№5.2026. Эльвира Каримова. Игры с котом

Картины художника Айрата Сулейманова в собрании коллекционера и мецената Сергея Починка представляют собой уникальный пример творческой судьбы, вынужденно развивавшейся вне публичного пространства. Воспитанный в лучших академических традициях в мастерской Гелия Коржева в стенах Строгановского училища, Сулейманов оказался в Бураево в перестроечные годы – в тяжелых условиях закрытости от внешнего мира без возможностей для широкой реализации. Работы художника органично существуют в диалоге с наследием западного модернизма: Сулейманов интерпретирует его через линейный рисунок, игру с плоскостью, осознанную деформацию фигуры. В его картинах легко читаются отсылки к творчеству Фернана Леже, Марка Шагала, Пабло Пикассо и других мастеров живописи. Вместе с тем творчество Сулейманова самобытно и уникально: образы в нем предстают результатом сосредоточенного созерцания: высокий уровень мастерства соединяется с уникальным видением мира художником.

Камила Давтлетшина, историк искусства

Для изучения обширного наследия этого художника, одного из самых загадочных и метафизических живописцев современного изобразительного искусства, понадобилась бы не одна монография, коим ещё предстоит быть написанными. Позволю себе поделиться лишь некоторыми размышлениями об отдельных аспектах его творчества.

Айрат Сулейманов был приверженцем темы «человек и кошка». На картине «Игры с котом» – босой человек с несколько помятым лицом в антураже пустой комнаты (фон представлен лишь двумя сдержанно-драматичными серо-голубыми полосами) играет с котом – сюжет предельно прост и в то же время предельно символичен. У него ничего не осталось в жизни, кроме маленького существа, что внимает ему, общается с ним, вносит ласку и горький уют в его бесприютное существование («Игры с котом», «Нищий и кот», «Бумажная гармонь» и многие другие картины). Тема «человек и кошка», не всегда связанная с трагедией «маленького человека», – классическая в изобразительном искусстве, начиная с Древнего Египта. Коты причастны ко многим знаменитым произведениям искусства Востока и Запада, это противоречивый и многозначный символ, шкала значений которого огромна. Старинные японские гравюры, Босх, Ренуар, Кустодиев, Крамской, Шагал (у которого коты – полноправные действующие лица, подчёркивающие нереальность его картин) – у каждого было своё символическое значение присутствия кошки на картине. Это и добрый дух – хранитель дома, и воплощение инфернального зла, и мистическое существо, которое поэтом К. Бальмонтом было охарактеризовано как «проводник в той бездне мировой, где нам даны безмерные страдания и беспредельность музыки живой». Коты «потусторонни», это «былые божества, не растерявшие секретов волшебства» (Ф. Г. Лорка). Одним словом, ряд величайших художников всех времён доказал, что нет музы лучше, чем кошка.

Айрат Сулейманов в «кошачьей» теме следует традиции и придаёт ей свои смыслы. «Игры с котом» – это не только метафора одиночества, непризнанности, затаённой непреходящей боли, какой-то последней жизненной свободы, но и символический способ художника общаться с потусторонним, с неведомым нам миром, который он, казалось, видел воочию и играл с ним, как с кошкой. Сам «бураевский отшельник» был чрезвычайно остранён (то есть странен) и отстранён от мира сего, хотя всем своим творчеством, внутренним универсумом он всё же всегда оставался в этом мире, «реагируя сердцем» на полотнах.

В молодые годы, со времён учёбы в Строгановке в 80-х, Айрат много ездил по стране, работал как художник-монументалист. Позднее, осев в родном Бураево, он жил затворником и мало общался с людьми, почти не участвовал в выставках, хотя писал много, работал с вдохновением инока – сейчас нам открываются всё новые и новые его потрясающие картины. Живописное наследство его настолько разнообразно и порой странно для советского и даже постсоветского времени, что кажется непостижимым само появление такого метафизического «западника» на благодатных бураевских просторах, из полотен которого выскакивают то Босх, то Брейгель, то Пикассо, то Дали, то Леже, то немецкие экспрессионисты. Словно он задался целью примерить на себя и прочно влезть в художественную «шкуру» любимых мастеров и вдохнуть в них новую жизнь. Бураево породило многих замечательных художников – это и братья Ринат и Ильгиз Харисовы, и Муллаян Давлетьяров, и Искандар Саяпов, и династия художников Гилязетдиновых, и многие другие. Но погружаться столь глубоко в пучины метафизики и почти болезненного мистицизма с элементами социальной сатиры не свойственно их мировосприятию. Сулейманов стоит особняком, как бы завернувшись в тёмный романтический плащ своей иррациональной эстетики, и представляет своим творчеством уникальное изобразительное явление, и не только в постмодернизме.

