Александр Кузьменков. Парадокс чёрной королевы

Если туристы по метеоусловиям не могут вылететь с альпийского курорта, то все дальнейшее – не бином Ньютона. Катализатором сюжета станет труп или любовный треугольник (лучше то и другое сразу), затем последует искусственная невротизация – долгая разборка, в ходе которой выяснится, что все ее участники отъявленные подонки. Таковы каноны жанра, освященные именами Хэйра и Пристли. Но что британцу здорово, то русскому смерть. А. Понизовский трупом побрезговал, любовный треугольник (вернее, квадрат) едва наметил, а невротизацию своим героям сочинил – искусственнее некуда: безразмерную дискуссию о том, кто виноват, что делать, и откуда свет невечерний воссияет, с Запада или с Востока. Да уж. Какое, милые, у нас тысячелетье на дворе?

Помните, Черная Королева наставляла Алису: «Здесь, знаешь ли, приходится бежать со всех ног, чтобы только остаться на том же месте, а чтобы попасть в другое место, нужно бежать в два раза быстрее». Мы полтора столетия неслись со всех ног, чтобы с разбега вляпаться в год 1850 от Рождества Христова. Приметы налицо: экспортно-сырьевая экономика, всевластие спецслужб, повальное мздоимство и незаживающий кавказский фурункул. Плюс вечнозеленая триада графа Уварова. Ну, и веяния соответственные: славянофилы против западников. Иного не дано.

Вопреки расхожему мнению, дискуссию о вестернизации затеяли не Чаадаев с Хомяковым. Сколько могу судить, впервые эту проблему в 1252 году обсудил князь Александр Ярославич Невский (славянофил) с братом своим Андреем (западником). Арбитром в полемике выступил темник Неврюй.  С тех пор, стало быть, и спорим. За семь веков все доводы «за» и «против» звучали не раз и не два. Потому встревать в дебаты не следует хотя бы из соображений хорошего вкуса, дабы не множить число банальностей. Посмотрим лучше на литературное оформление темы.

Формат ток-шоу требует для начала представить участников программы. Оппоненты: русский швейцарец, компаративный культуролог Федор и московский бизнесмен Дмитрий Всеволодович Белявский. Группа поддержки: жена Белявского Анна и непонятного назначения барышня Леля. Эта татуированная сноубордистка раскрывает рот лишь затем, чтобы сообщить о своих упражнениях в любительском стриптизе. Внимание, завязка:

 «”А позволите ли... – начал сосед и сразу одёрнул себя, – нет, не так! А осмелюсь ли, милостивый государь, обратиться к вам с разговором приличным?..” Федор повернулся…»

Если вокруг мармеладовской реплики группируются два персонажа, и одного из них зовут Федором, а второй по батюшке Всеволодович (спасибо, Николаем не окрестили), – считайте, что у вас в руках подробное досье на каждого. Точно так Петрушка рекомендовался зрителям: «Здрассти, почтенные господа! Я, Петр Иванов Уксусов, прибыл сюда вас позабавить да с праздничком поздравить!» – и действовал в строгих рамках амплуа. То же у Понизовского: герои-марионетки без душевных амбиваленций и поведенческих сюрпризов. Впрочем, автор явно подозревал, что упадет, а потому загодя соломки подстелил и выдал самому себе индульгенцию:

«Закон искусства: хочешь художественно – прости-прощай любая идея... А желаешь “идею” – рисуй лубок! А ещё лучше бери готовый…»

Характеры лубок отторгает, здесь возможны лишь функции. Федор, под стать достоевскому имени, – славянофил и патриот. Белявский, согласно ставрогинскому отчеству, – западник и либерал. Обоим ничего не остается, как изо всех сил оправдывать свою репутацию. Они и оправдывают, изрекая, на зависть телеведущим, запредельное количество пошлостей:

 «Русские  тупиковая ветвь… Ох, как я все это ненавижу! Страна рабов… Все всегда дерьмовое в этой стране».

«Западная цивилизация его <деревенского жителя – А.К.> встретила и растлила!»

Забегая вперед, скажу: книгу завершает список благодарностей, где фигурируют несколько священников. Жаль, не внушили честные отцы автору благую мысль: несть спасения во многом глаголании…

Прошу прощения: увлекся дискуссией, а надо бы сказать два слова о ее предмете. Проза второй половины 1840-х тяготела к документальности, к очерку, – А.П., следуя шаблону, сделал поводом для спора монологи реальных людей, записанные на Москворецком рынке. И ценители, и хулители «Обращения в слух» сошлись в одном пункте: это в романе самое ценное. Правда, никто не утрудился изъяснить, в чем состоит ценность означенных откровений. Впрочем, оно и так понятно: литературные критики – люди в основном столичные. Территория за МКАД для них – terra incognita; там леший бродит, и псоглавцы кукишем крестятся. Потому глас народа, донесшийся с той стороны, показался рецензентам нов и любопытен. Впору спросить: господа, или вы «Нравы Растеряевой улицы» не читали? «Елтышевых», на худой конец? Что вы знали о России до «свободных нарративов» Понизовского? Что здесь поголовное пьянство, тотальная нищета и перманентная поножовщина. Что узнали из романа? Все то же самое:

«Этот, который внизу был, схватил это горлышко и брату руку порезал!.. А брат как монтировкой этой начал его охаживать...»

