№11.2025. Гульнара Нафикова. Записки УЗИстки

– Когда начался миномётный обстрел, – продолжала Елена Николаевна, – мы были в доме у сестры. В пятистах метрах от нас находился склад с боекомплектом. Мы спустились в заранее заготовленный подвал. Муж и дети легли и уснули, у сестры тоже было достаточно удобное место для ночёвки, а мне досталось два стула, на которых я, скрючившись, провела ночь. Наутро сказала: «Пусть меня прикончат, но в своей кровати – больше на стульях спать не буду!»

А Ирина Николаевна сказала:

– Как-то во время миномётного обстрела мы были дома, детей накрыли матрасами и сами для верности прикрыли их собой, раскинув руки. Так вот дети мои не то что шептали молитвы – они их кричали! Девочки, я до той поры не знала, что мои дети знают молитвы!

Снова у всех слезятся глаза.

– Уже скоро восемь, – сказала я. – Спасибо за то, что позвали.

– Это вам спасибо за то, что не побоялись к нам приехать, за то, что вышли из зоны комфорта! Вы даже сами не знаете, как много значите для нас! Спасибо ФЦМК[1], что начали сюда присылать специалистов! Вы для нас – глоток свежего воздуха!

О каких деньгах может идти речь, когда тебе такое говорят?! Это бесценно. Готова работать только за эти слова.

У Саиты день рождения. Мы с ней ровесницы. С утра решили, что после работы пойдём в магазин, купим торт, фрукты и вечером устроим чаепитие.

Сейчас, когда рабочий день подошёл к концу, сил нет. Ни на что.

На первом этаже больницы в холле с утра торгуют приезжие торговцы. Продают молочные продукты, фрукты, овощи, бакалею. Я как захожу в кабинет в 7:30, так до обеда оттуда не выхожу. Говорю своим: вы зайдите ко мне, скажите, что приехали продавцы, привезли еду – я хоть выйду, куплю себе что-нибудь. Два дождливых и облачных дня закончились. Жара вернулась. По жаре, в самое пекло, в 15–16 часов идти никуда не хочется. А после 19:00 некомфортно: город словно вымирает, людей на улице нет. Какой-то постапокалиптический сюр: разбитые дома, пустые улицы, ни машин, ни людей, звенящая тишина и периодически гром среди ясного неба.

– Шончалай, как зовут твоих дочерей?

– Айраа, Анита и Агата. У всех в именах по пять букв, и все начинаются и заканчиваются на букву «а». Айраа – «луноликая», а два других имени не тувинские. Шончалай – это «подснежник».

День рождения Саиты.

Мы с ребятами договорились, что тот, кто пойдёт с ней в магазин за продуктами к столу, оплатит все расходы, и потом сумму поделим. Получилось так, что пошли три девочки. После 15 часов.

Вначале я предложила заглянуть на рынок, что недалеко от больницы – проезжая мимо, видела, как там продают арбузы.

Подойдя ближе, мы ничего через ворота не увидели. Девчата сказали, что там ничего нет, но я прошла дальше и увидела, как молодой человек что-то готовит на мангале.

– Где продают арбузы?

Он махнул налево от себя, показывая за угол здания, и сказал:

– Там.

Тут подошли девочки.

– Почём люля?

– 250.

– Из чего?

– Из мяса.

– Свинина?

– Нет.

– Курятина?

– Нет. Другое.

– Говядина?

– Да.

– А что ещё готовите?

– Палов.

– А-а-а. А что это?

– Палов.

– Плов?

– Да.

Решили взять четыре люляшки. Там же рядом стоял тандыр с готовыми лепёшками. Я предложила и их тоже взять.

Потом пошли искать продавца арбузов. Им оказался высокий мужчина из местных. Мы попросили выбрать самый вкусный арбуз, он выбрал и спросил:

– А вы наши приезжие врачи?

– Да.

– Тогда это вам от меня бесплатно. Мы вас всегда ждём.

Было очень приятно и подарку, и признанию.

Шончалай с арбузом осталась ждать приготовления люляшек, а мы с Саитой пошли до магазина. Саита выбрала для праздничного стола шампанское «Санто Стефано», торт «Сметаныч» с ананасом и грецким орехом и мороженое. Этот набор обошёлся в 1890 рублей.

Кстати, здесь запрещено продавать спиртосодержащие жидкости. Шампанское оказалось кисленькой газировкой за 600 рублей.

Вечер прошёл замечательно: мы собрали стол, и ужин плавно перетёк в беседу:

– Спасибо тебе, Саита, за то, что ты родилась в этот день!

– Я сегодня проснулась с такой тёплой радостью в душе! Я живая, дети, муж, родители живы! Я дожила до этого возраста! У меня всё хорошо! Поблагодарила Бога, прочитала молитву и пошла в новый день.

Беседа затянулась до позднего вечера.

Ночью проснулась от запаха пороха и гари и снова уснула.

Утро. Четыре с копейками. Что-то гудит. Поворочалась-поворочалась – нет, больше не спится. Ещё рано – полежу.  В пять уже надоело лежать и слушать непонятный гул. Встала, пока остальные не проснулись, сбегала в душ. Вода течёт еле-еле. Потом пошла искать источник шума. Кондёр? Нет, сильной прохлады не ощущаю. Вентилятор? Нет, в помещениях вроде как обычно. Звук с противоположной стороны нашего блока. Машина работает? Нет, все машины стоят в ряд с заглушенными двигателями. Звук генератора. Только громче. Может быть, большой генератор?

