским, после публикации Катениным "эпиграммы" против Жуковского (поэма "Ольга") оно приняло достаточно нарицательный смысл — как символ борьбы против романтизма. И недаром Баратынский наделил таким же именем и персонаж своего "Бала" — если полемика, так уж полемика до конца... Вообще же игра "чужими" именами и псевдонимами в полемике среди литераторов того времени была в моде. Пушкин как сатирик до настоящего времени недооценен: он был злее Гоголя, активнее его, изобретательнее; я не убоялся бы сказать даже — "изощреннее".

И уж если об именах... Вот, вводя в поле зрения читателя свою Татьяну, Онегин пишет (2-XXIV):

Ее сестра звалась Татьяна...

Впервые именем таким

Страницы нежного романа

Мы своевольно освятим.

И что ж? оно приятно, звучно;

Но с ним, я знаю, неразлучно

Воспоминанье старины.

В этой строфе — кредо Катенина и в отношении старины, и в отношении имен, и в отношении новых веяний в литературе. Это кредо он отстаивал и в свой публицистике, и в художественном творчестве, и на заседаниях Российской Академии, куда его вместе с Пушкиным избрали в начале 1833 года. Вообще, непонятная, на первый взгляд, игра в романе старинными полузабытыми словами и именами ("молвь", "хлоп", "топ") — все это прямые отсылки к Катенину. Стоило тому поднять в публицистике вопрос о том, что необходимо вводить в обиход прекрасные, но незаслуженно забытые имена, такие как, например, "Агафон", как тут же Татьяна, которая выходит на Святки во двор, чтобы у первого встречного мужчины спросить его имя (она верит преданьям старины, в соответствии с которыми это и будет имя ее суженого), получает ответ: Агафон (5-IX). "Примечания" к "Онегину" обогащаются такой вот отсылкой: "13) Сладкозвучнейшие греческие имена, каковы, например, Агафон, Филат, Федора, Фекла и проч., употребляются у нас только между простолюдинами".

Конечно же, поскольку "Евгений Онегин" первоначально замышлялся как сатирический ответ на катенинские "Сплетни", Пушкин просто не мог не дать прямых отсылок на "комедию" в тексте романа. Началось даже не с пародирующего противоречивое видение Катениным женской добродетели образа Татьяны, которой Пушкин вообще намеревался присвоить "катенинское" имя — Наташа.

"Французское — и то плохое лепетанье" из "Сплетен" получило в "Онегине" такое отражение: "И русский Н как N французский Произносить умела в нос..." В работе, опубликованной, кажется, во "Временнике Пушкинской комиссии", автор со ссылкой на Ю.М. Лотмана успешно показал, что при чтении вслух этих стихов пушкинское "Н" следует читать как НАШ — по названию этой буквы в старом алфавите. Такое же прочтение видит и В. Набоков (том 2, с. 296).

Безусловно, так; но это только самый верхний пласт пушкинской иронии. Ведь если говорить о чтении этих стихов вслух, то логично сделать ударение не на этом "НАШ", а на "русский" — построение Пушкиным этого стиха допускает двоякое чтение (кстати, еще Ю.М. Лотман отмечал наличие двусмысленных прочтений многих мест в романе). В таком случае "русский" из определения превращается в дополнение, а "НАШ" из дополнения — в определение к нему, и все, что сказано о произношении, будет относиться не к одному звуку, а ко всему русскому языку. То есть сатира усиливается.

Но и это еще не все. Излагая мнение Лернера, Набоков оперирует строчной литерой n. Однако если принять во внимание примененную Пушкиным палеографию, то следует отметить то, что изображено в данном тексте заглавной французской литерой N, не может быть произнесено в нос вообще, поскольку это противоречит фонетике французского языка. В начале слова такой звук не смогут произнести даже сами французы. А русским дамам это удается, причем даже в русских словах — вот ведь в чем подлинный сатирический смысл этого пассажа, идею которого подал Пушкину Катенин .

Сам Катенин был очень доволен этим местом "Сплетен", что видно из цитированного выше отрывка из письма к Бахтину. Что ж — Пушкину это место тоже приглянулось, и он нашел ему должное применение.

