Альфред Барков. Прогулки с Евгением Онегиным

Пупок чернеет сквозь рубашку,

Наружу титька – милый вид!

Татьяна мнет в руке бумажку,

Зане живот у ней болит:

Она затем поутру встала

При бледных месяца лучах

И на подтирку изорвала

Конечно "Невский альманах".

Читатель может с негодованием воспринять вынесенные в эпиграф стихи как преднамеренный эпатаж. И действительно, только как язвительный эпатаж можно расценить содержание этого стихотворения, оскорбляющее чувство благоговейного пиетета по отношению к светлому образу "русской душою" героини. Ведь было же сказано Достоевским, что Пушкин "дал нам художественные типы красоты русской, вышедшей прямо из духа русского, обретавшейся в народной правде, в почве нашей, и им в ней отысканное" – причем это было отнесено непосредственно к образу Татьяны.

Но все дело в том, что авторство этой пародии принадлежит самому Пушкину. А то что содержание ее контекста опускается при анализе "Евгения Онегина", так это только вследствие нашего целомудрия, призванного защитить Пушкина от самого Пушкина. Мы защищаем его не только в этом, а стыдливо отводим свой взор от многочисленных противоречий и стилистических огрехов в романе; проявляем завидную изобретательность в использовании эвфемизмов, чтобы не называть вещи своими именами, великодушно прощаем гению то, что не в состоянии сами объяснить…

* * *

Самая большая ошибка пушкинистики – в попытке измерить величие гения и созданное им многомерное интеллектуальное пространство с помощью инструмента, который превращает всякий объем в плоскость. Таким несовершенным инструментом является существующая теория литературы.

Предвижу вопрос: что это за произведение такое, которое без привлечения специальной теории не понять? Поясняю: не одно произведение, а огромный пласт мировой литературы, до сих пор не понятый и вызывающий споры. Для восприятия истинного содержания таких произведений на "потребительском" уровне теория действительно не нужна – если только заранее подсказать читателю, с какой точки следует подходить к оценке их содержания.

Точно так же без знания теории можно понять и содержание этого романа – ведь понимаем же мы содержание рассказов Мих. Зощенко. Просто мы заранее знаем, что тот михрютка, от первого лица которого ведется сказ, является объектом сатиры писателя, специально предоставившего своей жертве слово. Разумеется, никому даже в голову не приходит отождествлять Зощенко с его "якающими" антигероями. Но вот в отношении произведений Пушкина это почему-то не срабатывает, и если стих: "... памятник себе воздвиг нерукотворный" начинается с местоимения первого лица, то мы почему-то отказываем Пушкину в праве пользоваться теми же художественными приемами, какие после него применил Зощенко. И вот уже который десяток лет отмахиваемся от противоречий в этом стихотворении, не забывая при этом поучать деток в школе, что это – программное произведение нашего великого поэта, в то время как "якает" в этом произведении такой же михрютка, как и в сатирических миниатюрах Зощенко.

Итак, все просто – секрет творчества Пушкина раскрыт уже во вступлении? Может, не продолжать дальше? – Не скажите... Столпов литературоведения такая точка зрения не устраивает, и чтобы доказать им, что Пушкин ничуть не хуже Зощенко, пришлось разработать теорию. Но начнем все-таки не с нее, а с того, что и без теории видно невооруженным глазом.

"Евгений Онегин": Роман парадоксов

... О наличии в романе большого количества противоречий написано немало; этот факт прокомментирован даже в самом его тексте, поэтому для постановки задачи исследования приведу лишь наиболее парадоксальные.

В первую очередь бросается в глаза неглубокая проработка образов основных героев: практически не показана непосредственная реакция на окружающее с позиции Онегина; в первой главе объем лирически окрашенных так называемых "авторских отступлений" превышает объем эпического повествования о самом герое (только на "авторское" описание "ножек" затрачено десять процентов объема всей главы). В фабуле седьмой главы Онегин как персонаж повествования отсутствует вообще. Образ Татьяны воспринимается не как цельный, а как два не связанных между собой образа. В седьмой главе читатель все еще видит провинциальную барышню, которая не приемлет высший свет, а в следующей – законодательницу правил этого высшего света; создается впечатление, что обе ничем не соединенные "половинки" образа Татьяны созданы различными рассказчиками, хотя это не так.

Парадоксально, но непосредственно в тексте повествования отсутствуют даже следы попыток разъяснить читателю причины такой метаморфозы. Более того, последняя (по фабуле) возможность показа образа героини в развитии не использована: хотя седьмая глава практически полностью посвящена Татьяне. Лишь в самом конце главы (LIII-LIV) рассказчик наконец-то показывает ее отношение к происходящему ("Ей душно здесь... она мечтой Стремится к жизни полевой, В деревню, к бедным поселянам, В уединенный уголок..."; "Так мысль ее далече бродит: забыт и свет, и шумный бал") с переходом в новый план фабулы: "А глаз меж тем с нее не сводит Какой-то важный генерал". Но оказывается, что этот переход сделан лишь затем, чтобы рассказчик снова получил возможность перевести повествование в сферу собственного видения, на этот раз неожиданно язвительного по отношению к героине: "Но здесь с победою поздравим Татьяну милую мою" (LV), что особенно бросается в глаза с учетом только что поданного явно вынужденного описания.

При публикации в 1832 году восьмой главы романа Пушкин, сообщая читателям, что автор "выпустил" целую главу, которую намечено было поместить между седьмой и последней, и что из-за этого-де пришлось пожертвовать целой строфой, приводит в подтверждение начало этой строфы:

Пора: перо покоя просит;

Я девять песен написал;

На берег радостный выносит

Мою ладью девятый вал –

Хвала вам, девяти каменам, и проч."

На первый взгляд, "жертва" оправдана, поскольку девятая глава перенумерована в восьмую. Но ведь этим самым фактически утверждается, что автор оказался не в состоянии заменить "девять" на "восемь" с сохранением размера четырехстопного ямба. К тому же трижды употребленного "девять" на пять стихов было бы многовато даже для начинающего поэта... Тут же на память приходит рифма "розы" к слову "морозы", демонстративно поданная таким образом, что на нее невозможно не обратить внимания ("Читатель ждет уж рифмы розы; На, вот бери ее скорей") и не задаться вопросом о способности автора выйти из положения более элегантным способом, и т. д.