Перед работой забежала в администрацию «на связь». По пути встретила сестру-хозяйку. От неё узнала, что ночью был прилёт на центральную подстанцию. Три города остались без света: наш, Северодонецк и Рубежный. Больницы и крупные магазины работают от генераторов.

Постепенно вода осталась только на первом этаже. Лифты работают. Кондиционер решила не включать. В комнате есть вентилятор, буду работать с ним. После обеда прохлады вентилятора стало недостаточно. Посреди приёма полностью пропало электричество. Примерно через минуту всё заработало.

– Я машинально распознаю прилёт, – говорит медсестра.

– Вот этот бах?

– Нет, это от нас летит.

Весь день что-то громыхает и бахает. Я про себя говорю, что это строители ведут восстановительные работы. Пока идут пациенты – переключаюсь и отвлекаюсь. Да, блин! Опять бах! Сколько ж можно уже?!

Местная молодёжь называет Лисичанск Лиссабоном. В комментариях к предупреждению о ракетной опасности так и пишут: «В Лиссабоне остались пенсионеры, чё по ним долбить?» Воевать с пенсионерами и детьми – это, наверное, верх храбрости.

Хочу спать. У каждого своя реакция на стресс. Я сплю. Причём так, что ничего не слышу.

Саита в операционной. Поступил мужчина с болью в правой подвздошной области. На УЗИ вижу межпетельку и слабоперестальтирующую петлю тонкого кишечника. Аппендикс чётко не вижу. По клинике, говорит, похоже на аппендицит.

На обед и ужин остались кусочки лаваша. М-м-м, как приятно вдыхать аромат вчерашних люляшек и приятных воспоминаний!

Вечером появилась горячая вода. Но генератор продолжает работать. В тг-каналах пишут про ракетную и БПЛА опасность. Сидим дома.

В личный кабинет пришли документы, которые надо подписать. Опять! Написала руководителю группы с просьбой подписать все документы в конце командировки, так как в городе нет связи, а выезжать постоянно в другой населённый пункт небезопасно. «Информация принята» – был его ответ. Я считаю безумием постоянно дёргать людей в другой населённый пункт для подписания бумажек.

Из больницы выходить страшно: каждый день прилетает: то в рейсовый автобус, то в такси, то в частную машину, то в людей на улице, то в блокпост... За неделю до нашего приезда был прилёт в рентген-кабинет больницы.

Безопасности нет нигде.

– Едва мы уехали, как прилетел дрон и атаковал автомобиль, который выехал чуть позже из нашего района.

– Какой сильный у вас, Оксана, ангел-хранитель! Как вам повезло! – говорю я медсестре, которая со мной работает.

– Да. Был ещё случай, когда произошёл взрыв и пустая болванка через крышу прилетела в дом. Прошла в нескольких сантиметрах от маминой головы. Мы с отцом, оглушённые, начали бегать туда-сюда. В тот день у всех прибавилось седин.

Накануне в чате командированных специалистов промелькнуло сообщение о том, что в каждую медорганизацию, где работают сотрудники ФЦМК, приедет директор, чтобы собрать проездную документацию. К нам по плану должен приехать в среду. Ждём.

Не приехал.

Проснулась в 5:30 утра. С улыбкой. Довольная от того, что успеваю постирать до работы вещи в раковине! Самой смешно! Зато с утра не душно, и всё делается с удовольствием. А вот интересно: влияет ли как-то время рождения на то, будет ли человек «совой» или «жаворонком»? Со слов мамы я родилась примерно в половине шестого утра. Я «жаворонок». Мне не составит труда проснуться в пять утра и что-то сделать по дому или собраться в дорогу. А ведь сегодня мой День рождения! И проснулась я в этот раз примерно в то же время, в какое родилась!

Работа спорилась. Оксана, когда узнала про мой праздник, немного расстроилась: «Что же вы не предупредили? Я бы подготовилась!»

После рабочего дня забежала в наш буфет. Коллеги подготовились – купили лаваш и плов.

Переоделась и начала накрывать стол. Домашняя одежда у меня не как у всех – яркая: ярко-розовые бриджи и футболка с красочными цветами. Вот в таком виде я стою в буфете и вытираю салфеткой только что вымытый арбуз. В это время заходит высокий загорелый мужчина с военной выправкой, видит меня в ярко-красочной одежде с арбузом в руках, на столе плов, конфеты, фрукты, торт и бутылка Pepsi. Он резко останавливается. От удивления у него расширяются глаза и брови ползут вверх.

– У меня сегодня День рождения! – решила я пойти с «козырей».

– Я – директор ФЦМК.

– Я знаю, мы вас ждали!

Его глаза ещё больше расширились, и удивление достигло апогея.

– Откуда вы знали, что я приеду?

– Нам в группе написали.

– Сдали, значит, – он улыбнулся и спокойно выдохнул.

Представляю, приезжает к сотрудникам в двадцати километрах от линии фронта собрать документы и проверить работу, а там пир горой!

В этой организации собирают проездные документы и чеки об оплате для последующей компенсации стоимости проезда. Саита отличилась: купила билеты через сайт, офис которого находится в Казахстане, и они ей отправили чек за купленные билеты в тенге. Не только же мне одной удивлять директора! Посмеялись. От чая с тортом он отказался, но персики и кусочек арбуза за моё здоровье съел.

Эх! Забыли с ним сфотографироваться!

День прошёл замечательно. Ужин плавно перешёл в вечерние посиделки за столом с разговорами о доме.

С новым годом моей жизни!

Выходной. У меня работа в режиме standby, то есть в режиме ожидания. Решила прогуляться до рынка. С утра бахает. То тише, то громче, то ближе, то дальше...