Вместо ответа на первое осторожное письмо Катенина Пушкин публикует вторую главу и практически одновременно, в "Северных цветах на 1826 год" — тот самый отрывок из нее, где у Онегина прорывается из подсознания комплекс Сальери по отношению к Ленскому, в образе которого Катенин не мог не узнать Баратынского: "Пускай покамест он живет..." Опять же — Ольга — очередное напоминание о балладе, направленной против Жуковского... Описание Татьяны с прямой отсылкой к позиции Катенина в отношении русской старины... Катенин ведь неглуп, он прекрасно понимает, к чему ведет Пушкин: через две-три главы ему, Онегину, придется убить Ленского. Тут уж не до жиру — надо спускать все на тормозах, ведь Пушкин действительно своенравен и неуправляем. Следует предпринять хоть какие-то меры — может, хотя бы не так явно покажет публике его, Катенина, идентичность с Онегиным...

3 февраля 1826 года Катенин направляет Пушкину очередное послание, в котором после достаточно любезных реверансов пытается осторожно выяснить свою судьбу: "Но без тебя, баловень муз и публики, праздник не в праздник [...] Прощай, милый; будь здоров и покуда хоть пиши. Мое почтение царю Борису Федоровичу; любезного проказника Евгения прошу быть моим стряпчим и ходатаем у его своенравного приятеля. Прощай. Весь твой Павел Катенин".

Вон ведь как дипломатично — и не навязчиво, и вместе с тем довольно прозрачно: я-то все понял, да и возразить мне нечем, но давай, дескать, вместе обуздаем твоего проказника, чтобы не обострять отношения...

Не дождавшись ответа, чуть ли не вдогонку шлет новое письмо (14 марта 1826 г.): "Наконец достал и прочел вторую часть "Онегина" и вообще весьма доволен ею [...] Ленский нарисован хорошо, а Татьяна много обещает". Здесь уже без заискивания перед "любезным проказником Евгением", потому что уже не до "проказ"... А тут еще Пушкин, как назло, не отвечает... Катенин в панике — ведь он хорошо помнит, чем сопровождалась публикация первой главы: параллельной публикацией стихотворения "Приятелям" с угрозой пустить кровь... Он знает, что эта угроза не только адресована ему, но что ее исполнение стало принимать слишком реальные формы. 11 мая он шлет новое письмо: "Что делает мой приятель Онегин? Послал бы я ему поклон с почтением, но он на все это плевать хотел. Жаль, а впрочем, малый не дурак".

Катенин не знает того, что у Пушкина уже есть набросок ответа на "Сплетни" и что грядет новый, где одна из героинь будет наделена именем "Ольга" и отчеством "Павловна" — по его, Катенина, имени... Но, начиная со второй главы "Онегина", он видит, что его "Сплетни" начинают выходить ему боком — Пушкин умело их пародирует, а публика и видела постановки "комедии", и читала ее в печатном виде, так что хорошо помнит содержание... Вместо ответа на письма Катенина Пушкин публикует в 1827 году "сказку" "Жених", и Катенин понимает, что его избиение его же собственными "Наташей" и "Ольгой" ведется не только на страницах "Евгения Онегина".

В основу как "Светланы" и "Людмилы" Жуковского, так и "Ольги" Катенина была взята поэма Бюргера "Ленора". Своим "Женихом", в котором в точности повторена строфика "Леноры", Пушкин не только спародировал именно катенинскую версию, для чего выбрал давно уже пристрелянное имя его героини "Наташа", не только показал Катенину, как надо делать такие вещи, но и подготовил почву для увязки фабулы "сна Татьяны" именно с характерными чертами творчества Катенина: грубость подачи материала, галлицизмы — достаточно вспомнить, что среди жутких персонажей "сна Татьяны" нет ни одного, взятого из русского фольклора, — за исключением, правда, медведя.

Да, Пушкин не только хорошо все помнит, но и напоминает: не заигрывай, дескать; мы с тобой еще не сочлись за "Сплетни", так что за мной должок... Четвертая, пятая и шестая главы пока не изданы, но Катенин уже догадывается, что там грядет: друга своего, романтика, он таки убьет, ибо такова будет воля Пушкина. Он еще не знает того, что у Пушкина готов еще один удар, на этот раз в виде "Графа Нулина", ему еще не известно полное содержание "Бориса Годунова", но "Сцена в келье" и "Граница литовская" уже опубликованы в самом начале того же 1827 года, и этого достаточно для того, чтобы осознать, что обещанный в 1825 году "коршун" одним "Онегиным" не ограничится...

И если уж об "онегинских" рифмах и пародиях... "Читатель ждет уж рифмы розы На, вот возьми ее скорей!" (4-XLII). "Такая "ожидаемая" рифмовка критиковалась Поупом; Вяземский в его стихотворном послании к Жуковскому (1821 г.) тоже критикует сочетание "морозы" — "розы" (данные В. Набокова). Мог ли Пушкин не знать об этом?.. Это место не может не восприниматься как пародия и не побуждать к поиску повода пародирования.

