Игорь Фролов. Это скучное слово «свобода»

Пока этот маленький отклик на большой роман готовился к печати, в свет вышел русский перевод очередного большого романа большого американского писателя Джонатана Франзена «Безгрешность». Придется сказать и о нем, но пусть дождется очереди.

Итак, Джонатан Франзен после двух романов, появившихся в нулевых и десятых, признан новым классиком американской литературы, считается мастером семейной саги, дотошным исследователем переплетений человеческих судеб, блестящим вивисектором проблем отцов и детей и мужей и жен. Так коротко можно пересказать рекомендательные письма американских и русских критиков, сведенных на обложках русского издания романа «Свобода». Я читал этот огромный труд долго, терпеливо и внимательно и удостоверился, что это, действительно, огромный труд. Человек упорно трудился, пересказывая историю семьи в ее связи с окружением. От Льва Николаевича есть семейная история и шизоидная педантичность, мелочность, дробление скалы жизни с перетиранием в песок. «Война и мир» включена в роман – эпопею Толстого читает героиня по совету мужа, и муж завидует ей, впервые открывшей великую книгу. Но Франзен взял у Толстого то, что взял. Никаких великих идей, потрясающих перманентно умы толстовских персонажей, здесь нет и в помине. При том что время, о котором повествуется, – переломное для Америки – до и после 11 сентября 2001-го. Но удивительно – и отцы и дети, и бабушки с дедушками живут в одной психологической парадигме. Все великие события происходят где-то на окраинах их бытия, а у них крутится все та же старая пластинка американской семьи, слышанная мной много раз из книг американских писателей других поколений, еще больше – из американских фильмов. В Америке, судя по ее литературе, проблема отцов и детей стоит острее, чем в России. Отец не приходит на самый важный бейсбольный матч сына, мать – на столь же важную баскетбольную игру дочери. Дети мучаются родительским игнором их школьной бейсбольно-баскетбольной активности всю оставшуюся жизнь; родители всю оставшуюся так и не понимают, чего эти дети мучаются, – а дети тем временем, став родителями, тоже не посещают спортзалы своих отпрысков, продолжая крутить ту же пластинку, совершенно точно зная, что в их идущей наперекосяк жизни виноваты их родители, когда-то не пришедшие на самый главный матч их ребенка. Таков Великий порочный американский круг.

Хотя... Есть подозрение, что большинству американцев такой фигней, как неявка отца на школьный матч, жизни не испортить, – просто наиболее впечатлительные, значит, застревающие, после такой травмы становятся писателями.

Конечно, это всего лишь дружеский шарж на американскую литературу.

И, тем не менее, писатель Франзен вообще описал очень стандартную семью Америки, очень знакомую по другим писателям. Америка Франзена, несмотря на третье тысячелетие, все так же, как и сто лет назад, набожна и пуританска (разрешите уж), все участники драмы под названием «Свобода» ищут эту свободу, вернее, смутно догадываются, что где-то она есть – свобода от унылых семейных пут, мечтают на протяжении многих лет о том несостоявшемся сексе с другом мужа, который мог бы стать мужем, если бы не любил своего друга больше девушки (в хорошем смысле, речь о мужской дружбе, о которой поется в нашей замечательной песне «А если случится, что он влюблен, а я на его пути…»), а потом четверть века той унылой совместной жизни муж всегда будет думать, что она не хочет его, потому что хочет друга, и таки все случится, и муж порвет и с женой и другом, уйдет с головой в борьбу за права певчих птиц против их убийц – домашних кошек, между прочим, не аборигенов Северной Америки, а выходцев из Старого Света (иносказание о правах индейцев, что ли? – вопрошаю я, любящий искать подтексты и аллегории, и никак таковые у автора не находящий). Кстати, злободневность Франзена видна даже иностранному глазу – эти яркие нагрудники для кошек, чтобы не могли охотиться на птичек, эти бронежилеты, которые протыкались пальцем, – бронежилеты от вице-президента Чейни – были мне известны из прессы тех времен, а Франзен взял их и раздал своим героям, нисколько не аранжировав ситуацию, не сделав литературой. Как таковой литературы в романе, на мой взгляд, нет, – весь массив вдруг рассыпается в руках в труху, как старое осиное гнездо, и один только камушек остается в пальцах – ощутимо твердый, – сцена, когда шесть лет спустя блудная жена возвращается к полуобезумевшему мужу и старательно замерзает у него на пороге, заставляя спасти ее, а значит, понять и простить. И наступает хэппи-энд, когда стареющие – уже климактерические муж и жена, наконец, зажили счастливо. Радость за них, вспыхнувшая у меня, как у путника, пересекшего пустыню без глотка воды – одна ночная роса на камнях – и увидевшего маленький оазис, сменилась раздумьями: и ради этого глотка эмоции я пересек пустыню? А они, герои, – свою жизнь? Жизнь эта, благодаря отсутствию в ней великого или хоть немного драматичного, – умещается в рассказ, но Франзен умудрился исполнить его в жанре длинного содержания (в отличие от модного ныне краткого пересказа) – И чем дольше сопоставляешь финал и долгий путь к нему, путь, уставленный скучными персонажами без характеров, просто функций от координаты в поле авторского замысла, да еще функций не гладких, а кусочных (трудно удержаться от алгебры в подобной гармонии), – тем меньше остается от литературной эмоции, тем больше прибывает смеха от полной аналогии с тем анекдотом про двух ковбоев, которые зря коровье дерьмо ели. Правда, если эти ковбои – автор и читатель, аналогия не верна, здесь все не так смешно: автор таки не ел, а накладывал, и получил за это отнюдь не доллар.

