Александр Кузьменков. Франкенштейн возвращается

Курт Воннегут настойчиво рекомендовал филологам воздерживаться от прозы, поскольку словесность не должна кусать свой собственный хвост. Впрочем, люди предпочитают добрым советам дурные примеры. Мало ли народу пришло в литературу, не имея за плечами иного багажа, кроме литературного же?.. Само собой, IQ и сумма знаний – далеко не одно и то же. Но аксельбанты писателя-интеллектуала у нас обычно жалуют за назойливую цитатность: Шишкин, Петросян, Элтанг, Левенталь – и кто еще там? Благо, индульгенция от Барта всегда под рукой: «Текст соткан из цитат, отсылающих к тысячам культурных источников. Писатель… может лишь вечно подражать тому, что написано прежде». И ведь не поспоришь: евангелие от постмодерна, куды не на фиг.

Доктор филологических наук Водолазкин – явление того же порядка: подражает и отсылает. В его романах все как в Пушкинском доме: вместо времени – вечность, и персонажи изъясняются исключительно издранными цитатами. Насквозь литературный «Авиатор» изготовлен по тем же рецептам: если бы губы Алексея Константиновича да приставить к носу Дэниела Уильямовича да взять сколько-нибудь развязности, какая у Лазаря Иосифовича, да прибавить к этому еще дородности Михаила Афанасьевича… А ведь предупреждала миссис Шелли: от Франкенштейна добра не жди.

Спойлер для тех, кто не в курсе: художника Иннокентия Платонова в порядке эксперимента заморозили в СЛОНе, а 70 лет спустя разморозили. Вообще, Е.В. обожает шутки с часами и календарем. В «Лавре» в лесу XV века валялись пластиковые бутылки, а юродивый завершал витиеватую древнерусскую риторику застенчивым интеллигентским матерком. На сей раз г-н сочинитель преподнес публике классическую историю попаданца. Тема радует новизной: Гиршгорн, Келлер и Липатов исполнили первую отечественную хронооперу аж в 1927 году, а с тех пор попаданцам нет ни меры, ни числа – от Ивана Присыпкина до Станислава Сварога. От предсказуемой оскомины могло бы спасти нетривиальное исполнение, но материя романа изготовлена методом аллогенной трансплантации. Название – аллюзия на Блока, психическая деградация протагониста заимствована у Киза, соловецкие флэшбеки взяты напрокат у Киселева-Громова и Ширяева, замороженный герой родом то ли из Маяковского, то ли из Леонова, а доктор Гейгер того и гляди объявит: «Водка не моя, а Филиппа Филипповича». Авторский кругозор тождествен кругу чтения. Коллега Морозов не так давно пустил в оборот удачное определение: роман-реферат. Вот как раз тот самый случай и есть. В филологическом синодике Водолазкина не хватает лишь пятистраничного библиографического списка – как у Кузнецова в «Калейдоскопе».

«Человек – не кошка, он не может приземлиться на четыре лапы всюду, куда бы его ни бросили», – гласит одна из авторских сентенций. Совершенно справедливо. Опыт вживания в чуждую среду обычно оборачивается трагедией (К. Борунь «Восьмой круг ада») или комедией (Л. Лагин «Старик Хоттабыч»). Водолазкин, вопреки самому себе, отбросил подобные ходы как чересчур примитивные. История Платонова – лишь повод для рассуждений о том, что время есть фикция (школа академика Лихачева не прошла даром), что нет незаслуженных наказаний (без Достоевского нам никак), что милосердие выше справедливости (поклон покойному Патриарху Алексию II) и проч. Текст, лишенный и намека на конфликт, похож на фольклорную горницу без окон, без дверей: двигаться там фатально некуда. Сама возможность движения исключена: вместо чисел в дневнике героя – дни недели, недалекая студентка в 1999-м выражается под стать дореволюционной институтке: «Ох… Предмет ревности моей». Прочь влияния извне! «Герой “проспал” 70 лет с конца 20-х по конец 90-х, а мог бы проспать любые другие 70 лет. Это ничего б не изменило – ну кроме разве нескольких речевых оборотов», – заметила А. Наринская. Время упразднено: «Рай – это отсутствие времени». История максимально микшируется: «– В чем вы видите разницу между тем временем и этим?.. – Звуки очень изменились… Разве вы не понимаете – это единственное, что стоит упоминания?» В сухом остатке – торичеллиева пустота: «Если время остановится, событий больше не будет. Останутся несобытия». Право слово, не лучшая подпитка для сюжета. Но, думаю, мертворожденный и гальванизированный организм на большее и не способен. Когда набор издранных цитат и несобытий (вроде перманентных посиделок у самовара) заканчивается, неприкаянный Платонов лишается последнего занятия – и начинает умирать, и занимается этим добрую половину книги. Вяло, не делая из этого драмы.