Не стану утверждать, что мне удалось выявить все случаи употребления таких рифм в стихотворных текстах Катенина, публикация которых предшествовала публикации четвертой главы "Онегина"; не сомневаюсь, что историки литературы могли бы предложить более исчерпывающий вариант. Собственно, мне удалось найти только один такой случай, да и то не с сочетанием "морозы — розы". Но зато в александрийских стихах:

Пойду на злачный холм, где виноградны лозы

И хмель виющийся сгибают темный свод,

Соплетшись, где растут с малиной дики розы

И льется с говором поток хрустальных вод.

П.А. Катенин. "Ночь".

Из Гесснера. 1809 г.

Конечно, "лозы" — не "морозы", но с точки зрения стихосложения где-то совсем уж близко от них, все равно "читатель ждет уж рифмы "розы"... Безусловно, интуитивное восприятие художественности всегда окрашено субъективизмом, но с моей чисто субъективной точки зрения "лозы — розы" еще более неудачное сочетание, чем "морозы — розы". Настолько неудачное, что только подбором лексики его невозможно спародировать — ведь пародия должна утрировать пародируемый объект, быть "еще хуже". Вот Пушкин поэтому и использовал дополнительное композиционное средство, создающее эффект утрирования: провоцирование реакции читателя на "подсказку" об "ожидании".

Но, опять-таки, Пушкин был бы не Пушкин, если бы позволил себе включить в роман "голую" пародию на творчество Катенина, не предоставив Онегину возможности обернуть эту же пародию против ее автора; то есть против самого себя. Но здесь он подвел своего "автора": не вооружил его прецедентом — ведь такой пошлой рифмы в творчестве самого Пушкина до создания этой главы не было. Поэтому получалось совершенно однозначное решение, утрачивался элемент "игры ума". "Односторонняя" пародия нарушала также и художественный замысел, в соответствии с которым не Пушкин должен пародировать Катенина, а, наоборот, Онегин-Катенин — его.

Пушкин с особенной тщательностью работал над элементами фабулы, и такого "прокола" допустить не мог. Раз в его творчестве такая рифма никогда не употреблялась, значит надо ее хоть "задним числом", но ввести.

В апреле 1827 года, почти через год после завершения четвертой главы, Пушкин создает мадригал "Есть роза дивная" с преднамеренно-утрированным использованием рифмы "Морозы — розы":

Вотще Киферу и Пафос

Мертвит дыхание мороза,

Блестит между минутных роз

Неувядаемая роза.

В ноябре 1829 года Пушкин создает другое произведение: "Зима. Что делать нам в деревне?..", написанное уже шестистопным ямбом. Оно было опубликовано в "Северных цветах на 1830 год", то есть, уже после выхода в свет четвертой главы. "Избитая рифма" появилась в нем в следующем виде:

Но бури севера не вредны русской розе.

Как жарко поцелуй пылает на морозе!

Публикация "Зимы", написанной в общем-то не часто использовавшимся Пушкиным александрийским стихом, возвращала память читателя к четвертой главе, поскольку там эта рифма была подана подчеркнуто броско и не могла поэтому не врезаться в память. Вместе с тем, выбранный размер стихотворения вызывал у читающей публики непосредственную ассоциацию со стихотворением Катенина, что придавало пародийному аспекту характер и "прямого действия", даже без участия "промежуточной" структуры в виде четвертой главы.

Как можно видеть из данного эпизода, а также предыдущих глав, работа Пушкина над "Евгением Онегиным" сопровождалась созданием параллельных произведений, дополнительно вводящих в роман новые "внешние" контексты.

Не берусь судить, сколько незадачливых авторов узнали в "розах — морозах" четвертой главы свои собственные "рога"; однако отреагировал на них только один: тот самый, на котором шапка горит... Отреагировал ответной пародией действительно "крупной формы" — в виде большой по объему "сказки" "Княжна Милуша", куда включил и ту самую "избитую рифму" (песнь третья, строфа 7):

Чредой придут, чредой пройдут морозы,

Опять тепло, и соловьи и розы...

Не изменяя доброй традиции, которая издавна установилась в их "приятельских" отношениях, сразу же после выхода сказки из печати он 10 марта 1834 любезно направил один экземпляр Пушкину:

"Посылаю тебе, любезнейший Александр Сергеевич, только что вышедшую из печати сказку мою; привез бы ее сам, но слышал о несчастии, случившемся с твоей женой, и боюсь приехать не в пору. Если, как я надеюсь, беда, сколько можно, закончится добром, одолжи меня своим посещением в понедельник вечером; во вторник поутру я отправляюсь в далекий путь, в Грузию. Прощай покуда. Весь твой Павел Катенин".