Публикуя роман в полном виде (1833 год), Пушкин, идя навстречу пожеланиям П.А. Катенина, "коему прекрасный поэтический талант не мешает быть и тонким критиком", под предлогом того, что вследствие исключения целой главы "переход Татьяны, уездной барышни, к Татьяне, знатной даме, становится слишком неожиданным и необъяснимым", расширяет "Вступление" к восьмой главе. Дает ему заголовок "Отрывки из путешествия Онегина", включает в него строфы из "опущенной" главы и помещает все это как бы в виде приложения к роману – не только за последней главой со словом "Конец", но даже после "Примечаний". Однако оказывается, что описание путешествия ничего дополнительного в образ Татьяны не вносит. Читатель сталкивается с двойной мистификацией: во-первых, по утверждению "издателя", логический разрыв в развитии образа героини объясняется отсутствием главы, а когда эта глава как бы вынужденно приводится, то оказывается, что Татьяна как персонаж в ней не фигурирует; во-вторых, роман теперь оказывается состоящим не из восьми, а все-таки из девяти глав, поскольку "выпущенная" глава фактически оказалась опубликованной, пусть даже где-то на задворках самого романа и в сокращенном виде. Странно как-то, что в этом новом архитектоническом элементе романа сохраняется весь текст "бывшего" вступления к восьмой главе (1832 г.) вместе с началом "пожертвованной" совершенно несуразной строфы с навязчивой цифрой "девять".

По необъяснимой причине такая "двухслойная" структура вступления к "Путешествиям" ускользнула от внимания исследователей, и это привело к утрате ими важного "ключа" к постижению истинного смысла и самой публикации "Путешествий", и романа в целом.

К сожалению, многие пушкинисты не учитывают того факта, что беседа Пушкина с Катениным, в которой последний изложил свои пожелания, состоялась 18 июля 1832 года на даче гр. Мусина-Пушкина, то есть уже после выхода в свет восьмой главы с кратким вступлением, начинающимся словами "Пропущенные строфы..." и заканчивающимся стихом: "... Хвала вам, девяти каменам, и проч." В издании 1833 года эта вставка Пушкиным была выделена кавычками, и остается только удивляться тому факту, что при высочайшем уровне культуры отечественной текстологии в некоторых современных изданиях романа проставленная самим Пушкиным кавычка после слов "и проч." вообще опущена, что вносит еще большую путаницу в читательское восприятие подлинного смысла "Вступления" к "Путешествиям".

Чтобы не возвращаться к этому вопросу (а он оказался очень важным, поскольку "Путешествия" – никак не факультативное приложение к роману, а самый настоящий пролог к нему; пушкинское вступление к "Путешествиям" является одним из ключей к одному из наиболее острых сатирических моментов в романе и возвращает читателя к эпилогу романа, опубликованному еще в 1825 году, то есть до завершения самого романа), вношу пояснения.

Первые строки текста "Отрывков" – пушкинские, они появились в 1833 году. Следующий абзац во всех изданиях начинается с кавычки: это – цитирование самим Пушкиным текста своего "Вступления" 1832 года. После пяти стихов с цифрой "девять" стоят слова "и проч." Это – конец автоцитаты, здесь Пушкин сам поставил в 1833 году кавычку; если у кого-то из читателей в его экземпляре "Онегина" она не стоит, восстановите справедливость: проставьте от руки, – ее наличие или отсутствие сильно влияет на смысл. Все, что идет ниже – начиная со слов: "П.А. Катенин" – это снова текст 1833 года.

Насколько это важно, вы убедитесь, дочитав эту работу до конца.

Пушкин и романтизм: миф и реальность

Некоторые "противоречия" в романе носят настолько острый и неправдоподобный характер, что даже ведущие пушкинисты, не находя объяснений, игнорируют их. Пушкинистика трактует содержание романа как свидетельство отхода Пушкина от романтизма, поскольку образ романтика Ленского явно наделен пародийными чертами. При этом выводится из поля зрения то обстоятельство, что при таком прочтении роман должен рассматриваться как направленный лично против Баратынского. Но об этом никто даже не упоминает – возможно потому, что общеизвестны многочисленные факты, свидетельствующие об исключительно теплом отношении Пушкина к своему сверстнику, одному из лучших поэтов России.

Все это так. Но вот XXX-я строфа четвертой главы "Евгения Онегина":

Но вы, разрозненные томы

Из библиотеки чертей,

Великолепные альбомы,

Мученье модных рифмачей,

Вы, украшенные проворно

Толстого кистью чудотворной

Иль Баратынского пером.

Пускай сожжет вас Божий гром!

Здесь Е.А. Баратынский – в одном ряду с "модными рифмачами", его стихи подпадают под санкцию "Пускай сожжет вас Божий гром!" Это – реальный факт, требующий объяснения: с одной стороны, это – канонический текст романа, с другой – такого Пушкин написать просто не мог.

Уже с первых глав в текст романа введено столько относящихся к Баратынскому броских рефлексий, что не обратить на них внимание можно только исходя из презумпции, что "такого не может быть никогда".

 Портрет Ленского – "кудри черные до плеч" (2-VI) – соответствует портрету Баратынского в молодости. "И вздох он пеплу посвятил; И долго сердцу грустно было. "Poor Yorick!" – молвил он уныло" (2-XXXVI): при первой публикации второй главы примечания ее еще не сопровождали, они появились только в 1833 году, при первом полном издании романа; но пушкинское "Гамлет-Баратынский" из знаменитого "Послания Дельвигу" ("Череп", 1826 г.) появилось одновременно со второй главой романа, что не могло не вызвать у читателей той поры определенных ассоциаций:

Прими ж сей череп, Дельвиг, он

Принадлежит тебе по праву.

Обделай ты его, барон,

В благопристойную оправу [...]

И скандинавов рай воинский

В пирах домашних воскрешай,

Или как Гамлет-Баратынской

Над ним задумчиво мечтай.