Драма идей, говорите? Пустое, должно быть: с идеями у Водолазкина заметные проблемы. 400-страничный «Лавр» был увенчан одним-единственным выводом: иноземцы ничего не смыслят в русской жизни, да и сами русские – тоже. Про залежи подержанных мыслей в «Авиаторе» мы уже толковали. Существуют они в виде философских абстракций, без какого-либо практического воплощения. Цель игры в бисер – игра в бисер, а вовсе не результат. Да и как прикажете воплощать лихачевское «вневременное-всевременное»? Это вам не старушек топором лущить от мегаломании. Словом, кина не будет: драма и тут отменяется.

Персонаж из плоти и крови не выживет в вакууме коматозной фабулы. Да и неуместен он тут: неровен час чего-нибудь вытворит и нарушит любезную сочинителю летаргию. Потому Водолазкин предпочитает характерам схемы и функции. Каждый из героев лишь аллегория вневременного. Или всевременного, разница невелика. Доктор Гейгер является публике в пенсне (мол, надо уберечь пациента от новой реальности); барышня Настя – реинкарнация своей бабушки, которую Платонов некогда любил. Все трое нарочито лишены индивидуальности: «Есть лица настолько типичные, что кажутся выдуманными». И настолько не существенны для автора, что ближе к финалу сливаются в безликого повествователя – кстати, нечто подобное проделал Кортасар в «Сеньорите Коре».

Е.В. слывет недурным стилистом – по-видимому, благодаря грамматически правильному языку. Да и трудно ошибиться в пределах простого, отрывистого предложения: «Весь день вчера проходил обследование. Странное какое-то впечатление…» Но от банальностей «нулевое письмо» не спасает. По запросу-цитате «играют отблески пламени» Яндекс выдает миллион ответов и столько же – по запросу «янтарные сосны». Писатель может лишь вечно подражать, как и было сказано. Ну, вы понимаете: гипертекст, мейнстрим, дискурс – и прочие обсценные термины.

Г. Юзефович считает, что Водолазкин способен приворожить читателя – весьма сомнительно. Ибо аутичный и переполненный отвлеченностями «Авиатор» не имеет ни малейшего отношения к читателю. Что, скажите на милость, изменится, коли мы признаем фиктивность времени? Бросим курить и станем вегетарианцами? Бензин подешевеет? Децильный коэффициент снизится? То-то же…

Однако извлечь пользу из «Авиатора» можно и должно. Текст может быть использован как материал для литературной викторины. Или как инструмент для повышения самооценки у абитуриенток филфака. Впрочем, и написан он совершенно не для чтения, а в расчете на чепчики в воздухе. Что и наблюдаем: роман угодил в большекнижный шорт. Франкештейнов там жалуют: «Письмовник», «Метель», «Возвращение в Египет»… Должно быть, и Водолазкину повезет. Даром что водка не его, а Филиппа Филипповича.

Из архива: октябрь 2016 г.