В городе много бродячих собак. Стайками и по одной. А кошек не видно. Выживет тот, кто сильнее, хитрее, голоднее... Сегодня мне повезло: по дороге на рынок я встретила кошку. Или кота. Худющий. Неуклюжий, как кошачий подросток, месяцев восьми. Пугливый. На зов не подошёл. Выживает. А я прослезилась. Иду «на боженьку», как местные говорят, то есть к дому с иконой Богоматери.

Снова бах. Впереди во дворе стая собак лежит на земле. Спокойно лежат. Буду ориентироваться на них: если они спокойны, то и я могу не беспокоиться. Животные знают, когда опасно.

Прохожу мимо киоска с мясом и рыбой. Возле него стоит худая сука с обвисшими сосками. Рядом ещё одна такая же. Ноги сами повернули к киоску.

– Взвесьте мне, пожалуйста, вот эти куриные спинки для собак, – говорю продавщице, показывая на подтаявшие кусочки. А как есть замороженное? Неприятно же, пусть даже ты и собака.

Мне взвесили несколько спинок. Я подхожу к собаке и кладу перед ней еду. Она недоверчиво нюхает, потом с жадностью начинает есть. Вторая сука, увидев нас, подходит с опаской. Даю и ей кусочек. Потом набегают ещё собаки, и я раздаю всё, что осталось.

– Самым несчастным дала! Благослови её, Господь! – слышу голос и вижу – недалеко, в окружении голубей, сидит пожилая женщина в шляпе. Подхожу к ней.

– Благодарю, деточка, что накормила собак.  Самых несчастных выбрала. Им никогда еды не достаётся.

– Вы что-то продаёте? – спросила я, увидев возле неё ведро.

– Нет. Я животных кормлю. Вот голуби мои. Видите, вон калека, без лапки. Как не покормить?! Собакам приношу еду. Это «мои» собаки. Меня ругают, говорят, что людям кушать нечего, а ты собак кормишь. Даже некоторые соседи хотели выселить за это. Разве можно выселить из дома человека за то, что он кормит животных? Злые люди стали. Собаки добрее. А я кормила и буду кормить, покуда могу. Есть и добрые люди. Кто пять рублей даст, кто десять. Я потом на них еду покупаю для животных.

– Возьмите и от меня тоже, – говорю я, протягивая ей 200 рублей – вся мелкая наличность, которая на тот момент была в кармане.

– Спасибо, деточка! Дай Бог тебе всего-всего, что попросишь!

А я подумала: «Дай Бог тебе, добрая женщина, здоровья, долголетия и сил, чтобы нести в этот мир своё добро!»

– Мяу!

Показалось?

– Мяу!

Снова послышалось за окном. Я схватила мешочек с остатками сухого корма для кошек и пулей выбежала из комнаты сразу в реанимацию – там есть выход на улицу почти под окнами наших комнат. Если идти через центральный вход, то надо обойти два с половиной «креста» здания больницы.

Недалеко от двери мяукала бело-серая худющая кошка с ощетинившейся шерстью. Когда я протянула руку, чтобы насыпать корм, она зашипела. Понятно, боится, не доверяет. Да и как не бояться? Постоянно бахает, непонятные звуки, земля вибрирует, в округе полно собак...

– Тут их целая банда ходит, – сказала у меня за спиной реанимационная медсестра.

– Банда? – удивлённо переспросила я.

– Да. Четыре кошки. Одной даже имя дали – Художник. У неё на конце хвоста белая кисточка. Они живут в подвале, и мы все их подкармливаем.

– Надо же! А я не знала, что на территории больницы есть «приют» для кошек.

Кошка ела, но из поля зрения нас не выпускала. При каждом нашем движении она отбегала в сторону. А если мы стояли, не двигаясь, кошка медленно возвращалась и продолжала кушать.

Вскоре подошли ещё трое. На мой взгляд, среди них два котёнка. У каждого видно рёбрышки.

А наш рентгенолог Александр нашёл возле заброшенного здания больничного морга приблудившихся щенят. Три щенка забавно переваливались при движении и пытались тявкать на чужих. Каждый вечер Александр собирает остатки каш с обеда и ужина в миску и относит еду щенятам. Когда те наедаются, они становятся ещё потешнее: животы у них в два раза увеличиваются, и щенки ходят, как матросы во время качки, – неуклюже переваливаясь.

Снова этот базарчик с разложенными товарами на земле вдоль тротуара. Сегодня посмотрю поближе на то, что здесь предлагают.

Есть прилавки как со старыми вещами, так и с новыми. Новые стоят в два-три раза дороже, чем у меня дома. Старые... А старые вещи интересно рассматривать. Фарфоровая статуэтка с вертикально стоящей рыбой (такая же стояла в серванте у соседки-подружки), запонки, заколки, даже бусины продают. Я персики куплю. Впереди меня женщина покупает килограмм. Встаю за ней. Наверное, ещё один и для меня останется. Между мной и впереди стоящей женщиной протискивается ещё одна. И наблюдает, как продавец накладывает фрукты в кулёк (так тут называют маленький фасовочный мешок). После того как предыдущая покупательница рассчитывается и отходит, я спрашиваю у продавца:

– Ещё килограмм для меня наберётся?

Женщина, которая наблюдала за продажей, с разочарованием спросила:

– Вы забираете всё?

– А вам тоже хочется персиков? Тогда давайте, – говорю продавцу, – половину от того, что осталось, мне, а вторую половину, – поворачиваюсь к женщине, – вам, чтобы никому не было грустно.