Стремясь как можно более подчеркнуть связь фабулы повествования с личностью Баратынского, в датируемые 1833 годом "Примечания" Пушкин включил три, посвященные этому поэту, причем все они разъясняют те места в тексте, где имеют место скрытые отсылки к Баратынскому (не считая прямого упоминания – 4-XXX)

Последнее примечание относится к строфе 5-III, в которой раскрывается отношение автора не только к поэзии Баратынского, но и Вяземского:

Но, может быть, такого рода

Картины вас не привлекут:

Все это низкая природа;

Изящного не много тут.

Согретый вдохновенья богом,

Другой поэт роскошным слогом

Живописал нам первый снег

И все оттенки зимних нег 27).

Он вас пленит, я в том уверен,

Рисуя в пламенных стихах

Прогулки тайные в санях;

Но я бороться не намерен

Ни с ним покамест, ни с тобой,

Певец финляндки молодой! 28)

1. Смотри "Первый снег", стихотворение князя Вяземского.

"Бороться"?.. "Покамест"?.. С другом Вяземским? С "певцом финляндки молодой" Баратынским?.. Да Пушкин ли вообще это пишет?! И почему Вяземский с Баратынским так неадекватно отреагировали на такое оскорбление и не только продолжали поддерживать самые тесные с ним отношения, но и способствовали появлению в романе новых аналогичных моментов?

Тем не менее, содержание этих трех примечаний свидетельствует о стремлении Пушкина особо подчеркнуть на завершающей стадии работы над романом генетическую связь образа Ленского с личностью Баратынского.

Но этим он не ограничился. В 1828 году, за пять лет до выхода в свет романа с "Примечаниями", им была предпринята акция, не только работающая в этом же направлении, но и придающая фабуле "Евгения Онегина" пародийный смысл по отношению к конкретной поэме Баратынского – "Бал". Герой этой поэмы (написанной четырехстопным ямбом, "онегинскими" строфами в четырнадцать стихов, в которых по 8 мужских окончаний, как и в "Онегине") по имени Арсений (это имя Баратынский так же охотно ставит в рифму, как и Пушкин) знакомится на балу с законодательницей обычаев светского общества княгиней Ниной, та в него влюбляется. Но оказывается, что Арсений давно влюблен в девицу по имени Ольга, их юношеская любовь была взаимной, но Ольга вдруг увлеклась каким-то заезжим повесой. Как и в "Онегине", состоялась дуэль, Арсений был тяжело ранен, но выжил, после чего отправился в путешествие по Италии; знакомство с княгиней Ниной произошло после его возвращения из Италии. Нетрудно видеть, что фабула "Бала" не только построена на элементах фабулы "Онегина", но и в определенной степени готовила читателя к соответствующему восприятию его восьмой главы, вышедшей в свет в 1832 году, – возвращение Онегина из Италии и встреча на балу с Татьяной. И вот теперь выясняется, что увлечение Ольги повесой было несерьезным и скоротечным; Арсений возвращается к ней после объяснения в будуаре с Ниной, которая кончает жизнь самоубийством.

Демонстративное сходство элементов фабулы, "онегинская" строфика этой поэмы создают общий контекст, который усилил сам Пушкин: "Бал" был опубликован в 1828 году вместе с его "Графом Нулиным", под одной обложкой. Изложенное свидетельствует, что совпадения в фабуле и строфике преднамеренны, что "Бал" создан с учетом характерных особенностей "Онегина", под его грядущую восьмую главу, что такой акцией сам Пушкин как бы "официально" подтвердил наличие в своем романе пародийных моментов, направленных против поэзии Баратынского. Вместе с тем сами обстоятельства публикации "Бала" ("Две повести в стихах", под одной обложкой) свидетельствовали о расположении Пушкина к Баратынскому и сигнализировали публике, что создание Баратынским поэмы в таком ключе не вызывает возражений со стороны Пушкина. Внимательный читатель той поры должен был задаться вопросом: если Пушкин, при его добром отношении к Баратынскому и его творчеству, включает в свой роман едкую пародию на Ленского-Баратынского, то не преследует ли он этим какую-то свою цель?

Был ли сам Баратынский посвящен в замысел "Онегина"? Ответ содержится в согласованности действий, направленных на введение контекстов "Бала", "Цыганки" и "Эды" в контекст "Евгения Онегина": был.

Побудительный мотив как для Баратынского, так и для самого Пушкина должен был быть действительно значительным. Хотя переписка между двумя поэтами за 1828 год не сохранилась, история литературы все же располагает достаточным по объему материалом, чтобы сделать однозначный вывод. Хроника этой акции выглядит следующим образом.

27 августа 1827 года издатель произведений Пушкина П.А. Плетнев пишет Пушкину: "Какое сделать употребление из Нулина, когда ты пришлешь новые два стиха, в замену непропущенных? [...] Присланную тобой Элегию я думаю представить для цензирования вместе с 4-ю главою Онегина, а то не стоит беспокоить ею одною. Когда ее пропустят, тогда и отдам Дельвигу".

Следовательно: а) на конец августа 1827 года еще не было решено, в какой форме представить читающей публике "Графа Нулина"; б) к этому времени "Бал" был уже прочитан Пушкиным, так как набросок его критической статьи об этой поэме датируется примерно этим временем, причем из содержания этого наброска, где речь идет о "Бале" как якобы уже опубликованном в "Северных Цветах" А.А. Дельвига (издатель Баратынского), статья готовилась Пушкиным загодя, поскольку в этом альманахе "Бал" опубликован так и не был; в) рукопись "Бала" направлялась из Москвы в Петербург не Баратынским, а Пушкиным, причем не Дельвигу, а Плетневу для облегчения прохождения цензуры; г) Пушкин был настолько заинтересован в издании "Бала" и в ускорении цензурных процедур, что вовлек в это и Плетнева (примечательно, что на этой стадии "Бал" еще называли элегией, а не повестью).

Необходимость в публикации пушкинской статьи о "Бале" отпала, поскольку факт издания поэмы под одной обложкой с "Графом Нулиным" надежно решал все этические проблемы. Более того, эта публикация была использована Пушкиным для решения еще одной задачи: "Бал" и "Граф Нулин" были названы "повестями в стихах", что еще больше сближало их контексты с "романом в стихах", на который оба они фактически работали. И еще одно преимущество такого совместного издания: через "Бал" и через секрет образа Натальи Павловны читателю предлагалась разгадка секрета "Евгения Онегина" – наличие в нем рассказчика такого же типа, как и в "Графе Нулине" – пересмешника, "ябедника"; во всяком случае, не идентичного образу самого автора.