Комментируя начало первой песни: "Владимир-князь — с него у всех начало", Г.В. Ермакова-Битнер ограничилась достаточно дипломатичной фразой: "Иронический намек на штампованность многих произведений, посвященных древнерусской тематике, сигнализирующий о полемичности замысла поэмы", не указав при этом, что наиболее известным из этих "многих" произведений является все-таки "Руслан и Людмила", а также что в стихотворном вступлении к "сказке" сказано, что "Милуша" (Мила? Людмила?) адресована единственному читателю, "столбовому дворянину", русскому по отцу:

Читателю (вместо предисловия)

Почтеннейший! Хотя б всего один,

Нашелся ты в России просвещенной,

Каких ищу: во-первых, дворянин,

И столбовой, служивый и военный,

Душой дитя, с начитанным умом,

И русский всем, отцом и молодцом,

Коли прочтя в досужий час, "Милушу"

Полюбишь ты, я критики не струшу.

Не может не вызвать удивления позиция катениноведов, "не согласных" с оценкой "Княжны Милуши" Пушкиным, назвавшим "сказку" лучшим произведением Катенина. Однако эта оценка полностью согласуется с их же мнением, если слова Пушкина понимать в том смысле, что все остальные произведения Катенина — еще хуже. Просто об одном и том же сказано по-разному...

Как-никак, "Милуша", увидевшая свет на следующий год после издания романа с предисловием к "Отрывкам из путешествий Онегина", в определенной степени является ответом и на него...

Жаль, конечно, что пушкинистика и катениноведение оказались до такой степени разобщены — то ли коридором, то ли целым этажом (Дом у них, кажется, общий — "Пушкинский"?). Ведь прочитай пушкинисты "Княжну Милушу", они наверняка обратили бы внимание и на пародирующие творчество Пушкина упоминания о колдуне финне, и на пространные лирические отступления, так характерные для "Евгения Онегина", и на диалог с читателем (песнь третья, строфа 19), при чтении которого сразу же возникает в памяти диалог рассказчика с Музой в восьмой главе романа, и на имитацию онегинской "болтовни"... Они не смогли бы не обратить внимание на два "жужжащих" стиха (4 песнь, строфа 6), непосредственно вызывающих в памяти очень похожее, хотя и более сильное место в "Графе Нулине":

А бьемся; так: судьба; взялся за гуж —

Не жалуйся, что дюж или не дюж...

У них не могло бы не возникнуть определенных ассоциаций при чтении длинного пассажа, связанного с Шамаханской царицей; вот как эта тема была введена Катениным в поле зрения читателя (песнь вторая, строфа 26):

... Спор о державе ханской

Идет в земле той славной Шамаханской,

Которая, я чай, известна вам

Красавицы, по дорогим шелкам.

Пушкиноведы обнаружили бы, конечно, куда больше прямых параллелей, чем здесь приведено — если бы только катениноведы им вовремя подсказали, какому столбовому дворянину — инородцу по материнской линии — адресован антиромантический пафос "Княжны Милуши". И тогда им не пришлось бы стыдливо отводить глаза от пушкинских "огрехов" типа "морозы — розы" и плести невнятную апологетическую околесицу в отношении шестистопных ямбов, не вписывающихся в наше представление о подлинно народном поэте, призывающем собратьев по перу не дорожить любовию народной и презирать мнение толпы, этой неблагодарной черни... Они поняли бы, наконец, кем является тот лирический герой, от имени которого ведется повествование о "столбовом дворянине" в "Езерском", и чьей возлюбленной была та Параша, после гибели которой в "Медном всаднике" сошел с ума тот самый незадачливый Евгений, который не закончил не только "Евгения Онегина", но даже и "Пира Иоанна Безземельного". И, рассуждая о пушкинском видении величия Петра, поднявшего Россию на дыбы у края пропасти, они задумались бы, наконец, почему же все-таки всадник на коне из благородной бронзы оказался настолько медным, что это его качество даже вынесено в заголовок...

***

Упрятанная в различные произведения полемика Пушкина с Катениным не прекращалась до самого конца жизни поэта. Однако и после его смерти Катенин не остановился, а продолжил эту полемику. Сказать, что этот геростратов труд прекратился с его смертью (Катенин трагически погиб в мае 1853 года), вряд ли возможно. Похоже, что полемика продолжается до сих пор.