Она благодарит и улыбается. Да и мне приятно. Люди здесь отвыкли от радости, а я хоть кого-то «улыбнула».

Букетик мяты тоже возьму. А это что такое? А! Поняла! Это набор для засолки огурцов!

– Листья хрена, палочка укропа (с пустым зонтиком), а это что за трава?

– Эстрагон.

– Дайте мне два таких «букета».

Буду малосолить огурцы в мешочке.

Довольная и счастливая иду «домой». Хозяюшка! По дороге купила ещё два лимона. Буду делать лимонад и брать с собой на работу.

На обратном пути решила записать видеосообщение для мамы. Только начала говорить, как бахнуло. Пришлось перезаписывать. Записала с третьей попытки. Для родителей я в глубоком тылу, в небольшом городке под Луганском. Иначе никак. Будут переживать. Их надо беречь…

Первую неделю каждое утро коллеги делились впечатлениями:

– Вы слышали ночью?

– А вы слышали поздно вечером?

– Слышали, что вчера было, когда стемнело?

Я только хлопала глазами. Я ничего не слышала. От слова совсем. Сплю крепко, хоть в комнате на танке разворачивайся.

И вот вчера вечером, когда стемнело, я увидела луну. Прямо перед собой. Убывающую. Несколько дней назад я фотографировала полнолуние. Луна примерно в это же время суток находилась много правее, примерно на 1–2 часах условного циферблата. А тут на 12 часах! Так странно! Взяла телефон, подошла к окну, чтобы сфотографировать, и услышала жужжащий металлический звук. Не мотоцикл. К тому же комендантский час. Дрон! Включила видео, чтобы хотя бы звук записать. Послышались единичные выстрелы – это наши бойцы пытаются сбить дрон. Затем выстрелы очередью. Летит. Отдаляется. После тишина, и спустя несколько секунд среди полной тишины раздался отдалённый взрыв. Подбили или…

Утром, в десятом часу, в приёмный покой поступает пациент. То ли крёстный брата, то ли брат крёстного моей медсестры, я запуталась. Здесь многие друг друга знают по фамилиям, по имени, по родственным связям. Ехал на десятке с супругой в центре города мимо поликлиники (улица 10 лет Победы), услышали звук летящего дрона. Остановил машину, выбежали с женой и спрятались за дерево. Дрон прилетел в автомобиль, осколками мужчине рассекло руку.

В это время у меня в кабинете на обследовании женщина. Услышала и говорит:

– Сегодня ночью, около 23:00, дрон прилетел в многоквартирный дом в центре города. Квартира выгорела полностью. У моего зятя в Сватово есть что-то вроде рации, называется «Булат». Так вот это устройство оповещает о приближении дрона.

– Ой, ерунда это! – вклинивается в беседу Оксана, моя медсестра. – Он начинает пищать, когда уже видно над головой!

– Не-не-не! – продолжает женщина. – Мой зять со сватом ехали в машине, эта рация запищала, они остановили машину, выскочили и убежали за магазин. Дрон пролетел в одну сторону вдоль дороги, потом обратно и влетел в лобовое стекло их автомобиля. У них не было бы шансов на спасение.

Ближе к обеду, пока очередная пациентка готовилась к обследованию, я подошла к окну, открыла его и снова услышала звуки выстрелов очередью. Прислушавшись, я услышала такое же жужжание, как и ночью, а после увидела в небе эту летящую точку. Опять улетел.

Говорят, у каждого врача есть своё кладбище пациентов. Наверное, у каждого бойца тоже есть такое кладбище из мирных людей, которых он не успел или не сумел спасти. Но вылеченных и спасённых людей намного больше.

Работайте, братья! Мы все здесь молимся за вас.

«С 9 августа не выходит на связь. Была информация, что он в ДНР, тяжело ранен в челюсть и голову в результате атаки беспилотника. Помоги найти!» – крик о помощи Сашиной снохи. Её старшая дочь Юля недавно вышла замуж, и муж почти сразу ушёл добровольцем на СВО.

– Оксана, у нас в городе нет связи. К тому же он в ДНР, а я в ЛНР, надо связаться с Александром, может, он поможет.

Молодой мужчина, 1999 г. р. Мурашки по телу. Хоть бы выжил.

– Либо его вывезли, но пока нет связи, чтобы сообщить об этом, – рассуждает Александр. – Либо не смогли вынести, так как дроны добивают раненых и тех, кто пытается оказать помощь, и надо выждать некоторое время, чтобы забрать. Либо самостоятельно добирается до наших позиций. Либо истёк кровью и погиб.

Ну что скажешь? Военный человек – всё чётко, ясно и без эмоций.

А сегодня уже 13 августа. Четыре дня!

Слава Богу! Нашли! Прислали видео. Взгляд! Какой безумный взгляд! Может быть, под промедолом. Одежда с чужого плеча. Своя горела? Или в крови? Главное – живой!

Пятый раз пересматриваю и плачу.

В эти же дни племянник умершего много лет назад мужа женится. Разрыв мозга! Никак не могу уложить в голове праздники мирной жизни и трагедии войны.

– Ну и как вам тут без связи живётся? – спросила меня как-то местная жительница.

– Привыкли.

– А мы нет. Самая беда в том, что мы не можем вызвать скорую. Чтобы её вызвать, надо либо идти, либо ехать (на такси или просить кого) в больницу. Тогда помощь приедет. Знаете, сколько людей умирает дома, не дождавшись помощи?

Действительно, связи в городе нет. Нельзя вызвать ни скорую, ни пожарную бригаду.

