№5.2026. Пётр Фёдоров. От «Синей говядины» к «Благословенной Уфе»

«Как-то в кругу моих знакомых мы занялись статистикой, – писал в своих мемуарах Б. Д. Четвериков. – Оказалось, – подумать только! – я жил при девяти властях, печатался в восемнадцати издательствах и в тридцати трёх журналах, сменил в жизни двадцать одну профессию. Дважды меня водили на расстрел. Три раза мне пришлось заводить библиотеку, пианино и обстановку – вообще начинать жизнь заново, так сказать, с нуля. Казалось бы, вполне достаточно познакомиться с одной тюрьмой, а я ухитрился побывать в четырёх. А женитьбы? За свою жизнь я был пять раз женат. Правда, из них только два официально зарегистрированных брака (и один церковный), но всё же... Всё же это необычно: пять жён! И вовсе не потому, что я по натуре какой-то Дон Жуан или Казанова, так уж сложилась жизнь...»[1]

Четвериков принадлежал к поколению, принёсшему в Россию Серебряный век и Великую русскую революцию, пережившему три войны, голод, репрессии, дважды поднявшему страну из руин и открывшему дорогу в космос. «Я – просто так, совершенно случайно уцелевшая щепка, соринка из многолюдного, щедрого, могучего, как кедр, поколения, в силу разных исторических причин истреблённого до основания, до последнего человека», – писал он о себе.

Борис Дмитриевич Четвериков (1896–1981) родился в городе Уральске (ныне Казахстан) в интеллигентной семье. Отец – Дмитрий Никанорович Четвериков, учитель словесности и истории, разъездной инспектор училищ. Мать – Клавдия Витальевна, учительница словесности, организатор самодеятельных театральных трупп. В семье родилось пятеро детей. Братом деда по материнской линии был писатель Михаил Васильевич Авдеев (1821–1876). Отца будущего писателя как политически неблагонадёжного переводили из города в город (Чердынь, Ирбит, Троицк, Уфа, Томск, Омск, Златоуст, село Богдановка под Прилуками).

Борис окончил Уфимскую гимназию и с 1917 года учился в Томском университете. Образование не завершил, а занялся литературной деятельностью.

Творческий путь писателя Бориса Четверикова начался 26 апреля 1919 года с публикации стихотворения в колчаковской газете «Вперёд», куда он был принят на должность военного корреспондента по рекомендации Василия Яна (Янчевецкого), будущего лауреата Сталинской премии за романы «Чингиз-хан» (1939) и «Батый» (1941–1942). Вот что об этом событии пишет современный исследователь И. В. Просветов: «Вместе с Бурлюком в Омск приехали молодой художник Евгений Спасский и начинающий поэт, недоучившийся студент-медик Борис Четвериков. Повстречавшись с Борисом на выставке и узнав, что ему грозит арест по подозрению в дезертирстве, Василий Григорьевич предложил поэту место в своей редакции. “Меня поразили его глаза – острые, пронизывающие. И добрые”, – вспоминал Четвериков. – Янчевецкий участливо и как-то успокоительно произнёс: “Это действительно того – плохо. Что ж, надо выручать”»[2]. В агитпоезде он познакомился с работавшим там будущим писателем Всеволодом Ивановым. При отступлении белой армии Четверикову удалось затеряться в Сибири и перейти на сторону красных. Всю дальнейшую жизнь ему приходилось скрывать этот факт своей биографии. И только в примечаниях к его автобиографической эпопее «Стёжки-дорожки» в главе «Между жизнью и смертью» (1999) были впервые обнародованы эти сведения.

В 1923 году по приглашению Вс. Иванова Четвериков переехал в Петроград. Был редактором журналов «Литературная неделя» (приложение к «Ленинградской правде») и «Зори» (литературное приложение к «Красной газете»), одним из создателей литературного объединения «Содружество», куда входили Б. А. Лавренев, В. Я. Шишков, Н. Браун, А. С. Чапыгин, Вс. Рождественский, М. Э. Козаков и др. В 1924 году вышла его первая книга – сборник рассказов «Сытая земля». Затем появились повести: «Малиновые дни» (1927), «Синяя говядина» (1927), романы: «Бунт инженера Каринского» (1927), «Любань» (1928), «Заиграй овражки» (1928), «Голубая река» (1933), «Деловые люди» (1939).