Вот что писал о своей поэме сам Баратынский (в письме к Дельвигу, примерно за месяц до публикации): "Ты мне хорошо растолковал комический эффект моей поэмы и убедил меня. Мне бы очень было досадно, ежели б в "Бале" видели одну шутку, но таково должно быть непременно первое впечатление. Сочинения такого рода имеют свойства каламбуров: разница только в том, что в них играют чувствами, а не словами. Кто отгадал настоящее намерение автора, тому и книгу в руки".

Из этого следует, что:

— Дельвиг также был посвящен в суть мистификации;

— Баратынский стремился, чтобы первым впечатлением была шутка;

— Каламбур не слов, а чувств, то есть этических контекстов, мог быть реализован только в сочетании с содержанием восьмой главы "Евгения Онегина", к созданию которой Пушкин, кстати, к тому времени даже еще не приступил. Значит, поэт имел совершенно четкий план – включая и отказ Татьяны, и противопоставление ее образа героиням поэм Баратынского, и сближение образа Татьяны с образом ханжи Натальи Павловны (еще в 1824 году им был написан эпилог к "Онегину", из которого уже четко было видно, чем закончатся отношения Онегина с Татьяной).

Они все знали, по крайней мере, в ближайшем окружении Пушкина; одни (Баратынский, Плетнев и Дельвиг) активно помогали, другие играли роль "болельщиков", но в любом случае о направленности акции им было известно. Но этим дело не кончилось: ведь между публикацией "Бала" и восьмой главы "Онегина" прошло целых четыре года, и читающая публика могла не заметить броских параллелей. И вот, чтобы освежить в памяти читателей содержание "Бала" и "Нулина", в 1832 году в продажу поступает "нераспроданная часть тиража" 1828 года; только вот эта "нераспроданная часть" почему-то была допечатана в том же 1832 году.

"Евгений Онегин": задачи исследования

Но возникает закономерный вопрос: не выглядит ли связанная с "Балом" жертва Баратынского неоправданной? Почему ближайший друг Баратынского Дельвиг не только не возмутился, но и способствовал всему, что с этим связано? Почему к акции был подключен такой "тяжелый калибр", как Плетнев?

 Видимо, дело не только в наполнении образа Татьяны определенным этическим содержанием таким вот опосредованным путем, тем более что Пушкин демонстративно отказался использовать для этого возможности седьмой главы. Раскрыла эта акция образ Татьяны для широкой публики или нет – вопрос непростой; по крайней мере, такая акция – не тот художественный прием, который могут позволить себе в узко утилитарных целях художники такого класса, как Пушкин и Баратынский. А вот фигуру Баратынского как объект пародии эта акция прочно закрепила, и, представляется, именно это и являлось одной из главных ее целей.

 Ведь то, что мы привыкли считать романом, превратилось теперь в направленную против Баратынского и всего передового крыла русского романтизма эпиграмму. А это чувствительно бьет по самому Пушкину, который выглядит теперь как лицемер.

Да Пушкин – как Пушкин: на протяжении тех же десяти лет он не менее методично придавал своему роману черты бездарного произведения, что в общем-то видно невооруженным глазом, хотя об этом и не принято говорить... И, что самое интересное, на этом поприще он особенно поусердствовал в восьмой, завершающей главе. Вот как выглядит начало ее первой строфы:

В те дни, когда в садах Лицея

Я безмятежно расцветал,

Читал охотно Апулея,

А Цицерона не читал...

Вряд ли можно отрицать, что сочетание "читал" – "не читал" бросается в глаза как не соответствующее нашему представлению об отточенности стиля Пушкина...

Действительно, из-под пера гения не может выйти стилистическая небрежность типа "читал – не читал" (а таких мест в романе более чем достаточно); гений сразу пишет вот так:

В те дни, когда в садах Лицея

Я безмятежно расцветал,

Читал украдкой Апулея,

А над Вергилием зевал...

Это – черновик той самой пушкинской строфы; вариант, который первым приходит гению в голову и ложится на бумагу. А вот как эта же строфа выглядела уже в беловой рукописи:

В те дни, когда в садах Лицея

Я безмятежно расцветал,

Читал охотно Елисея,

А Цицерона проклинал...

Тоже неплохо, но самый первый вариант был все же лучше. Однако и этот вариант почему-то не устроил Пушкина, и в окончательном виде закрепилось то совершенно бездарное "читал – не читал", которое мы имеем в каноническом тексте. Как можно видеть, хорошее гению дается легко и сразу, а плохого ему приходится добиваться в процессе кропотливой работы. Причем загодя (еще во вторую главу) он включил, характеризуя Дмитрия Ларина, каламбур, построенный как раз на слове "читать":

Он, не читая никогда,

Их почитал пустой игрушкой... (2-XXIX).

Это место В. Набоков назвал "аллитерацией с каламбуром": "Как только ее замечаешь, сразу портится впечатление от обоих стихов" (т. 2, с. 288). Тем более удивительно, что он никак не откомментировал куда более броский (некаламбурный) повтор слов в первой строфе восьмой главы, хотя и привел все черновые варианты этой строфы.

Возникает естественный вопрос: зачем это Пушкину?

То есть, в чем заключается замысел поэта, его интенция; каким художественным путем эта цель достигается и насколько ее масштаб оправдывает те очевидные издержки, на которые сознательно шел Пушкин.

Все эти "недостатки" можно объяснить единственным образом: структура романа (его содержание) интерпретируется нами неправильно, "не с той точки", как писал о романе сам поэт А. Бестужеву. Следовательно, мы имеем дело с типичной мениппеей, и целью исследования должно быть выявление содержания иносказания.

***

Поколениями пушкинистов время действия фабулы повествования определено концом 1819 – началом 1825 г. При этом в качестве первой даты принята упомянутая самим Пушкиным в предисловии к первому изданию первой главы романа (1825 г.). При построении календаря фабулы учтено 17-е примечание Пушкина ("Смеем уверить, что в нашем романе время расчислено по календарю"), которое появилось, правда, только при первом полном издании романа в 1833 году; примечательно, что в этом издании предисловие с упоминанием о 1819 годе было снято и при жизни Пушкина больше не публиковалось.