Как-то мы пошли с Саитой в магазин. Она, как и Шончалай, неохотно покидает стены больницы, считая, что там безопасно. Но ведь жизнь есть и за пределами больницы. Сотрудники больницы каждый день ходят на работу, возвращаются к себе домой, воспитывают детей, ухаживают за родителями...

– Смотри, – говорю я ей, – здесь люди ходят, здесь не страшно, здесь жизнь идёт.

– Это их жизнь, – отвечает она.

– Нет, – спорю я, – это наша жизнь в их реальности. Мы здесь, в моём понимании, для того, чтобы их реальность не стала нашей.

– Страшно то, – продолжает она, – что они привыкли и не замечают ни канонады взрывов, ни выстрелов. Они привыкли. Когда у нас в Туве было землетрясение 7,5 баллов, все испугались, но потом, когда появились афтершоки, люди привыкли и перестали реагировать.

– Человек привыкает ко всему, – говорю я после паузы. – Когда я была в командировках в ЛНР, меня удивляли парочки в парке, празднования и свадьбы в кафе... Но ведь жизнь не кончается. Жизнь идёт своим чередом. Да, странная, порой страшная. Тем не менее здесь также люди встречаются, влюбляются, женятся, рожают детей...

– На днях, – сказал кто-то из пациентов, – на блокпосту, при въезде в город, военные обнаружили семь разобранных беспилотников.

– Около месяца назад, – Оксана присоединилась к разговору, – возле ж/д путей военные обнаружили двух мужчин и женщину, которые запускали беспилотники. Мужчин расстреляли на месте.

Странно и страшно, когда люди, с которыми ты живёшь рядом, покупаешь продукты в одном магазине, которые, может быть, приходят к тебе за лечением, хладнокровно запускают боевой дрон и атакуют мирные объекты. Только за последнюю неделю были атаки на скорую, рейсовый автобус, супермаркет, несколько гражданских машин и людей, которые спешили по своим делам. Почти ежедневно в приёмный покой поступают пациенты с минно-взрывными травмами. И скорую не вызвать.

Жить здесь и сейчас. Даже в мелочах. Очередной мне урок: в четверг испачкала гелем для исследований медицинский костюм. Промелькнула мысль, а не постирать ли сегодня? Потом, поразмыслив, решила постирать в пятницу, чтобы с понедельника надеть чистый. Но не тут-то было! В пятницу с обеда отключили воду. Поливали из заранее заготовленных бутылок друг другу на руки, чтобы помыть их перед ужином. Ночью воды также не было.

Утром появилась тонкая рыжая струйка. О чём я? А, точно! Появилась мысль – надо её реализовать. Завтра может не быть воды. Или электричества. Или просто завтра может не быть. Урок усвоен.

– Наталья, – спросила я у секретаря главного врача, когда она в воскресенье утром пришла на работу. – Простите за вопрос, но почему главврач уверенно говорит, что в нашу больницу ничего не прилетит?

– Тьфу-тьфу-тьфу! Не притягивайте такие мысли – все мысли материальны. И потом, не такие уж они конченные, чтобы стрелять по больнице.

– Ну да, – согласилась я и, поблагодарив за ответ (не каждый готов разговаривать на эту тему), ушла.

Воскресенье. День свободный. Схожу в город. Проходя мимо полуразрушенного здания, в котором, возможно, были какие-то церковные пристройки, я увидела, как люди выходят из ворот. Решила зайти на территорию храма. Внутрь самой церквушки с непокрытой головой я не пойду. У входа в церковь стоит ларёк (палатка без двери). Внутри молодая, лет тридцати, девушка. Подхожу ближе. Здороваюсь. Она мне улыбается и говорит:

– Здравствуйте! Возьмите термос!

При этом протягивает продолговатую картонную коробочку, на которой изображён термос. Интересно, сколько стоит? Возьму, конечно, ведь наверняка вырученные деньги пойдут на восстановление территории храма. Пока я размышляла, девушка отдала ещё один термос мимо проходившему мужчине.

– Возьми, Сергей, жене отдашь!

– Вы раздаёте?! – спросила я.

– Да! Берите!

– Мне не надо. Хотя... я знаю, кому может быть нужен. Давайте я возьму, но не себе, а женщине, которой он пригодится.

– Возьмите два! Раз так, значит, кому-то ещё отдадите!

С этими словами девушка передала мне в руки две коробки с термосами.

Рядом находился небольшой скверик со скамейками и памятником чудотворцу Серафиму Саровскому. Я присела на скамейку и, глядя на чудотворца, воздевающего руки к небу, прослезилась.

Как-то зайдя в мечеть, мы с подругой слушали молитву, которую читал мулла, и, помню, тоже вдвоём расплакались. Мулла, закончив, посмотрел на нас и сказал, что, когда люди плачут в таких местах, как мечеть или храм, это значит, что из них выходит зло и они наполняются добром.

Посидев немного возле памятника чудотворцу, я пошла в сторону выхода. Я знала, куда идти и кому отдать этот подарок. Только бы застать на месте ту женщину в соломенной шляпке. Да, верно, я сразу подумала о женщине, что кормит животных.

– Добрый день!

– Добрый день, деточка! У вас не будет десяти рублей? Мне на хлеб не хватает.  Я, – говорит она, показывая на мешок с костями, – купила собакам еды, накормила голубей, а себе на хлеб денег не осталось.

– Конечно, – говорю я, доставая сторублевую купюру из наружного кармашка сумки. – Вот вам и на хлеб, и на что-нибудь ещё.