В 1920-е годы Б. Четвериков впервые обратился к уфимской теме в повести «Синяя говядина» (1927) и рассказах «Братья», «Жестяной ангел» (1926) и «Фатима» (1927). Все эти произведения носили явный идеологический характер, обличая дореволюционную гимназию, семейные привязанности, религиозные и национальные предрассудки. Но, будучи настоящим художником, Четвериков под внешним идеологическим покровом сумел показать трагедию Гражданской войны и ломки традиционного уклада в первые годы советской власти.

Образ дореволюционной гимназии был популярен в советской литературе 1920–1930-х годов. Достаточно вспомнить повесть «Кондуит и Швамбрания» (1928–1931) Льва Кассиля, переработанную и изданную в новой редакции в 1955 году, и «Гимназию» (1938) Корнея Чуковского, позднее переделанную в «Серебряный герб» (1961). В этом ряду заметное место занимала повесть молодого писателя Бориса Четверикова «Синяя говядина» (1927), написанная раньше вышеупомянутых произведений и входящая в автобиографическую трилогию 1927–1928 годов, наряду с повестью «Малиновые дни» и романом «Заиграй овражки». Обращаясь к теме своего отрочества и юности в годы учёбы в Уфимской мужской гимназии, писатель в этом произведении шёл от примитивной формы повествования, уходящей в анекдот, к постижению психологии человека в изображении противоречивой и развивающейся детской души. По мысли А. Г. Разумовской, «повести строятся как цепь нравственных испытаний мальчика, но впечатления его освещены пониманием вещей зрелого человека, что достигается слитностью лирического и повествовательного начал»[3]. В «Синей говядине» события развиваются вокруг семьи Чердынцевых, переехавшей в Уфу под негласный надзор полиции из-за революционных взглядов отца семейства – Петра Никаноровича. Автор живо и иронично рассказывает обо всех семи членах этой семьи, живущих по совести, но имеющих свои неповторимые особенности. Так, Пётр Никанорович пользуется большим уважением среди учащихся городского училища, впитывающих его крамольные лекции по истории России. Но при этом он плохо понимает своих детей, предоставив эту обязанность своей жене. Елизавета Ивановна представлена мудрой женщиной, умеющей найти путь к сердцу каждого из своих близких. Она практичнее своего мужа, но тоже имеет свою чудинку, увлекаясь при всей своей домашней занятости театральной самодеятельностью.

Три старших сына учатся в мужской гимназии. Автор, подобно другим советским писателям 1920–1930-х годов, критически оценивает дореволюционную школу. Образы учителей и воспитателей даются сатирически. Гимназисты в свою очередь делятся на свободолюбивых бунтарей, зубрил, запуганных, тупых «первых учеников», фискалов, лизунов и циников. Виктор Чердынцев, в котором угадываются автобиографические черты автора, увлекается литературой и редактирует крамольный журнал «Классный сартирикон», в котором высмеиваются наиболее ненавистные учителя и даются рекомендации по организации бунта.

Хотя в годы Гражданской войны Четвериков побывал в рядах и белых, и красных; он никого не убивал, и эта война не стала для него такой же трагедией, как для многих его современников. Этим, вероятно, можно объяснить светлое и радостное мировосприятие автора, пронизывающее всё его раннее творчество. Чистота души и близость к христианскому взгляду на жизнь позволили писателю не впасть в агрессивное очернительство уфимских попов и буржуев, подобно фельетонам Я. Гашека 1919 года в газетах «Красный стрелок» и «Наш путь». В «Синей говядине» Четвериков пытался следовать традициям «Воспоминаний» С. Аксакова, «Гимназистов» Н. Гарина-Михайловского и гимназических рассказов А. Чехова и, как пишет А. Разумовская, «двигался в глубины человеческой души»[4] вслед за Л. Толстым. В «Синей говядине» повествование ведётся от лица автора, а внутренний мир героев раскрывается с помощью авторских описаний.

В среде уфимской интеллигенции сложилось общее мнение о счастливой семье Чердынцевых. Но в повести оно уточняется целым рядом противоречий, тянущихся из прошлой жизни Петра Никаноровича и Елизаветы Ивановны. Пётр Никанорович с юных лет порвал отношения со своим отцом, желавшим пристроить его к купеческому делу. Позже он расстался и с верой своих предков, став убеждённым материалистом. Стремясь вырваться из многолетней нужды, он решил приобрести в кредит участок земли возле Уфы и создать из членов своей семьи трудовую артель, чтобы обеспечивать её продуктами питания. Увлекаясь идеями Писарева и презирая лирическую поэзию, он на новом витке истории повторяет судьбу Базарова и Рахметова, но в менее радикальном и трагическом виде. Драма Елизаветы Ивановны в повести связана с разрывом её мечтаний о красивой и творческой жизни на театральной сцене и реальной жизнью матери пяти детей в весьма небогатой семье. Но оптимизм и стойкость старших Чердынцевых позволяют им преодолевать все трудности и на самом деле распространять вокруг себя атмосферу счастья.