Год рождения Онегина определен исследователями как 1795-й. Дуэль датируется 1821 годом, путешествие Онегина – 1821 – 1824 гг., финал действия фабулы – мартом 1825 г. В частности, такой разметки дат придерживался и В. Набоков, которым отмечено, правда, что содержание стиха "Снег выпал только в январе" не соответствует действительности, поскольку в ту зиму снег выпал очень рано (28 сентября в районе Санкт-Петербурга). К сожалению, это интересное наблюдение не стало толчком для пересмотра бытующей концепции.

Общепринятая разметка календаря фабулы опровергается и другими реалиями романа. Отдельные анахронизмы отмечены Ю.М. Лотманом: "С послом испанским говорит?" (8-XVIII) – В 1824 году, когда происходит встреча Онегина и Татьяны в Петербурге, Россия не поддерживала с Испанией дипломатических отношений, прерванных во время испанской революции". Им же отмечено: "Рожок и песня удалая..." (1-XLVII) – Мнение Бродского, согласно которому имеется в виду роговая музыка крепостного оркестра трубачей, видимо, ошибочно: "Роговая музыка в России просуществовала только до 1812 года".

К этим анахронизмам добавим и другие. Самые первые и поэтому бросающиеся в глаза стихи "Путешествий" ("... перед ним Макарьев суетно хлопочет Кипит обилием своим") свидетельствуют о том, что описываемое путешествие не могло состояться позже 1816 года, поскольку в 1817 году ярмарка была переведена из Макарьева в Нижний Новгород.

Далее: "Столбик с куклою чугунной Под шляпой, с пасмурным челом, С руками, сжатыми крестом" (Наполеон, 7-XIX), который видит Татьяна в кабинете Онегина, в 1821 г. находиться там вряд ли мог, тем более что этот кабинет характеризуется как "модный" (7-ХХ). Создается впечатление, что действие фабулы романа должно датироваться периодом до начала Отечественной войны 1812 года.

Признание ведущими пушкинистами наличия "анахронизмов" фактически опровергает утверждения о том, что роман является "энциклопедией русской жизни". И, если мы действительно верим гению Пушкина и считаем его роман "энциклопедией", то безусловно должны отказаться от принятой в пушкинистике системы дат, тем более что в основу ее заложен весьма сомнительный факт, к тому же упомянутый в такой содержащей мистификацию "внетекстовой" структуре, как Предисловие, от публикации которого Пушкин впоследствии отказался. Согласно воле поэта, в корпус канонического текста оно не входит; ни в одном современном издании романа, за исключением академических, это предисловие не приводится, но упоминание в нем о 1819 годе почему-то упорно берется за основу. Нелогично.

К тому же следует признать, что датировка времени действия фабулы 1819 - 1825 годами противоречит тому образу обстановки, который складывается из совокупности всех образов романа; в тексте нет ни единого намека на обстановку в стране в преддверии Декабря. Объяснить этот феномен цензурными соображениями не удастся, поскольку образ обстановки, как ее отображает подлинный художник, возникает помимо его воли в совокупном образе произведения, и характерные черты описываемого им времени ощущаться будут, хочет того сам автор или нет. Отсюда вывод: Пушкин описал в романе совершенно иную временную эпоху. И действительно, как фабула сказа, так и биографические данные его персонажей насыщены временными метками, характеризующими совершенно иную эпоху.

Комментируя стих 6 строфы из беловой рукописи 3 главы: "Ламуш и фижмы были в моде", В. Набоков писал: "Ламуш – карточная игра, которая вышла из моды в начале 19 столетия... Фижмы – тип юбок, которые носили дамы в 18 веке". Признаки этой эпохи включены и в канонический текст пятой главы: "И вист, доныне не забытый" (XXXV); если бы празднование именин Татьяны, во время которого гости играли в вист, действительно имело место в 1821 году, то с позиции 1825 года (время повествования) фраза "доныне не забытый" выглядела бы нелепо: четыре года – слишком малый срок, которому, в контексте моды на карточную игру, может соответствовать понятие "доныне". Использование этого слова свидетельствует, что имеется в виду гораздо более ранняя по отношению к 1825 году эпоха.

В текст этой же пятой главы очень тонко введена еще одна привязка к временной эпохе: "Мой брат двоюродный, Буянов, В пуху, в картузе с козырьком (Как вам, конечно, он знаком)" (XXVI). "Опасный сосед" был создан В.Л. Пушкиным в 1811 году; трудно представить себе, чтобы этот персонаж виделся автору романа в 1821 году в том же "пуху" и в том же "картузе с козырьком".  Если бы поэт имел в виду действительно 1821 год, то обязательно внес бы в созданный дядей образ Буянова какой-то корректирующий элемент, как это он сделал, например, в отношении карточной игры.

Вот пример чрезвычайно тонкого противопоставления Пушкиным временной эпохи фабулы сказа той эпохе, с позиций которой ведется повествование. Обозначив в IX и X строфах третьей главы круг чтения Татьяны, все произведения которого появились на книжном рынке России до начала войны 1812 года, в XII строфе рассказчик описывает иной круг чтения – уже типичной для времени создания романа (середина двадцатых годов) "отроковицы"; характерно, что в этот круг не вошло ни одно произведение, появившееся в России до 1813 года (данные В. Набокова).

По фабуле сказа, после женитьбы Ларин поселился в деревне; надпись на могильной плите "Смиренный грешник, Дмитрий Ларин, Господний раб и бригадир Под камнем сим вкушает мир" (2-XXXVI) могла появиться только в том случае, если он вышел в отставку не позднее 1796 года, когда чин пятого класса табели о рангах – бригадир – был исключен Павлом I из списка воинских чинов. Ибо, оставшись на службе после этого события, он был бы обязательно переаттестован, и на плите был бы обозначен чин генерал-майора.

Эта информация дублируется в тексте: до замужества его будущая супруга встречалась с неким "гвардии сержантом" – это звание тоже было упразднено в 1796 году. И первенец (Татьяна), как положено в русских семьях, должна была родиться на первом, максимум на втором году после свадьбы. То есть не позднее 1797 года.

