Александр Кузьменков. Реализм второй свежести

Ей-Богу, кабы не фамилия на обложке, я бы уверенно приписал авторство Прилепину и считал бы книжку сиквелом «Греха». Та же анемичная, практически бессюжетная проза с претензией на подтекст, те же неправдоподобно вычурные тропы… Однако ж нет: это М.Е. в очередной раз явился публике в чужих обносках. Ну да ему не привыкать.

После дебютных «Ногтей» к Михаилу Юрьевичу намертво приклеился ярлык «Елизаров есть Сорокин сегодня». Аттестация была верна лишь наполовину: каждый новый опус означал перемену писательского гардероба. Крестными отцами «Pasternak’а» стали Кейн, Фингер и Бертон. «Библиотекарь» был заимствован у Скорсезе и Абрамса. Стилистическим прообразом «Кубиков» явно служил милицейский протокол. В «Мультиках» г-н сочинитель пересказал Лимонова, Берджесса и Пелевина. Знакомо со школьной скамьи: что ему книга последняя скажет, то на душе его сверху и ляжет… Хотя старая любовь не ржавеет: читателя регулярно потчевали кровавым стейком из свежей человечины.

Затем мясокомбинат имени Сорокина внезапно остановился: видимо, наступил кризис перепроизводства мертвечины. Елизаров попытался сбежать в эссеистику. Попытка провалилась: тусклые псевдофрейдистские умствования тут же осмеяли все кому не лень.

«Мы вышли покурить…» – очередная попытка к бегству. На сей раз в реализм.

Впервые М.Е. выступил в амплуа реалиста еще в «Бураттини». Помните ли трагическую сагу о покупке общепитовской выпечки? – «Я поделюсь с вами жизненным опытом. Такой вы точно не переживали. Я допускаю, что вы венчались под водой и разводились в жерле вулкана. При этом я уверен, что никто из вас никогда не покупал слойки с творогом в переходе метро на станции “Площадь Ильича”».

Тут впору сделать лирическое отступление. Веллер в свое время характеризовал трансгрессивную словесность так: «Эстетическую нагрузку… несут фекалии, гениталии, подробности садизма и мазохизма, всевозможные формы убийств и половых извращений… Уберите все взломы табу… – и от текстов ничего не останется. Исчезнут смысл и суть. Останется серое текстовое полотно из заурядных фраз».

В итоге все свершилось по писаньям. Елизаров – вот ведь камикадзе! – опрометчиво послал куда подальше мертвяков, маньяков, разномастных уродцев и злых колдунов. Теперь любезная авторскому сердцу некрофилия строго дозирована: «подъемные краны, похожие на виселицы из стрелецкого бреда», «из рукавов, словно кишки из рваного живота, лезли неопрятные шерстяные манжеты», «город напоминал труп повесившегося поэта» – вот, примерно, и весь horror образца 2012 года. Скажу больше: Михаил Юрьевич примирился даже с ненавистным птеродактилем Pasternak’ом и объявил себя жертвой «пастернаковской травли». Словом, от прежнего пафоса елизаровской прозы и следа не осталось. Что в наличии? – ничего иль очень мало. Унылое бытописательство, черствая слойка эгобеллетристики:

«В кабинке туалета, биясь лбом в косую перегородку низкого потолка, я справил нужду и механически spizdil полрулона туалетной бумаги – на дорожку» («Готланд»).

Ну да, с нами делятся жизненным опытом, как и обещали. Беда в том, что автор – не Бог, не царь и не герой. И жизненный опыт Елизарова – вполне среднестатистический, без экстрима. Ни прилепинской войны, ни лимоновской тюрьмы, ни степановского дурдома. В результате имеем матерую скучищу. «Готланд»: протагонист долго и нудно мерзнет в зимней Швеции. «Зной»: протагонист долго и нудно потеет в июльском Крыму. Лейтмотив каждого рассказа рифмуется с назойливым нарративом:

«Лязгая от голода зубами, затолкал в электрическую духовку мерзлую пиццу. Через минуту запахло ладаном. Мне хватило ума сообразить, что я не вынул пиццу из полиэтилена. Стащил вилкой морщинистую, в оплавленных язвах упаковку, сунул обратно пиццу, заново установил таймер и сел смотреть “Ведьму из Блэр”» («Берлин-трип. Спасибо, что живой»).