Важное место в повести занимают первые влюблённости Виктора и Глеба Чердынцевых. Но их возвышенные, платонические чувства разбиваются о грубую действительность. Если Глеб стремится укрепить себя физически, занимаясь гимнастикой и борьбой, то Виктор укрепляет свою волю ненавистью. «Ты как думаешь, папа, – спрашивает он отца, – ненависть укрепляет волю? Пётр Никанорович внимательно посмотрел на сына: – Ненависть? Это такое же великое чувство, как и любовь»[5]. Хотя Евангелие предписывает любить всех, даже своих врагов, но, оказывается, существует ложная любовь. И Христос призывает отречься от этой ложной любви ради любви истинной.

Через семью Чердынцевых проходили многие модные увлечения русской интеллигенции начала ХХ века: идеи толстовства, свободной любви, просвещения народа. Но чаще всего они бесславно завершались в столкновении с реальной действительностью. «Думал Пётр Никанорович создать артель трудовую, толстовскую колонию, а вышла дача»[6].

В повести тонко и с доброй иронией описываются свидания братьев со своими девушками, проходящими на фоне их учёбы в ненавистной гимназии. Оскорбления надзирателей и учителей доводят Виктора до мысли о бессмысленности жизни. Самоубийство гимназиста Алфеева вызывает бунт его одноклассников против инспектора Соколовского (Крысы), завершившийся переводом ненавистного инспектора из Уфы.

Унылому болоту провинциальной жизни в повести противостоит романтичная и полная опасностей борьба революционеров-подпольщиков с царским режимом. Образ революционера Андрея Жука, убившего уфимского губернатора, идеализируется в традициях советской литературы 1920-х годов. Контрастом ему служат гимназисты в лиге любви Ловцовых, разлагающиеся модным развратом и хиромантией, а также авантюристка Мурочка Бабичева, спасающая Жука от преследования полиции и укравшая для него у своего отца-казнокрада пятнадцать тысяч рублей на революционную деятельность.

Уфа в повести представлена унылым провинциальным городом: «Город Уфа ничем не славился. Были в нём две мужские и две женские гимназии, реальное училище и учительский институт. Была река, по которой каждое лето гнали плоты к лесопильным заводам. Было много церквей, дворянские бани с душами и номерами. Но жили в нём прескучно. Ходили на любительские спектакли, служили, по воскресеньям ели капустные или рыбные с сагой пироги»[7]. Эту размеренную жизнь разрушили Первая мировая война и революция. У заведующего крестьянским банком, монархиста и черносотенца Снегирёва погибли два сына. Сергей был повешен в уфимской тюрьме за революционную деятельность, а Дмитрий погиб на войне и был похоронен под траурные звуки оркестра на Сергиевском кладбище.

Четвериков не обладал глубоким психологизмом, поэтому трагедию отца Снегирёвых он решил в повести поверхностно, объяснив арест Сергея доносительством его отца в полицию. Кульминацией повести явилось отпевание восьми гимназистов, убитых на австрийском фронте. Витя Чердынцев при этой церемонии понял новый и страшный смысл прозвища гимназистов: «синяя говядина» – это не только белые канты на их синих фуражках, но и посиневшие трупы с фронтов войны.

Повесть заканчивается в духе советской литературы 1920-х годов известием о Февральской революции в России. Но война продолжается, и родители, и братья провожают Глеба Чердынцева в артиллерийское училище. Виктор женится на Ане Ивановой и готовится к поступлению в вуз. К Чердынцевым в гости приходит рабочий-большевик Матвей, бывший ученик Петра Никаноровича, и приглашает Виктора вступить в их подпольную партийную ячейку, на что тот с радостью соглашается.