По окончании Строгановки, оттолкнувшись от могучего реалистического берега Гелия Коржева, его учителя, он погрузился в тёмные воды своего внутреннего мира, где реальность почти неузнаваемо деформируется, и гротеск, чёрный юмор и пародия соседствуют с неизбывной печалью чуть не вселенского масштаба. (Печаль и печать одиночества видна не только в жанровых фантастических картинах, но и в реалистических пейзажах, о которых ниже.) В то время когда художники писали портреты сельских тружеников и земляничные поляны с коровами, он выуживал из пучин своего воображения непонятные, часто абсурдные на первый взгляд формы изящных, но нередко страшноватых диковинных персонажей – то ли беспозвоночных обитателей подводных глубин, то ли посланников параллельных миров. Интересно, что соцреалист и «суровец» Гелий Коржев в последние годы жизни, что пришлись на бурные события в стране, называемые лихими 90-ми, создавал странные картины, населённые смешными и жуткими химерами из преисподней (серии «Тюрлики») – это была реакция художника на драматические потрясения в жизни общества. Айрат жил в то время, когда модернизм, «постдекаданс» был протестной формой против классики и «правильной красивости» соцреализма. Он носился в воздухе как бацилла. Мы любили всё странное, экзистенциальное, незакостеневшее: слушали психоделическую музыку, читали книги, в которых был «сюр», в изобразительном искусстве увлекались сюрреалистами, абстракционистами и экспрессионистами. Для неистового творческого темперамента Сулейманова создание постмодернистких картин было не просто данью моде, ему хотелось раскрыть их тайну – отсюда его упорные и сложные эксперименты с красками, материалами, формой, множественность влияний – при этом он всегда сохранял узнаваемый, цельный собственный почерк. Отсюда же его собственное летоисчисление, по которому он датировал картины, как акцент на этой тайне.     К сожалению, многие произведения вовсе не датированы, неизвестны также их авторские названия, многие картины наделены именами условно уже после его смерти.

Душа, водившая его кистью, словно собрала и причудливо переработала и Пикассо, и средневековых фламандцев, и импрессионистов, и Миро, и Г. Гросса, и русских пейзажистов, и многое другое. Это касается и техники письма, и стилистики, и сюжетов. Его аллюзии и реминисценции (один из главных приёмов модернизма) применительны к разным формам художественной преемственности, говоря научным языком. Осознанно или бессознательно это было сделано, но сделано было всегда смело и тонко, что ещё раз подчёркивает уважительное развитие стиля великих прототипов у этого художника.

Портрет жены Веры, написанный в 1975 году, замечателен объёмной рельефностью визуального образа и психологической глубиной. На огненном вангоговском фоне мягко написана пластика лица, почти фотографически живое выражение напряжённой грусти в опущенных глазах. Весь портрет как бы объят пламенем драматических чувств. Здесь художник использует чуть не максимально допустимую для него интенсивность красного цвета, («любовь – штука жаркая»), а ведь он очень деликатен в выборе и использовании цвета, предпочитая глубины синего и зелёного, бесстрастность тёплого и холодного серого, мастерски используя красный лишь в акцентах. Вангоговский мазок-пожар на портрете жены – хорошая аллюзия (или намёк) на это пламя чувств.          Чёрный, всепроникающий чёрный, подобно дыму или наступлению тёмных сил, у Сулейманова не всегда признак мрачной мизантропии – это один из любимых «помощников» держать энергию композиции, индикатор цвета, часто и смело используемый теми, с кого Сулейманов брал свои заимствования, делая их своими.

Такое отношение характерно для всего искусства XX века – и раньше, у Достоевского, когда «чужое» талантливо становится «своим». Стравинский парафразировал Чайковского и Россини; Пикассо был мастер сюжетного парафраза – он брал сюжеты вместе с композицией у Э. Мане, Веласкеса, у египетского искусства. Часто такие заимствования превращаются в символы. Сулейманов, например, в числе прочих использовал библейские символы, создав серию «Распятий». Распятый Буратино (что лучше может выразить боль пострадавших от МММ («МММ»)?) и лаконичная драма «Демократии» – тема, актуальная и сейчас.               

К социальной сатире он обращается во многих картинах разных лет (серия         о любителях пива, «Бумажная гармонь» и т. д.). На них зло, хоть и в современных одеждах, приобретает вес всеобъемлющей мировой категории человечества в любую эпоху, вне времени (таково название одной из первых его посмертных выставок). Одиночество и нищета – эти категории также понятны в любую эпоху. Женская красота часто изображена в острогротескном ключе, как, например, на картине, где полуобнажённая женщина обнимает кошку. Кошка здесь символизирует злое, соблазнительное начало, а сама картина может служить жёсткой антиклерикальной пародией на мадонн Возрождения.

Часто в картинах чудится – как часть юнговского коллективного бессознательного – «неосознанное припоминание», то есть тончайшие, едва уловимые намёки-аллюзии, которые зритель разгадывает сам. (Этот приём, как называл его уфимский учёный Р. Г. Назиров, нередко встречается у Достоевского.) Картина создана таким образом, что кажется – «я вроде когда-то и где-то видел нечто подобное – в другой ли жизни, или сюжет настолько переосмыслен?».

Есть в его творчестве чисто лирическая тема – это деревенский пейзаж. Здесь традиции Левитана и Куинджи продолжаются на самом высоком уровне. Художник любит ночь, сумерки, последние краски заката. Медитативен пейзаж, примерно за час до рассвета, когда тёмные деревья, крыши и сама луна словно замерли в безмолвии и «внемлят Богу». Весенние и зимние пейзажи, тоже мягкие, плавные, умиротворённые по цвету, сообщают тишину и безмятежность. И часто на них присутствует единственный столб – маленькая метафора собственного одиночества.

Благодаря всему арсеналу художественных средств, которые виртуозно использовал Айрат Сулейманов, включая различные заимствования – парафразы и аллюзии, а также техническому мастерству его письма, сила воздействия на зрителя его картин очень мощная. «Игра с потусторонней кошкой» в какой-то мере близка нам всем. Но главное, чему служит эта сила, как и у Достоевского, – это гуманистическое начало, призыв к человеческой любви и справедливости, борьба со злом. Пройдя через горнило его вдохновения и воображения, она получает разные формы, иногда прекрасные, иногда нарочито отталкивающие, но именно благодаря шоковой терапии этого гуманистического импульса его творчество может стоять рядом с великими образцами живописи.