«Я поставил кастрюльку, налил из фляги воды. Для завтрака у меня была сухая вермишель “Мивина” и домашние сухари… В забурлившую воду я положил брикет вермишели. Из холщового мешочка бросил горстку сухарей. Настал черед складного ножика. Хотелось тушенки, но консервный коготь никак не вылезал – приржавел. Тогда я нарезал колбасы…» («Зной»).

Увлекательно, правда? От него кровопролитиев ждали, а он колбасу съел…

Хайдеггер учил, что любой текст есть ответ на некий надтекстуальный вопрос. Сдается мне, что «Мы вышли покурить…» – до неприличия пространный ответ на вопрос «как дела?» Елизаров-реалист прячется за плотным частоколом отрицательных частиц: не социален, не жесток, не эпатажен, не динамичен, не глубок. Впрочем, последнее обстоятельство Михаилу Юрьевичу лишь на руку, ибо российскую публику (а критику – тем паче) хлебом не корми, дай отыскать экзистенциальный подтекст на пустом месте. Басинский разглядел в рассказах безнадежную борьбу с миром; Новикова уверена, что сверхзадачей прозаика было развенчание 40-летних. Ну и так далее… Смею думать, что здесь возможно бесконечное множество интерпретаций, вплоть до самых несусветных: смысловая пустота легко поддается любому толкованию. Непредвзятому читателю остается сценарий «Библиотекаря»: вооружиться сельхозинвентарем и воевать за Книгу Смысла. А без нее, воля ваша, тут никак не разобраться. Я же предупреждал: тексты изготовлены по прилепинским рецептам.

А теперь, вопреки обыкновению, брошу в бочку дегтя одну-другую ложку меда. Во-первых, елизаровские герои наконец-то стали антропоморфны, в отличие от картонных Льнова и Вязинцева. Скажем, Маша из одноименного рассказа – довольно-таки убедительный портрет истероидной психопатки (видимо, среди поклонниц нет недостатка в прототипах). Во-вторых, автор за двадцать лет литературного труда наконец-то освоил русский письменный и выражается без привычной неряшливости. Ну, почти без. В книге – это у Елизарова-то! – всего одна лексическая ошибка: «Я любовался собой, лицедействующим оперное страдание» («Зной»). И метафоры, слава Богу, несколько присмирели: кишки перестали быть дидактическими, а гипс – упругим. Но все тропы в текстах навеяны Прилепиным, а потому в основном многословны и неуклюжи:

«Одинокий ужас навалился на меня, горячий, мокрый, телесный, точно обезумевший водный спасатель, тяжелый, как сом, который вместо того, чтобы наполнить захлебнувшуюся грудь воздухом, наоборот, резким своим вдохом сплющил мои легкие, словно бумажный пакет, и мне показалось, что я обмираю» («Маша»).

Невразумительный пассаж влечет за собой череду закономерных вопросов: отчего спасатель обезумел? почему он горячий – из кипятка вынырнул? кто должен наполнить грудь героя воздухом – неужели сом?.. Впрочем, это еще не ребус. Вот вам настоящая головоломка:

«Если допустить, что Машины зубы были напечатаны в таймс нью роман кегль двенадцать, то два заглавных ее резца были восемнадцатой верданой» («Маша»).

Пожалуй, пора привести сказанное к одному знаменателю. Правда, нового ничего не скажу, так что заранее прошу прощения. Константа елизаровской прозы – вторичность. В остальном возможны варианты. Елизаров в плаще Дракулы был большей частью клоунски смешон. Елизаров в прилепинских джинсах невыносимо скучен. Право, не знаю, что предпочтительнее.

По данным сайта moscowbooks.ru, «Мы вышли покурить…» в рейтинге продаж современной российской прозы занимает почетное 241-е место. Блогер bogoslovskyroma сообщает, что в книжных магазинах сборник продается с 70-процентной скидкой (http://bogoslovskyroma.livejournal.com/585.html). Чему это приписать – тоже не знаю. То ли елизаровский реализм показался публике неинтересен, то ли интерес к автору упал…

Из архива: январь 2014 г.