Рассказ «Братья» посвящён Гражданской войне и написан в реалистическом стиле. Главный герой – Егор Чердынцев – вступил добровольцем в Красную армию и готовится к отправке на Восточный фронт. А в белой армии Колчака воюет его старший и любимый брат Виктор. Под безымянным городом, где живут Чердынцевы, угадывается Уфа. Егор несёт службу в коммунистическом батальоне и охраняет морозными ночами городскую водокачку от возможных диверсионных вылазок. События в рассказе происходят во время наступления белых на всех фронтах. Поэтому консервативно настроенные преподаватели гимназии готовятся к возвращению дореволюционных порядков. Автор однозначно рисует чёрной краской учителей, оппозиционно настроенных к советской власти. Один из этих монстров приходит к матери Егора и просит её отговорить сына от службы в Красной армии. Революционно настроенная Елизавета Ивановна с возмущением выпроваживает непрошеного гостя. Но, когда возвращается сын, с тревогой расспрашивает его о положении в стране. Егор не сомневается в конечной победе большевиков.

Коммунистический батальон весело и с песнями отправляется на войну. В первом же сражении белоказаки переходят на сторону красных, доказывая тем самым правоту советской власти. В новом бою с офицерской частью Егор видит среди колчаковцев офицера, похожего на его брата Виктора, бросается к нему и погибает.

При всей своей пафосности и дидактичности автор в этом рассказе пытался передать трагедию братоубийственной гражданской войны. Его позиция в этом рассказе под внешней приверженностью коммунистической идеологии близка демократическим идеям о возможности диалога противоборствующих сторон, трагически оборванного одной из сторон. Но общая тональность рассказа приводит к мысли о вреде семейных привязанностей в условиях классовой борьбы.

Истории Уфимского женского монастыря в первые годы после Гражданской войны посвящён рассказ «Жестяной ангел», написанный в характерной для автора сказовой манере. Образы обитателей монастыря и пришедших в него военных писатель выстраивает с помощью речевых характеристик персонажей в их диалогах и монологах. Многолетний уклад монастыря рушится после размещения в его стенах кавалерийской школы. Автор с юмором рассказывает об этих событиях, не подвергая сомнению такое решение властей по принудительному изживанию религиозных пережитков. В этом он был достаточно искренен, поскольку большинство выпускников российских гимназий и вузов в начале ХХ века были убеждены в реакционности православной церкви и необходимости освобождения народа от её тлетворного влияния. Рассказ заканчивается разгульной свадьбой в стенах монастыря бывшей монахини Ольги с красным командиром. Но это торжество новой идеологии оттеняется исчезновением жестяного ангела с купола храма. Для верующих людей это был знак о том, что Бог перестал удерживать этот монастырь и покинул погрязший в грехах город.

Формированию нового советского человека мешали не только семейные и религиозные, но и национальные предрассудки. В рассказе «Фатима» в голодные 1921–1922 годы башкирская семья вынуждена была привезти в Уфу свою маленькую дочь Фатиму и оставить её на крыльце больницы, чтобы спасти ей жизнь. Девочка оказалась в детском доме, где вскоре обрела себе друзей и забыла о своих родителях. А в аул, к её отцу и матери пришла голодная русская женщина с мальчиком и ночью умерла. Кукобай решил оставить белоголового мальчика у себя, дав ему имя Ахмет. Шло время, Ахмет забыл русский язык, стал говорить на башкирском и помогать отцу по хозяйству. Однажды они с отцом поехали в Уфу на базар и встретили там Фатиму в компании детдомовцев. Кукобай рассказал жене об этой встрече и решил вернуть дочь домой, обменяв её в детдоме на Ахмета. Но из этой затеи ничего не вышло, поскольку Фатима уже привыкла к новой жизни и наотрез отказалась вернуться в свою семью. А Кукобай решил, что это Аллах не допустил его совершить большой грех и променять верного помощника Ахмета на оставленную в городе дочь. Рассказ заканчивается грустной башкирской песней Кукобая, возвращающегося в родной аул по необъятной степи.

В годы Великой Отечественной войны Четвериков жил и работал в блокадном Ленинграде и создавал патриотические поэмы «Ленинград», «Ночной смотр», «Наше поколение», а также рассказы «Сахар», «Ладанка», «Бессмертие». В апреле 1945 года он был арестован и осуждён за антисоветскую деятельность. Реабилитирован в 1956 году. Вернувшись в Ленинград, женился на Наталье Борисовне Евграфовой. Благодаря её заботе и поддержке сумел в короткий срок возобновить литературную деятельность.