Не могу не вернуться к Льву Николаевичу, с которого делает свою литературу Франзен. Нет в прозе Франзена величия идей толстовских героев. Персонажи американского романа мучаются не от желания убить Наполеона, а всю жизнь лелеют юношескую (девичью) мечту – переспать с женой друга (другом мужа). И если уж сравнивать «Свободу» с каким-либо романом Толстого, то ближе стоит не упомянутая Франзеном «Война и мир», но «Анна Каренина». Тот же треугольник – муж-жена-любовник, – только франзеновская героиня не гибнет под колесами неумолимой как паровоз, судьбы, – она возвращается к мужу (такому же порядочному, а потому скучному и асексуальному, как Каренин), и в этой мелкой бытовой – пусть и растянувшейся на всю жизнь – коллизии заключено отличие Франзена от Толстого. Толстовская Анна отдает за любовь к обыкновенному мужчине все – семью, сына, мнение света, наконец, жизнь. Толстой – на стороне Каренина, он не любит женскую эмоциональность, он и в себе всю свою долгую жизнь каленым железом выжигает собственные, как ему кажется, прихоти, – борется с малейшими признаками стремления к личной свободе. Помните его дневниковые – чуть ли не ежедневные – обещания не кричать на слуг, не играть в карты, не иметь крестьянок, – и покаяния на следующей странице – кричал, играл, имел? Анна, по сути, – это сам Толстой, – как Эмма Бовари – Флобер. И Каренин – тоже Толстой, но его лучшая часть, которая воплощает закон и порядок, тогда как Анна – стремление к свободе от обязательств перед институтами общества. Недаром Толстой в конце жизни оставляет семью и умирает на железнодорожной станции, – есть в этом божественная ирония – Творца над творцом.

Толстой в своих романах пишет о невозможности свободы, о человеке, созданном Богом для служения общему, а стремление к освобождению от обязанностей есть искушение диавола со всеми вытекающими. У Франзена же персонажи просто живут в данном им несвободном мире, мечтая о мелких степенях свободы – как ребенок под родительской опекой мечтает о запретном мороженом, тайком съедает его и простужается, поскольку был тороплив в поглощении, и тем оказывается наказан.

Кстати, в романе Франзена есть проходной эпизод: главную героиню в юности изнасиловал сын «политических партнеров» ее родителей, и родители посоветовали дочери просто забыть это и постараться избегать подобных случаев в будущем. Так вот этот эпизод по внутреннему драматизму перевешивает весь клубок якобы запутанных отношений персонажей романа «Свобода». Эпизод этот, может, и не толстовский, скорее – достоевский, – и, я думаю, именно он мог стать сюжетообразующим. Но потом я думаю, что таковым он мог стать у русского писателя, и не мог – у американского. Наверное, – думаю я, – для американца это никакая не трагедия, а норма – или одна из норм.

В заключение закольцуем композицию – вернемся к началу, где упоминается новый роман Джонатана Франзена.

Так вот: «Безгрешность» я читать не хочу. И не буду. Потому что свобода моего выбора таки лучше, чем его, выбора, несвобода.

Из архива: октябрь 2016г.