Приведу выдержку из характеристики, данной в 1934 Ю.Г. Оксманом датированным 9 апреля 1852 года катенинским "Воспоминаниям о Пушкине": "Под предлогом сообщения конкретных фактов из истории своего знакомства с Пушкиным, в последний раз попытался апеллировать если не к читателям, которых у него давно уже не было, то к будущим историкам и литературоведам. В своей предсмертной записке он напоминал последним о своей ведущей роли в общественно-политической жизни 10-х и 20-х годов, очень тонко популяризировал свой эстетический кодекс, сложившийся в борьбе левого фланга русских неоклассиков с эпигонами Карамзина, и с прежних своих партийных позиций архаиста 20-х годов творил суд и расправу над всем творческим наследием Пушкина".

Можно было бы привести содержащиеся в "Воспоминаниях" холодные характеристики "Кавказского пленника", "Бахчисарайского фонтана", "Цыган", "Полтавы", "Медного всадника"; ограничусь, пожалуй, только одной выдержкой: "Лоскутья, из какой бы дорогой ткани ни были, не сшиваются на платье; тут не совсем история и не совсем поэзия, а драмы и в помине не бывало (хуже "Фауста" Гете) (Это — о "Борисе Годунове"). "Моцарт и Сальери" — неудача, "Скупой рыцарь" и "Дон Жуан" неудачно выбраны и также не кончены: нечего и говорить".

Поразительна та легкость, с которой пушкинистика приняла на веру анекдот о пресловутых "аракчеевских поселениях", даже не ставя вопрос о достоверности сведений единственного человека, который более чем через двадцать лет "вспомнил", что якобы слышал об этом от самого Пушкина.

... Таким образом, через шестнадцать лет после смерти Пушкина Катенин вошел в историю как единственный человек, с подачи которого в научный оборот были введены лживые "воспоминания" об "аракчеевских поселениях". Не поняв сарказма Пушкина в его адрес при публикации "Путешествий" и слишком легко отказавшись от выводов, сделанных Ю.Г. Оксманом, историки литературы безоговорочно включили в арсенал научно установленных фактов ложь единственного человека, которому правда о романе была невыгодна и который, сойдя с его страниц в реальную жизнь, посмертно отомстил Пушкину, полностью подтвердив данную ему характеристику герострата и надежно направив на ложный путь не одно поколение исследователей творчества поэта.

* * *

Что ж, читатель, наша совместная работа закончена? Осталось только гневно осудить Катенина и со спокойной совестью закрыть книжку, а автору поблагодарить читателя, что тот дочитал ее до конца? Нет, уважаемый читатель, уж теперь-то вы так просто от прочитанного не избавитесь. Ваша прогулка с Онегиным не закончена, она продолжается.

Хотите знать, что послужило царю поводом уволить полковника своей гвардии, ветерана Отечественной войны, в отставку? Брат царя, великий князь, проводивший смотр, придрался к заплате на рукаве солдата. "Дырка!" — гневно обратился он к Катенину. — "Никак нет, ваше императорское высочество, это заплата", — мужественно отвечал полковник. — "А я говорю, что дырка!" — "А я говорю, что заплата"... Солдата не наказали, наказали полковника — отставкой. Не за мифическую дырку, а за строптивость. Вернее, за то, что его стихи к тому времени уже стали гимном тех, кого позже назовут декабристами. Потом его изгнали и из столицы, а когда император, проезжая через Костромскую губернию, выразил намерение навестить Катенина в его имении, тот демонстративно уклонился от встречи. С императором!.. Об отношении Катенина к своим крестьянам я уже писал...

Это — факты из биографии Катенина; того самого, который так некрасиво поступил с памятью о Пушкине. Вот он — тот громадный диапазон личности, послужившей прототипом для создания образа Онегина.

Самое страшное при анализе — стать на чью-то сторону, идеологизировать процесс исследования, занять позицию эдакого верховного судьи. Давайте не будем никого осуждать, а возьмем факты, как они есть, и сквозь их призму воспримем созданный Пушкиным образ. "Образ Онегина — отрицательный или положительный?" — сейчас такие вопросы, кажется, уже не задают. Истинно художественный образ не может быть ни положительным, ни отрицательным. Потому что это — сама жизнь. Это — мы с вами, каждый из нас... И если теперь читатель Пушкина, углубившись в содержание созданного его гением образа, в какой-то его грани узнает самого себя, буду считать, что время, затраченное на это исследование, не пропало зря.

Из архива: июнь 2009г.