«Устали с ней, выходим с рынка… А мороз! И вдруг два такие – бомжи… Идут – ну никакие оба! На нем шорты, на ней какая-то юбка короткая... Все в синяках, все ноги в болячках… И говорят: “Подайте нам рубль, ну подайте рубль”».

Выслушивать нудные исповеди коллективного Антона-горемыки (прошу прощения за невольный каламбур) можно лишь по долгу службы – духовнику, психотерапевту или репортеру. Кстати, за четверть века в журналистике я перелопатил тонны подобного словесного шлака и всякий раз опасался читательской оскомины. Как выяснилось, зря. Мог бы сделать карьеру.

Но вернемся к нашим… э-э… оппонентам. Понизовский наверняка заглядывал в Бахтина и знает: для правоверного достоевца все мнения должны быть равноправны. И оттого блюдет видимость нейтралитета, втихомолку подыгрывая любимому Федору. Белявский, исчадие растленного Запада, по воле автора совершает проступки один страшнее другого. Водит знакомство с пресс-секретарем олигарха. При живой жене зарится на 19-летнюю девку. Получив отказ, напивается. С похмелья анализирует психотип Достоевского по Фрейду и Нойфельду. В конце концов – о ужас! – скатывается до расизма, пересказывая статью из «Википедии» об изнасиловании белых девочек в ЮАР. Кроме того, имеет «толстое пузо» и сомнительную в национальном смысле фамилию. У его благоверной нет лица, зато есть «ряд белых зубок с остренькими выступающими клычками», – звериный оскал либерализма, если кто не понял.

Юноша со взором горящим Федор, напротив, весь в белом, берет верх над одиозными супостатами и получает гран-при – барышню Лелю. Что тут скажешь? Лубок, как нас и предупреждали. Экая сладкая парочка – православный патриот и татуированная стриптизерша! Судите ж вы, какие розы… Однако я опять отвлекся.

Ситуация такова, что волей-неволей выступишь адвокатом дьявола. Федор проповедует почву и богоносца, но словосочетания «охаживать монтировкой» фатально не понимает. Вопреки громокипящим инвективам в адрес Европы, он седьмой год подряд предается книжным штудиям в Швейцарии. В народ, молодой человек, срочно в народ! В уездную, звериную глушь, как сказал ваш великий тезка. Горшки за паралитиками выносить, сельских детишек азбуке учить, набираться живаго великорусскаго… Получить монтировкой по ребрам тоже не вредно – для общего развития. Компаративная культурология, говорите? Ну-ну…

Так что в прениях сторон безоговорочную победу одержал Козьма Прутков: «Идут славянофилы и нигилисты, / У тех и других ногти нечисты». Антон Владимирович, немедля перевручите Лелю чемпиону!

Белинков в свое время вывел любопытную формулу: «Великий писатель создает идеи. Особенностью обычных хороших писателей является то, что они умеют создавать иллюзию весьма оригинальной мысли, в то время как на самом деле они умеют создавать лишь весьма оригинальные фразы». С оригинальными фразами у Понизовского весьма скверно: герои слова вымолвить не могут, не заламывая рук. «Страдая, воскликнул Федя», «вознегодовала Анна», «прянул Федя»… fi donc, mauvais ton. С оригинальными идеями и того хуже: все аргументы тысячекрат высказаны и не вызывают ничего, кроме жестокой изжоги. Спрашивается, зачем было полтыщи страниц подряд изводить читателя исповедями и проповедями второй свежести?

Литературные герои «мрачного семилетия», от Нагибина до Бельтова, просто-таки обязаны были оказаться перед широко распахнутой дверью в никуда: идти было некуда. Понизовский и тут не нарушил традицию: «Эти истории, которые нам рассказали, вообще все эти люди – такое богатство… А мы их не слышали. Мы их перебивали, пытались их интерпретировать, объяснять. Мы жалели их. А я теперь думаю: может быть, даже не надо сразу жалеть. Чуть попозже: жалеть, возмущаться, сочувствовать – но сначала услышать. Такими, как есть. Это самое важное: не такими, как хочется, не придуманными – а такими, как есть. Просто слушать. Заставить себя замолчать».

Тем не менее, подолгу молчать наши почвенники и либералы не умеют. Оттого исход мыслится не достоевский, а грибоедовский: поспорят, пошумят и разойдутся. Потом еще раз и еще раз, – покуда не грянет последнее явление национальной трагикомедии: те же и богоносец. Ибо права была Черная Королева: чтобы попасть в другое место, надо бежать в два раза быстрее.

Из архива: апрель 2014 г.