Ю.М. Лотман определил, что возраст Татьяны при знакомстве с Онегиным (1820 год) – максимум 17 лет, и с этим нельзя не согласиться (сам Пушкин писал об этом в одном из писем). То есть получается, что при принятой в пушкинистике разметке дат Татьяна (первенец в семье!) родилась не ранее 1803 года – как минимум через семь лет после того, как ее родители вступили в брак. Но такое для Руси не типично, иначе роман – не "энциклопедия русской жизни". Следовательно, Татьяна достигла семнадцатилетнего возраста и встретилась с Онегиным не в 1820 году.

Более точно датировать эпоху фабулы сказа позволяет биография Зарецкого (6-V):

Раз в настоящем упоеньи

Он отличился, смело в грязь

С коня калмыцкого свалясь,

Как зюзя пьяный, и французам

Достался в плен: драгой залог!

Новейший Регул, чести бог,

Готовый вновь предаться узам,

Чтоб каждым утром у Вери (37)

В долг осушать бутылки три.

При этом "авторское" примечание: "37) Парижский ресторатор" психологически закрепляет в сознании читателя впечатление, что речь идет о времени, когда русская армия победно вступила в Париж, изгнав французов из России. Но последние три стиха свидетельствуют, что в Париже Зарецкий находился в качестве не победителя, а "узника"; знакомство Онегина с ним датируется, таким образом, периодом, непосредственно следующим за Аустерлицким сражением (1805 год), но не ранее 1807 года, когда после заключения Тильзитского мира стал возможен обмен пленными (обращает на себя внимание то, как аккуратно-неявно подано в тексте состояние Зарецкого именно как "узника", а не как победителя). Если бы Пушкин действительно датировал время действия фабулы периодом после 1812 года, то он не мог бы не добавить к характеристике Зарецкого деталей, относящихся к периоду Отечественной войны, тем более что сама строфа эта провоцирует естественный вопрос читателя о том, чем же этот персонаж отличился в Отечественную. Биография Зарецкого явно свидетельствует о том, что дуэль состоялась до начала военных действий 1812 года, в противном случае Пушкин просто изменил бы себе как художник: описывая биографию воина, который возвратился с этой войны, он не мог не затронуть в той или иной форме вопроса о связанном с этим зарождении декабризма.

Если возвратиться к 17-му примечанию и взять его за основу, то становится ясным, о каком календаре идет речь – ведь он упоминается в романе единственный раз (2-III):

Онегин шкафы отворил;
В одном нашел тетрадь расхода,
В другом наливок целый строй,
Кувшины с яблочной водой
И календарь осьмого года;
Старик, имея много дел,
В иные книги не глядел.

То есть в календарь он таки глядел, а кто станет читать старый календарь, по которому не определить ни даты начала великого поста, ни Пасхи, ни Пятидесятницы? О том, что Пушкин воспринимал календарь именно в таком, прикладном его значении, свидетельствует содержание заключительной строфы той же 2-й главы (в беловой рукописи):

Но, может быть, и это даже
Правдоподобнее сто раз,
Изорванный, в пыли и саже,
Мой недочитанный рассказ,
Служанкой изгнан из уборной,
В передней кончит век позорный,
Как прошлогодний календарь
Или затасканный букварь.

В пределах одной главы оба упоминания о календаре сопрягались, конечно, красиво. Пожалуй, только слишком явно была видна истинная разметка дат, что на стадии публикации только второй главы Пушкина вряд ли устраивало – потому он и снял в окончательной редакции последнюю строфу, заменив слишком броское более скрытыми и элегантными средствами решения этой задачи.

Таким образом, действие эпической фабулы начинается в 1808 году, а "обрывается" за несколько месяцев до начала войны 1812 года.

Интерес представляет также время действия фабулы "Путешествия" Онегина. Считается, что герой совершил его после дуэли с Ленским, то есть в фабулу оно должно вписываться между седьмой и восьмой (заключительной) главами. Пушкин всячески закреплял такое мнение, даже дважды публиковал в журналах отрывки из "Путешествия" как предназначенные для седьмой главы.

Парадокс заключается не только в том, что публикация "Путешествий" на "задворках" романа ничего не прибавила к образу Татьяны, и даже не в том, что там речь о ней вообще не идет; дело в том, что путешествие это Онегин совершил не после убийства Ленского, а до начала времени действия фабулы "основного" повествования, то есть, еще до того, как попал в деревню после кончины дядюшки. Как ни покажется парадоксальным, но окончание описания этого путешествия, вынесенного за пределы романа, содержится в первой главе:

Онегин был готов со мною
Увидеть чуждые страны;
Но скоро были мы судьбою
На долгий срок разведены.
Отец его тогда скончался.
Перед Онегиным собрался
Заимодавцев жадный полк.
У каждого свой ум и толк.
Евгений, тяжбы ненавидя,
Довольный жребием своим,
Наследство предоставил им,
Большой потери в том не видя
Иль предузнав издалека
Кончину дяди-старика (1-LI).

То есть Онегин на протяжении восьми лет предается светской жизни, она ему надоедает; он пытается заниматься самообразованием, но ему становится скучно; он едет по Волге на Кавказ, в Крым, попадает в Одессу, хочет ехать за границу, но планы срываются из-за смерти отца. Через некоторое время умирает и дядюшка, и вот только на этом этапе жизненного пути Онегина и начинается повествование романа ("Мой дядя самых честных правил..."), которое датируется 1808-м годом.

Это – очень важный момент, и Пушкин не мог не продублировать его; и он сделал это в следующей, LII строфе:

Вдруг получил он в самом деле
От управителя доклад,
Что дядя при смерти в постеле
И с ним проститься был бы рад.
Прочтя печальное посланье,
Евгений тотчас на свиданье
Стремглав по почте поскакал
И уж заранее зевал,
Приготовляясь, денег ради,
На вздохи, скуку и обман
(И тем я начал свой роман).