– Благодарю, деточка! Я, наверное, неправильно делаю – все деньги трачу на еду для животных, но мне их жалко. Они же не могут заработать или попросить деньги и купить себе еды! Иногда я забываю про себя.

– Я шла мимо храма, там раздавали термосы. Вот этот, – протягиваю ей один, – я взяла для вас.

– Ой, это же очень дорогой подарок! – взяв в руки коробочку с термосом, воскликнула женщина.

– Я его не покупала. Мне его дали. Но так как мне он не нужен, я решила его взять, чтобы отдать вам.

– Спасибо, добрая душа!

– Скажите, а нет ли у вас знакомых, кому бы пригодился второй термос?

– Да, есть! Есть тут одна женщина. Тоже добрая, всегда кормит животных. Я ей передам.

– Вот спасибо! Когда станет холодно, будете наливать сюда горячий чай, пить и согреваться!

– Да, только чая у меня нет. Я же с Нового года пенсию не получаю: не успела поменять паспорт на российский. Живу в надежде на то, что кто-то что-то даст.

– Вам надо в МФЦ обратиться, там помогут.

– А где у нас МФЦ?

– Я не знаю, где у вас МФЦ. Но там непременно помогут поменять паспорт и подать нужные для получения пенсии документы.

– Спасибо тебе, деточка! – в который уже раз поблагодарила меня женщина, и я ушла, решив про себя, что завтра, в понедельник, непременно спрошу у своей медсестры, как найти МФЦ.

Ещё, когда шла мимо домов, обратила внимание на ухоженные клумбы. В полуразрушенных домах живут люди, которые ухаживают за цветами под окном. Какое-то время стояла любовалась, а потом сфотографировала.

К фотографирующим относятся настороженно: мало ли, с какой целью человек делает снимки. Все боятся наводчиков. Тем более что атаки БПЛА, со слов местных, участились.

Птицы в клетке – так можно сказать про наших хирурга и анестезиолога. Все назначения, все манипуляции и даже операции – только с разрешения главного врача. Т. е. именно здесь, в этой больнице, все назначения согласуются с главным врачом, либо с начмедом. Странно. Даже катетеризация центральной вены у реанимационного больного согласуется с главным врачом, и им же назначается тот, кто будет проводить процедуру. Даже написание дневника. Тотальный контроль. Может, так и надо? А может, перегнули палку? В других стационарах «наши» оперируют, тут оперативная активность невысокая. Хотя нет, её поднимают за счёт бывшего чиновника из министерства здравоохранения Татарстана (вроде бы даже бывший министр здравоохранения). Он находится в Луганске на какой-то административной должности, а сюда в Лисичанск приезжает для операций. То ли «руку набить», то ли чтобы навыки не растерять. Говорят, оперирует хорошо, но есть одно «но»: ни до, ни после операции его не интересует больной. Ну и не пишет протокол операции: кто делал, что делал, чем закончилось... «Серый» хирург. Приехал, что-то сделал и уехал…

Помню, только приехали, Саиту вызвали к пациентке. Пять дней (!) женщина лежит в больнице, живот уже как доска, лечат панкреатит. Саита едва глянула, сказала, что надо её везти в Луганск.

– Сейчас машины нет, – был ответ.

– Либо сейчас уво́зите, либо подаёте на операционный стол. До утра она не доживёт, – ответила Саита.

Машина нашлась сразу же. Женщину перевезли в Первомайск. Тут же экстренно прооперировали, нашли перфорацию двенадцатиперстной кишки, «махровый» перитонит с полным брюхом гноя, а через день на санации она «ушла». Прямо на столе.

На днях был случай. Поступает С-нко с кишечным кровотечением. Лечат консервативно. Через два дня появляется клиника кишечной непроходимости.  Поставили назогастральный зонд. По зонду идёт кишечное содержимое. На УЗИ динамика отрицательная: появилась межпетелька, СВДЖ и СКН 2-3. Кишечная непроходимость. Вероятнее динамическая. На рентгене единичные чаши Клойбера. С 10 часов утра до 15 часов дня попытки «запустить» кишечник безуспешны.

В 15:00 отправляем пациентку в Первомайск, там делают лапароскопические операции. Её возвращают обратно с рекомендациями лечиться у терапевтов по месту жительства. Это как вообще?

Разговор дежурного местного доктора с главным по рации:

– Что эта доктор (хирург) хочет делать? Какая операция при динамической кишечной непроходимости? Вы согласны со мной, что операция не показана?

– Да, конечно.

– Лечите консервативно. Клизма. Прозерин.

– Да, я понял.

– Передайте хирургу рацию!

– Да, сейчас.

– Вы что, хотите ночью оперировать динамическую непроходимость? С кем? С дежурным гинекологом? Он сам еле на ногах стоит. Никаких операций! Лечите до утра. Утром посмотрим. Зачем КТ? Что вы хотите там увидеть? КТ просто ради КТ? Впрочем, я не возражаю.

Сделали КТ без контраста (на йод у пациентки аллергическая реакция) – непроходимость кишечника.

Утром спрашиваю Саиту про С-нко.

– Я не знаю. Меня «отодвинули» от неё и ночью не вызывали. Вообще пропало желание что-то делать. Как говорят русские? Со своим уставом в чужой монастырь не лезь? Вот я и не лезу. Что дадут сделать, то и буду делать, а проявлять активность больше не буду. Каждый день по рукам и ногам связывают. Это разве нормально, когда гинеколог, по рации, даёт указания хирургу, как лечить кишечную непроходимость?! Тяжело так работать.