Следующий рассказ уфимской тематики «Свидание» (1959) был написан через тридцать лет после первого уфимского цикла, за которые Четвериков пережил большой террор 1930-х годов, блокаду Ленинграда, ложные доносы и сталинские лагеря. Заключение не сломало его, но заставило во многом пересмотреть своё отношение к жизни. В новом рассказе уже нет прежней самоуверенности и иронии, зато появилась трепетная любовь к городу своей юности и зрелый психологизм. И при этом он в те годы ещё не утратил веры в социализм и оставался советским человеком до мозга костей. Его герой – известный столичный писатель Сергей Астахов – едет после тридцатилетней разлуки на свидание с Уфой по приглашению своего однокашника из уфимской мужской гимназии Ивана Балашова, инженера одного из местных заводов. Уже сами сборы в дорогу и путь до Уфы передают целую гамму чувств главного героя. Его колебания относительно этой поездки и нетерпение поскорее увидеть родные места явно напоминают чувства влюблённого человека. Ещё на подъезде к Уфе, на узловой станции Дёма он видит насколько изменилась эта когда-то маленькая станция, в окрестностях которой, в имении помещиков Россинских, он работал репетитором двух гимназистов четвёртого класса, позднее погибших на Гражданской войне. Встреча с Уфой оправдала его ожидания. Однокашник Ваня встретил его на своей легковой машине, и они съездили в бывший Ушаковский парк, посетили и бывшую мужскую гимназию, в здании которой разместился мединститут. Вместо ироничных и предвзятых описаний в рассказах и повести 1920-х годов в «Свидании» звучит восторженная ода Уфе и её знаменитой сирени: «Нигде нет таких ярких ослепительных полдней, как в Уфе. Нигде не бывает такой бурной сумасшедшей весны, такого шума и блеска вспененных вод, такого одуряющего запаха цветущей черёмухи, таких тяжёлых, крупных гроздьев сирени!»[8] Проснувшись в квартире Балашовых, Астахов обнаружил возле своей кровати роскошный букет сирени, принесённый заботливыми хозяевами для дорогого гостя: «…Астахов заметил, что на стуле возле кровати стоит огромный букет сирени – пышной, богатой, хоть сейчас уткнись в неё лицом или ищи счастье: цветочки, у которых вместо обычных четырёх – пять, шесть, восемь лепестков. Такое «счастье» надо съесть, и тогда будешь счастлив в продолжение всей жизни. Астахов восхищённо отметил, что цветы ещё влажные, на мясистых тёмно-зелёных листьях задержались крупные капли и переливаются солнечным светом и сиреневыми вспышками»[9]. В последующие дни Астахов посетил Сергиевское кладбище, Случевскую гору, Черниковку, библиотеку, дом, в котором жил его дядя, домик на улице Зенцова, где когда-то жил сам. Нахлынувшие воспоминания и новые впечатления постепенно накапливались и разрешились посещением новой и пустой квартиры № 9, рядом с квартирой Балашовых.

Иван добился у городских властей этой квартиры для него, известного московского писателя, чтобы он мог жить и работать в Уфе. В этот решающий момент по законам свидания должна была произойти проверка его любви к родному городу. И Астахов, представив реакцию жены на переезд из Москвы в провинциальную Уфу, ответил, что это невозможно. Но в финале рассказа он, вопреки своему благоразумию, всё же совершил безрассудный поступок, свойственный не умудрённому жизнью писателю, а юному гимназисту. Астахов пришёл на почту и дал телеграмму жене: «Переезжаем в Уфу постоянное жительство Получил отличную квартиру подробности при встрече Приеду чтобы забрать тебя и отправить вещи Не думай возражать Решил бесповоротно Целую Сергей»[10].

В реальности Четвериков после поездки в Уфу вернулся в Ленинград и прожил там до конца жизни.

