№8.2025. Кристина Андрианова-Книга. Очень русский «Флешбэк»

В литературной среде нередко случается так, что сначала знакомишься с творчеством автора, а потом уже с ним самим. В далеком 2008 году мне на работе в руки попала книга «Недосказанные слова». Имя автора – Виктор Кузьменко – ни о чем молодому тележурналисту не говорило. Тем не менее издание чем-то зацепило. И стало не просто листаться – читаться и перечитываться. Так неожиданно стало ясно: автор обладает редким нынче даром говорить просто и легко о сложном и важном. Что особенно ценно, близко и понятно вдумчивому и преданному традиции читателю.

Стихи и песенные тексты В. Кузьменко опубликованы в Москве, Уфе, Алма-Ате, Ермаке (ныне Аксу), в интернет-альманахе «45-я параллель» (а в 2017 и 2020 годах появилась и опубликованная проза). Помимо «Недосказанных слов», он автор поэтических сборников «Спираль» (2000) и «Вселенские ножницы» (2021). В какой-то мере продолжением книги 2021 года по форме и содержанию (над выпуском трудился Магнитогорский Дом печати) можно назвать и совершенно свежую «поэтическую выпечку» под, казалось бы, «непатриотическим» названием «Флешбэк». Тем не менее любой вдумчивый читатель поймет, что книга эта «очень русская». Как же удается передать родное-отеческое автору, никоим образом не замеченному в написании гимнов и речевок?

«Флешбэк» волшебным образом сочетает в себе городские мотивы с народным, соборным мировоззрением: здесь тебе и слова-фразы старинные, из обихода почти вышедшие, иной раз с напевным ударением («дроля», «гать», «вежды», «кипень», «пажить», «веред», «надсада», «тать», «сызнова», «шуга», «новь», «небесная сень», «странница блажная», «сохрани и отохоть», «нет дождям сладу», «по́ небу тропиночка»); здесь и атмосфера некая «постесенинская» (но ни в коей мере не Сергея Александровича, которую часто рисуют нам художники мира деревни). Подтверждают понятную для наших граждан «народность» и всевозможные выразительные средства из «российской урбанистической палитры»: олицетворения («пожилая седая мадам» (зима), «свидание осени не назначай», «распятый на столбе, фонарь чуть слышно стонет», «надевать костюм кленам», «листик думал, что решать волен», «медленно брел трамвай»), риторические вопросы («Что с нами сбудется, что с нами станется?», «Неужели понапрасну слезы наши пролились?»), обращения («Парашют, стропы не обвиняй. Юность моя, прошу, не отпускай меня»), сравнения («душа онемела, упав, точно птичье перо», «кем-то брошенного злого слова, что острей иглы»), параллелизмы («до Сызрани ходу четыре часа, до счастья – две маленьких вечности»; «Не от того так грустно <…> а оттого так грустно», «Не от того так зябко <…> а от того так зябко», «Не от того так пусто <…> а от того так пусто»), кольцевые композиции (стихи «Какая досада – слезятся глаза…», «Беспризорная тоска…», «Ночь коротка – все когда-то кончается…»); каламбуры («точно не скажешь точно»)…

Четыре части – «Предзимье», «Дорожка», «Красный поясок» и «Дудочка» погружают нас в мир бытового зазеркалья, где все так узнаваемо, но узнаваемо необычно, по-новому, – и при этом без всякого магического реализма. Однако магия слова здесь, конечно, присутствует. Сборник пропитан «стихийностью»: из четырех классических символов природы Кузьменко, на мой взгляд, ближе Вода и Воздух – их образы, формы, настроения. Это и летние дожди, и лист дерева, не знающий о ветре; и очаровательное, пусть и не впервые в литературе описанное, васильковое море глаз, как и два берега одной реки (вспоминаем Поженяна); и побег за три моря с вином и внутренней несвободой (что для Воздуха то еще испытание); и чьи-то обиды, которые «перельются через край»; и верба «в чистом поле» (опять приволье, широта), и пристань, и  катер, и силуэт лодки на лунной дорожке, и комбо-строка «на высоком дубе птица <…> дай беде слезой напиться» (ворон, служитель воздушной стихии, – и слеза, вода соленая). И – куда уж прозрачнее для образной системы! – почти под занавес – живая вода…