Позже узнали, что С-нко отправили в Луганск. Попробуем проследить за её судьбой через коллег.

 В приёмный покой привезли пациента с привычным вывихом тазобедренного сустава. Так мало того, что в кабинете толпа медработников (кто есть кто – непонятно, все громко разговаривают, создавая какофонию), так ещё и местный доктор связывается с главным врачом по рации, и та кричит: «Приезжим не давать вправлять! Делайте сами!» Пока местный доктор получал ценные указания, приезжие под общей анестезией вправили вывих.

Почему «приезжим не давать»? Как-то главный врач обмолвилась, что мы за больных не отвечаем. Отвечают местные. Тогда зачем мы тут?

Приезжих на Донбассе сразу узнают. Нам говорили, что у нас, башкирцев или башкиро́в, выраженный акцент. Однажды, когда я покупала хлеб в хлебной лавке, продавец меня спросила:

– А вы не местная?

– Нет. А как вы узнали?

– А у вас акцент.

– Какой?

– Не местный.

– А какой?

– Какой-то русский!

Вот тебе на! Никогда бы не подумала!

Когда была в самой первой командировке, в один из выходных дней мы пошли на местный рынок. Прямо как раньше в Сипайлово: с железными контейнерами, с примеркой на картонке за шторочкой, и почти из каждого контейнера звучали «Жёлтые тюльпаны». Ещё поразили люди: женщина примерила блузку, вышла из-за шторки, посмотрелась в зеркало, а потом обратилась к мимо проходящим по рядам людям:

– Женщины, посмотрите, пожалуйста, как мне эта блузка? Идёт?

И случайные прохожие высказывают своё мнение. Для меня это было очень непривычно, потому что там, где я живу, каждый сам по себе, каждый сам знает, что для него лучше. Мне показалось, что люди, живущие на Донбассе, более открытые, чаще улыбаются и говорят громче. Порой думаешь, ругаются. Ан нет! Давно не виделись, разговаривают.

У здешних людей участливые глаза, добрые лица, мягкие улыбки и открытые сердца. Я так вижу. И медсестра моя каждому найдёт то, что ему нужно: доброе слово, шутливую интонацию или понимание и сопереживание. Мне вообще всегда везёт на хороших людей.

Любят местные и посмеяться, в том числе над собой. Недавно охранник больницы, в которой живём, рассказал историю из жизни.

– До войны ещё было. Жара. Идти всего две остановки, но я решил проехать на троллейбусе. Сел, а следующая остановка «Центральный рынок». Люди с покупками в троллейбус заходят. Среди них мужчина с авоськой яиц. Чтобы они не побились между ногами, он обвязал авоську вокруг руки и взялся за верхний поручень. Позади него зашла интеллигентного вида женщина лет 40. Троллейбус тронулся, разогнался и резко остановился перед светофором. Авоська с яйцами по инерции сначала качнулась вперёд, а потом назад и прямо в лицо женщине. Яйца бьются, и содержимое стекает по её лицу. Она достаёт платочек, вытирается и говорит:

– Нормальные мужчины не поднимают свои яйца выше головы!

На что мужчина оборачивается и отвечает:

– А нормальные женщины не суют свой нос в чужие яйца!

Оба оказались находчивые и весёлые.

Ещё хочу добавить, что люди здесь очень щедрые: врачи, медсёстры, санитарки, пациенты и их родственники – каждый приносит понемногу того, чем богат: сливы, груши, виноград, алычу, ежевику, яблоки. В итоге у нас стол ломится от ягод и фруктов.

На территории больницы и по всему городу стоят вёдра, разрезанные пополам 5-литровые канистры и маленькие кантарки, наполненные водой, – для животных и птиц. Возле больницы прежде, говорят, был ставок (небольшое озерцо), там купались горожане, водилась рыба. Когда началась война, завод РТИ, который перекачивал воду в ставок, закрылся. Ставок высох и порос кустами и деревцами. Иных водоёмов в городе нет. Говорят, и птиц прежде не было – они погибли от взрывов и канонады. Только-только начали появляться голуби, трясогузки, сороки.

Каждое утро я с облегчением выдыхаю, когда в 7:30 Оксана заходит в кабинет. Она живёт на другом конце города, в десяти минутах ходьбы от центра, там, где постоянно летают беспилотники. Именно с этого района к нам в больницу почти каждый день поступают пациенты с МВТ[2]. Мы недавно посчитали – за те три недели, что мы тут живём, только на супермаркет «Матрёшка» было пять сбросов. Каждое утро Оксана приезжает и рассказывает, как вечером (ночью, утром) над ними летали дроны, или как взорвалось рядом, или как по огороду собирали после взрыва их остатки.

Однажды приехала на работу и, не переодеваясь в рабочую одежду, с трясущимися руками и ногами сразу села.

– Перекрестившись, поехали на скутере, – с этой фразы она всегда начинает рассказ про выезд из дома, – и вдруг из-за дерева вылетает голубь. Мы с мужем в два голоса закричали от испуга. До сих пор не могу прийти в себя.

Каждый раз, когда слушаю о том, как она добирается до дома или обратно до работы, у меня невольно начинают слезиться глаза.

– А если вам переехать в эту часть города? – как-то поинтересовалась я. – Здесь же чуть менее опасно.

– А собаки? А родители? Мои живут рядом, родители мужа наискосок. Нет, это не выход. Будем жить дома. Мне коллега предложила пожить в её двухкомнатной квартире тут на районе, но с моими двумя собаками – это не вариант.

– Это их жизнь, – однажды сказала Саита.