Великая Отечественная война обострила интерес Четверикова к историческому прошлому русского народа, к проблеме его национального характера. Прошлое открывалось в его связи с современностью. Уже в 1961–1964 гг. выходит дилогия «Котовский», затем трилогия «Утро», «Навстречу солнцу», «Во славу жизни» (1967–1971), стихотворные сборники «Страна задумчивых берёз» (1967) и «Половодье» (1976). В последние годы жизни он работал над книгой воспоминаний «Всего бывало на веку», вышедшей в 1991 году, уже после его смерти. Писатель здесь не только вспоминает о лагерных мытарствах, но и размышляет о проблемах жизнеустройства, о судьбе родного народа, о его историческом и духовном достоянии. «Всего бывало на веку» – это лишь одна из книг широко задуманного мемуарного повествования под названием «Стёжки-дорожки». «Это будет рассказ о тех поколениях, – писал Четвериков, – которые варились в котле Первой мировой войны, которые оказались вслед за тем в самом пекле революции и Гражданской войны, а потом – Великой Отечественной. Мне же довелось ещё попасть из огня да в полымя: после войны и блокады — в бериевские застенки и лагеря. Так что в четвёртую книгу моей повести войдут 1941–1945 годы, проведённые мной безвыездно в Ленинграде, а в пятую – 1945–1956 годы – страшные для меня одиннадцать лет, прошедшие вне Ленинграда и вне жизни»[11]. Замысел в значительной мере был осуществлён – в архиве писателя остались рукописные материалы и текст повествования «Стёжки-дорожки». Часть из них была опубликована в 2011–2013 годах в журнале для учёных «Клио» с комментариями А. Г. Разумовской.

Особое место в этих мемуарах заняла глава «Благословенная Уфа», в которой Четвериков во многом переосмыслил свой прежний взгляд на город своей юности и людей, окружавших его в те далёкие годы: «Теперь, на закате своей жизни, я жалею, что охаял там гимназию – всю целиком. Это несправедливо, и случилось это потому, что писал я “Синюю говядину” в двадцатые годы, когда модно было отрицать всё старое, писал по своим гимназическим дневникам, не задумываясь над фактами, не оценивая их и выплёскивая из ванны вместе с водой и ребёнка. Сейчас я вижу, как много дала мне моя гимназия, старинная, отметившая столетие, вырастившая в своих стенах очень много людей, достойных того, чтобы о них вспомнить. Сейчас я понимаю, какое это было великолепное учебное заведение по существу, по своей сути»[12]. Мемуары, написанные через полвека после «Синей говядины», представляют собой обширный комментарий к этой повести с экскурсами в историю, политику и культуру.

В своих итоговых мемуарах Четвериков не ограничился годами своей учёбы в Уфимской гимназии, а дал широкую и свободную панораму истории этого края с древнейших времён до второй половины ХХ века. В его живом и эмоциональном рассказе история гимназии переплетается с историей его семьи, историей Уфы, известных дворянских фамилий, судьбами выдающихся уфимцев и раздумьями о пути России в прошлом и настоящем. Помня об идейных революционерах, отдавших свои жизни за освобождение народа от гнёта самодержавия, писатель в своих мемуарах не скрывает своего разочарования в реальном социализме. С искренней благодарностью и теплотой он вспоминает не только первых большевиков, но и представителей трудовой интеллигенции далеко не революционных убеждений, таких как директор Учительского института А. Н. Лисовский, директор гимназии В. Н. Матвеев, молодые учителя П. Д. Жуков и В. А. Ефремов, уфимский губернатор П. П. Башилов и его сын, гимназист Никита. Все они были глубоко нравственными и порядочными людьми, формировавшими в окружающих гуманизм и чувство собственного достоинства. Писатель искренне сожалеет о взорванных храмах, снесённых маленьких домиках с яблоневыми садами и пышной сиренью, переименованных улицах прежней Уфы. С ностальгией вспоминает жизнь и радостный труд на их семейном хуторе возле станции Черниковка. Думается, что эти поэтические страницы были навеяны ему популярной в 1970-е годы деревенской прозой. Подобно своим старшим современникам М. А. Осоргину, М. М. Пришвину, К. Г. Паустовскому Четвериков высоко ценил живую природу, учась мудрому отношению к растениям и животным от местных крестьян. Это был стихийный пантеизм, отголоски древних ведических культов. Семья Четвериковых была безбожной, но умела уважать и ценить красоту церковных обрядов и торжество жизни над смертью, которое завещал Христос. Само слово «благословенная», вынесенное в заглавие мемуаров, говорит о возвращении писателя к мировоззрению своих предков.