Ясно же, черным по белому: то, что считается концом романа ("Итак, я жил тогда в Одессе"), то есть последние слова "Путешествий", фактически является прологом к нему. Иными словами, в Крыму, на Кавказе и в Одессе Онегин был до 1808 года, и все факты, якобы указующие в тексте на личность самого Пушкина, к биографии поэта никакого отношения не имеют, это – мистификация. То есть "я" романа, рассказчик – вовсе не Пушкин, а некто старший его по возрасту (по крайней мере, в рамках фабулы). Это – еще одно подтверждение того, что "я" романа – особый персонаж со своей собственной биографией. И если следовать "общепринятому" восприятию последовательности событий фабулы, при котором Онегин посещает Одессу после дуэли, то получается, что его дядюшка умирает дважды: в первый раз – до приезда племянника в деревню, и второй – уже после его дуэли с Ленским.

Оказалось, что такое уточнение последовательности событий фабулы и их временной привязки вносит кардинальные изменения в восприятие структуры всего романа. Считается, что Пушкин изъял "Путешествия" из основного корпуса романа по той якобы причине, что там упоминались аракчеевские военные поселения, расположенные на пути следования Онегина. Поскольку устанавливается, что это путешествие Онегин совершил до 1808 года, то становится очевидным, что ни о каких аракчеевских поселениях не может быть речи и что объяснение кроется в чем-то другом. К тому же хорошо сохранившиеся черновики "Путешествий" никаких упоминаний об этих поселениях не содержат (что было особо отмечено Ю.М. Лотманом).

Поскольку Пушкин не мог "встречаться" с Онегиным в Одессе до 1808 года, становится очевидным, что "я" романа – самостоятельный персонаж, с позиции которого и ведется весь сказ. То есть имеем дело с типичной мениппеей. А анализ структуры любой мениппеи следует начинать с личности рассказчика и с выявления его скрытой интенции, которая воплощает в себе искомый композиционный элемент, сводящий воедино все "противоречия" и все расставляющий по своим местам.

Обрамляющие роман так называемые "внетекстовые структуры" содержат намеки самого Пушкина на то, что роман – не его творение, а некоего "автора": в отношении себя Пушкин, выступая перед читателем в качестве "издателя" чужого произведения, использует местоимение первого лица ("мы"), о рассказчике говорит как об "авторе", употребляя при этом также местоимение третьего лица.

Первый такой случай, содержащийся в предварявшем первую публикацию первой главы романа вступлении, был отмечен Ю.М. Лотманом; поскольку другие факты исследователями отмечены не были, привожу их.

Во вступлении, сопровождающем "Путешествия", дважды употреблено определение "автор", четырежды – местоимение третьего лица мужского рода (все шесть раз – когда речь идет о самом романе), и дважды – местоимение "мы" (оба раза – когда имеется в виду именно Пушкин: критика в его адрес со стороны П.А. Катенина и издание "Отрывков из путешествия"). Осознание факта отмежевания Пушкина от "авторства" вносит ясность в острый этический вопрос, иным способом неразрешимый: то, что выглядит в тексте предисловия как невероятное "самобичевание" Пушкина, таковым фактически не является: с учетом того, что в качестве "автора" романа подразумевается другое лицо, предисловие воспринимается уже как едкая издевка в адрес Катенина.

Наиболее выпукло "отмежевание" подано в такой "внетекстовой" структуре, как "Примечания" к роману. В этом отношении характерно "примечание 20": комментируя стих "Оставь надежду навсегда" (3-XXII), Пушкин пишет: "Lasciate ogni speranza voi ch'entrate. Скромный автор наш перевел только первую половину славного стиха". В этом месте совершенно четко "первое лицо" Пушкина разграничено с "третьим лицом" "автора".

Возникает принципиальный для выяснения структуры романа вопрос: есть ли рассказчик среди изображаемых им персонажей? Если да, то кто это? Что он искажает, почему и до какой степени?

В седьмой главе, в фабуле которой титульный герой повествования отсутствует, содержится любопытная информация, касающаяся биографии рассказчика. Глава начинается пространным "авторским" отступлением, в котором "автор наш" приглашает городскую публику провести лето в той местности, где

...Евгений мой,

Отшельник праздный и унылый,

Еще недавно жил зимой... (7-V).

Вот как оформлено это приглашение:

И вы, читатель благосклонный,

В своей коляске выписной

Оставьте град неугомонный,

Где веселились вы зимой;

С моею музой своенравной

Пойдемте слушать шум дубравный

Над безыменною рекой

В деревне, где Евгений мой ...

Еще недавно жил зимой.

"Пойдемте"... Вместе со "мной", живущим здесь же? Или это метафора, рассказчик имеет в виду не себя самого, а свою музу? В окончании строфы: "В соседстве Тани молодой, Моей мечтательницы милой, Но где теперь его уж нет... Где грустный он оставил след" рассказчик отошел от темы своей музы и почти уже перешел на отстраненное, эпическое повествование – хотя четко сказать, принадлежат ли эти строки "авторскому" отступлению, или повествованию в рамках эпической фабулы, трудно. Скорее всего, эта часть принадлежит и "отступлению", и фабуле "основного" повествования. То есть рассказчик в данном месте психологически совершенно не в состоянии отделить свои "нынешние" ощущения от тех, прошлых, соответствующих времени действия фабулы. Но само отступление больше похоже на эпос, чем лирику...

Рассмотрим вопрос о возможности определения личности рассказчика путем сопоставления стиля его повествования со стилем речи персонажей. Стилистическая полифония (цитирование "чужой" речи) в романе "Евгений Онегин" достаточно глубоко исследована М.М. Бахтиным и Ю.М. Лотманом. Из их работ следует, что в романе (уточним: в его "эпической" части) практически нет "собственной", авторской речи. Все эпическое описание находится в "зоне языка" тех персонажей, о которых идет речь. Если рассматривать все повествование, ведущееся рассказчиком-персонажем, как проявление "первичного" цитирования Пушкиным рассказчика, то ко всем отмеченным ранее случаям цитирования "чужой речи" следует подходить с определенной осторожностью, поскольку на стиль речи всех персонажей должен неизбежно наложиться отпечаток собственного стиля того, кто повествует. Вместе с тем полученные Бахтиным и Лотманом результаты показывают, что стиль речи персонажей в этом романе носит четко выраженный характер и заметно выделяется из "фона" (стиля самого рассказчика). Это дает возможность взять этот вывод за основу при решении данной конкретной задачи.