Поэзия Кузьменко – философия деталей, бытовых полутонов («капает в кухне старый, сорванный жизнью кран»), вольно или невольно переосмысливающая прошлое и настоящее нашей литературы. Помимо есенинской грусти, в творчестве его находится место отсылкам к целой плеяде творцов. Вот откликается душа на что-то ахматовское («Ни бликом в просвете еловом, ни хрустом шершавой коры, ни жестом случайным, ни словом»); вот пробивается колосом на ветру постблоковская история («ходит по полю гнедая…»). В лирическом «Очищаю жизнь от сора…» удивительным образом проступает что-то от мелодичной поэзии Дементьева и даже от явного песенника, казалось бы, попсовой современности Николаева: образ мельницы (еще одна стихия, представленная много меньше двух первых, – Земля), где автор трудится над собой и в итоге констатирует почти в духе автора бессмертного «Ни о чем не жалейте»:

Ни о чем не сожалея,

от мечты и до мечты

все смелее и смелее

строю новые мосты.

Да, порой читатель слышит дидактическое («Никому, ничего, никогда не обещай…», «живи, не думая о плате, живи без жалости к себе), но это скорее своеобразный авторский прием – писать в роли наблюдателя, путника большой дороги жизни. Лейтмотив, объединяющий практически все творчество Кузьменко, – «тихий драматизм» на стыке абстрактных суждений и конкретных событий, своеобразное отзеркаливание прошлого, прогулки по судьбе (название нового сборника – лишнее тому подтверждение). Автор – плоть от плоти сын нашего суматошного «многовекторного» времени, но по «технике мазка» угадываются стержень, принципы, которым мода не нужна («держусь за былые манеры – слова принимаю на веру»; в предисловии – «ухватись за руку Бога и держись на всем пути»). Насыщенная событиями биография (родился в Грузии, жил в Казахстане, входил в состав популярных ранее ВИА, служил на Центральном ядерном полигоне Новой Земли, часто менял род деятельности, исколесил с выступлениями почти всю Россию) позволяет Кузьменко смотреть на мир под разными углами зрения, принимая многоцветие жизни, одновременно с этим не изменяя своим взглядам и творческому кредо. С первых строк интуитивно считываешь, что с тобой говорят на равных, ведут спокойный свойский диалог. Не мозолят глаза и некоторые простые рифмовки вроде «маяты – суеты», и уместные классические эпитеты («пунцовый рассвет»). Находится место и новым авторским образам («в небе луны серьга», «новоземельский сон»). Песенному-куплетному не уступает короткое-эскизное, но глубокое по смыслу («Когда понимаешь впервые…», «Начало зимы всегда невзначай…»).

Кузьменко как музыкант в разной мере слышен во многих текстах и порой даже в прямых отсылках-образах (фагот, кларнет, дудочка, лютня, ноты, фокстрот, си-бемоль); на страницах встречаются совершенно песенные по структуре вещи («Замочила моросью желтенькое платьице…», «У осени глаза прощальные», «Вера моя, верушка…», «До тех пор, покуда море ниже тверди…»; истинный гимн морской стихии «Огни догорят…», где и вода с ветром, и наконец символический Огонь). Оценит читатель и «ломаные» ритмику, рифмовку, конструкции с ударными строчками – и это уже больше акцентный стих («Что происходит потом?..», «Когда не встречен главный человек…», «Полетит, полетит – сядет...»); есть в книге и не совсем характерные для автора произведения «А меня печалька точит…» и «Убей меня быстро…» – зарисовки настроения, прослойки между камерной поэзией и гитарными аккордами.

И все же центральным образом во всех этих пронзительных воспоминаниях через призму настоящего нужно назвать кольцо или веретено – круг, колесо пути-бесконечности: где-то он назван напрямую, где-то – заметен в атмосфере стиха. И круг этот, славянское коло – символ бессмертия, повторения, возвращения – мерцает на фоне обычных домов, улиц, парков и как нельзя лучше отражает макрокосм наших просторов в микрокосме терявшего и находившего смыслы человека. Потому как любит поэтическая русская душа истории обратный кадр.