В целом на закате жизни Четвериков в своём творчестве совершил эволюцию от революционного романтизма к просвещённому консерватизму. Мемуары об Уфе завершают воспоминания о первых шагах автора в литературном творчестве и его встречах с известными литераторами. Письма Четвериковых 1910–1917 годов помогают лучше представить дух того переломного времени, завершившегося войной и революцией. Писатель завершает эту главу на пороге своей взрослой жизни: «Я верил в свою звезду, в свое светлое завтра. Я готов был бесстрашно вступить в это завтра, в новое, какое оно будет, какое сочинит неистощимая выдумщица Жизнь. А она сочинила страшное…»[13]

Жена Четверикова и его литературный секретарь Наталья Борисовна рассказывала: «Последние десять лет Борис Дмитриевич много работал над воспоминаниями, задумав 5–6-томный труд – не только о себе, но о России, о людях своего поколения, о ХХ веке. Он начал эти свои “Стёжки-дорожки” издалека, с корней, с предков (уральских казаков по материнской линии и пензяков по линии отца), с рассказа о родителях, с портрета брата своего деда – весьма популярного писателя XIX столетия Михаила Васильевича Авдеева. Но, записав страниц 800, всё-таки дошёл в своём жизнеописании только до 1920-х годов. А потом оборвал хронологический ход событий и переключился на тюремно-лагерные воспоминания, сказав: “Не могу умереть, не записав этот период. Если доживёшь до времени, когда это можно будет напечатать, издай мои записи, если не доживёшь – отдай в надёжные молодые руки: пусть сохранят для истории, когда-нибудь должен народ узнать всё”»[14]. Н. Б. Четверикова наказ мужа выполнила.

Смерть прервала работу писателя в 1981 году. «Жаль. Много чего не успел...» – записал Четвериков в дневнике. Однако многое и успел. Помимо литературы, талант Четверикова проявился в музыке и живописи. Пройдя вместе со своей страной суровые испытания, он не утратил веру в высокое предназначение человека и светлое будущее русского народа: «…мой вывод из всего пережитого таков: чингисхановские повадки, установки на уничтожение, истребление, испепеление дают обратный эффект. Возникает в народной душе облик Георгия Победоносца – символ возмездия, попрания злобного чудовища, кровожадного змия, многоголовой гидры. Это то неистребимое, величавое, грозное, о чём следовало бы помнить всем чингисханам прошлого и грядущего. И я верю, что основной миф русского христианства – сошествие на землю, мучения, смерть и воскресение в третий день по писанию – это тоже символ, это исторический путь русского народа. Третий день настанет, я уверен, и народ наш воскреснет!»[15]

[1] Четвериков Б. Д. Всего бывало на веку / предисл. и подготовка текста Н. Четвериковой. Ленинград: ЛИО «Редактор», 1991. С. 145.

[2] Просветов И. В. Десять жизней Василия Яна. Белогвардеец, которого наградил Сталин. Москва: Центрполиграф, 2017. С. 133.

[3] Разумовская А. Г. Борис Четвериков. Творческая индивидуальность писателя и проблема историзма: автореф. дис. … канд. филол. наук: 10.01.62 – Литература народов СССР (советского периода) / Разумовская Аида Геннадьевна; науч. рук. А. И. Хватов; Рос. гос. пед. ун-т им. А. И. Герцена. Ленинград, 1991. 17 с. URL: http://cheloveknauka.com/boris-chetverikov-tvorcheskaya-individualnost-pisatelya-i-problema-istorizma

[4] Там же.

[5] Четвериков Б. Д. Уфимские зори: повести и рассказы. Уфа: Башк. кн. изд-во, 1977. С. 104.

[6] Четвериков Б. Д. То же. С. 125.

[7] Четвериков Б.Д. Уфимские зори. С. 187–188.

[8] Четвериков Б. Д. Уфимские зори. С. 285.

[9] Четвериков Б. Д. Уфимские зори. С. 285.

[10] Там же. С. 295.

[11] Четвериков Б. Д. Всего бывало на веку / предисл. и подготовка текста Н. Четвериковой. Ленинград: ЛИО «Редактор», 1991. С. 8.

[12] Четвериков Б. Д. Стёжки-дорожки: (повесть о человеке ХХ века): Благословенная Уфа // Клио. Санкт-Петербург, 2012. № 9 (69). С. 3.

[13] Четвериков Б. Д. Стёжки-дорожки: (повесть о человеке ХХ века): Благословенная Уфа // Клио. Санкт-Петербург, 2012. № 12 (72). С. 17.

[14] Акулова-Конецкая Т. Писательский дом на Широкой. – Текст: электронный // Родина. 2017. № 1 (117). URL: https://rg.ru/2017/01/23/rodina-dom.html (дата обращения: 18.12.2021).

[15] Четвериков Б. Д. Всего бывало на веку. С. 146.