И вот здесь нас ожидает неожиданный парадокс: анализом стиля прямой речи Онегина установлено отсутствие в нем каких-либо отличий от общего фона "авторского" повествования. Это резко контрастирует с общей манерой сказа, хотя этот факт еще можно (со значительной натяжкой) расценить как крайний случай полного перевода рассказчиком чужой речи в собственный стиль, что, конечно же, требует объяснения (которое должно находиться исключительно в сфере психики рассказчика и носить ярко выраженную этическую окраску).

На этом фоне уже нисколько не парадоксальным выглядит совпадение со стилем рассказчика стиля исполнения письма Татьяны ("аутентичного" с точки зрения документальности материала): оно "переведено с французского" самим рассказчиком. В то же время имеется момент, свидетельствующий, что при "переводе" письма необходимость передачи его стиля рассказчиком все же учитывались: строфика письма не соответствует строфике всего повествования – при "переводе" сохранена его разбивка Татьяной на "абзацы".

Что же касается письма Онегина, то в первую очередь бросается в глаза явно не всуе поданный сигнал о полной "аутентичности" его текста: "Вот вам письмо его точь-в-точь" (8-XXXII). То есть этот сигнал следует понимать таким образом, что письмо было написано по-русски и его текст никаким искажениям со стороны рассказчика не подвергался. В таком случае парадоксальным выглядит то обстоятельство, что даже в этом тексте отсутствуют какие-либо стилистические различия с общим фоном "авторского" повествования.

Таким образом, стиль письма Онегина, за исключением неизбежной разбивки на "абзацы", практически ничем не отличается от стиля повествования – то есть от стиля речи самого рассказчика, "я" романа. Еще один парадокс заключается в том, что, как установлено многими исследователями, стиль письма Онегина (фразеологические обороты) совпадают со стилем письма Татьяны. Создается впечатление, что эти два "аутентичных" документа исполнены одним и тем же лицом. Пушкин даже заострил внимание на этом моменте, архитектонически выделив оба письма и поместив их вне унифицированной нумерации строф. Не с этой ли целью вообще было написано "Письмо Онегина"? Тем более что Пушкин написал его уже через полгода после завершения восьмой главы?..

Как уже отмечено, в своих отступлениях рассказчик нередко психологически полностью сливается с создаваемым им образом Онегина. А образ стиля речи персонажа (точнее, его письма, что в данном случае только усиливает парадокс) сливается с образом стиля "автора", который только через несколько лет будет вести о нем повествование!

Рассказчик достаточно проявил свою способность свободно оперировать таким высокохудожественным средством, как передача стиля чужой речи. То есть он об этом приеме знает, он им постоянно пользуется, причем довольно успешно. Однако в данном случае ему это не удалось. Этому феномену может быть только одно объяснение: описывая что-то, выделить из общего фона повествования невозможно только стиль собственной речи. Следовательно, повествование ведется Онегиным. Вот это и есть те самые заветные "три слова", которые являются секретом структуры романа и которые нам в свое время не сказали в школе.

. В романе содержатся несколько однозначных подтверждений того, что его "автором" является Онегин:

1. "Так люди (первый каюсь я) От делать нечего друзья (2-XIII, курсив Пушкина). Здесь речь идет о характере дружбы между Онегиным и Ленским. Вопрос: в чем кается рассказчик и почему? То есть в каком этическом контексте его личная позиция соотносится с этой дружбой? Факты: друзей – только двое, третьего не было; из двух друзей каяться может только тот, кто остался в живых. Ленский погиб, каяться не может; вывод: рассказчик – Онегин.
2. Знаменитое "противоречие с письмом Татьяны": в одном месте "Письмо Татьяны предо мною Его я свято берегу" (т.е., рассказчик – 6-LXV); потом оказывается, что это же письмо, "где сердце говорит", находится у Онегина (8-XX). "Свято оберегаемое" письмо не может находиться у разных лиц; следовательно, рассказчик и Онегин – одно и то же лицо.
3. Рассказчик проговаривается еще в одном месте и полностью выдает свою личность. Вечер перед дуэлью, Ленский у Ольги (6-XV. XVI. XVII):

Он мыслит: "Буду ей спаситель.
Не потерплю, чтоб развратитель
Огнем и вздохов, и похвал
Младое сердце искушал;
Чтоб червь презренный, ядовитый
Точил лилеи стебелек;
Чтобы двухутренний цветок
Увял еще полураскрытый".
Все это значило, друзья:
С приятелем стреляюсь я.

Речь Ленского четко выделена кавычками; два последних стиха не выделены ни кавычками, ни курсивом; это – прямая речь рассказчика, что особо подчеркивается использованием типичного для всего повествования обращения к читателям ("друзья"). Следовательно, "я" романа, рассказчик – сам Онегин, с приятелем стреляется именно он.

1. После дуэли Онегин покидает имение – последние стихи XLV-й строфы: "Пускаюсь ныне в новый путь От жизни прошлой отдохнуть"; начало следующей строфы: "Дай оглянусь. Простите ж, сени, Где дни мои текли в глуши...", и т.д. Это место вполне обоснованно воспринимается как описание чувств Онегина при отъезде из деревни. Но оформлена эта часть как описание ощущений не персонажа повествования, а самого рассказчика, ведущего это повествование, от первого лица; это он, сам рассказчик покидает имение – здесь он снова проговаривается.
2. Строфа 4-IX, принявшая в окончательном варианте форму эпического повествования ("Так точно думал мой Евгений. Он в первой юности своей Был жертвой бурных заблуждений..."), в черновом варианте была оформлена от первого лица, т.е. рассказчика: "Я жертва долгих заблуждений, Разврата пламенных страстей...").

Онегин-рассказчик, описывая себя как героя повествования, настолько глубоко переживает свои былые чувства, что даже не замечает, как теряет нить эпического сказа, сбивается на лирику и начинает вести свое "эпическое" повествование от первого лица.

Что же касается "низкой художественности" "Евгения Онегина", то теперь о ней можно говорить открыто, поскольку она воспринимается как характеристика творческой манеры рассказчика. Более того, теперь она превращается в эффективнейшее художественное средство самого Пушкина, дающее возможность обогатить характеристику героя массой дополнительных деталей.

Окончание следует...

Из архива: май 2009г.