Пусть ни у кого не будет такой жизни. Это очень страшно, когда ты выходишь из дома и не знаешь, вернёшься ли обратно. В том же районе, рассказывала Оксана, живут муж с женой. Он – инвалид 1-й группы, даже с кровати не встаёт. Она, когда выходит из дома (на работу или за продуктами в магазин), оставляет дверь открытой и предупреждает соседей о том, что если сегодня не вернётся, то надо связаться с их детьми в Луганске, чтобы забрали отца и позаботились о нём.

– Отвезли в субботу отца до ростовской клиники, – рассказывает Оксана. – На обратном пути скупились, едем. И когда подъезжали к дому, я расплакалась. Такой страх на меня напал. «Боюсь ехать домой!» – говорю мужу. Мы постояли немного, а потом по таким шанхая́м поехали! Петляли по объездным дорогам, по которым ездили только до войны!

Когда в выходной к свекрови приходим, она нас встречает:

– Доброе утро, Оксаночка!

– Та чи доброе?

– Вы проснулись, к нам пришли – уже доброе!

– Оксана, сегодня был парад планет. Видели?

– Это что такое?

– Это когда планеты выстраиваются в ряд: Луна, Юпитер, Венера, Меркурий. Я сфотографировала, но Меркурий «спрятался» за углом здания.

– Я стараюсь лишний раз на улицу не соваться и в окно не смотреть. У нас окна ванной комнаты выходят на террикон, оттуда часто прилетают дроны. Стараюсь даже свет лишний раз там не включать.

– Девочки, меня не теряйте, я буду сопровождать тяжёлого пациента в Луганск.

– Мы тебя проводим, – сказали мы одновременно с Саитой.

Обычно пациентов увозят на скорой в сопровождении фельдшера, но в данном случае у пациента обширный инфаркт миокарда с нестабильной гемодинамикой, и случись что в дороге – дополнительная пара рук лишней не будет.

– А почему стены в салоне вашей машины не обвешаны бронежилетами? – спрашиваю у водителя.

– Броники только у тех, кто ездит в населённые пункты, находящиеся возле линии боевого соприкосновения – Новодружевск, Привольное. И ещё в тех машинах, что едут на разминирование.

Да-да, внутри салона машины развешаны бронежилеты! Если уж надо ехать, то медики хоть как-то пытаются обезопасить себя, тем более что медицинские машины – одна из приоритетных целей врага.

Кстати, здесь ездят, не пристёгиваясь ремнями безопасности – в случае опасности те секунды, которые потребуются для отстегивания ремня, могут стоить жизни. Ну и ездят тут без светофоров, хотя и с ДХО[3]. Что касается скорости, то из пункта «А» в пункт «Б» стараются доехать максимально быстро, поэтому скоростью 100 км/час в городе никого не удивишь. И да, вспомнился анекдот, в котором говорится, что в России, прежде чем переходить дорогу, надо посмотреть не только направо и налево, но и вперёд, назад и даже вверх. Что ж, в каждой шутке есть доля правды. Тут именно так и переходят дорогу.

С торца нашей больницы есть пристрой. На табличке возле двери написано, что это центр семейной поддержки. Из двери выходит женщина с ведром воды для птиц и животных, ставит под деревьями. Разговорились. Оказывается, в этом центре до войны проживало до тридцати детей от 5 до 18 лет.

– Я до сих пор не понимаю, как это произошло, – говорит Елена, воспитатель из приюта. – Мне кажется, это сон. Дурной сон. Каждый раз, когда просыпаюсь, надеюсь, что это происходит не с нами. Но то, что вижу, быстро возвращает в реальность. Мы никогда не думали, что такое может произойти. Мы работали, растили детей, просто жили и вдруг в один день стали не нужны нашему государству. По нам начали стрелять. Почему? За что?

– А что это за дети?

– Чаще с улицы.

– Как? Вот просто так на улице жили дети?

– Да, на улице жили дети. Ну, конечно, это дети из неблагополучных семей, где родители не выполняли должным образом свои обязанности. Дети уходили из дома, а те их даже и не искали, им было не до них.

В небольшом двухэтажном пристрое на первом этаже расположены игровая и музыкальная комнаты, достаточно большие, со множеством игрушек, шведской стенкой, книгами и настольными играми. Там же на первом этаже большая столовая с обеденным залом, кабинеты психолога, методиста и руководителя, изолятор. В изоляторе отдельный вход, небольшое помещение для первичного осмотра, затем душевая, туалет и две смежные комнаты с двухэтажными кроватями. В этом изоляторе вновь поступавшие дети проживают до четырёх дней, потом, после повторного осмотра и наличия «хороших» анализов, их поднимают в общие спальни.

Спальные комнаты находятся на втором этаже. Комнатушки маленькие.

– Тут по одному или по двое дети будут жить?

– У нас есть двухэтажные кровати, в каждой комнате их по две.

– Четыре человека в комнате? Тесно же!

– Ну, как-то все помещаются.

Там же, на втором этаже, кабинет медсестры, туалетные и ванные комнаты.

– По сути, это детский дом?

– Нет, детский дом – это для грудничков. У нас семейный центр поддержки.

– А дети школьную программу изучают?

– Да, конечно.

– А где учительская? Где учебные классы?

– Дети в сопровождении нянечки или воспитателя ходят в школу, а после занятий возвращаются обратно.

Во всех помещениях много коробок с гуманитарным грузом: тут и одежда, и игрушки (причём как новые, так и использованные), и стиральные порошки, и посуда, и строительные материалы...

– Нам даже дали стиральные машинки, – Лена показывает на три «разношёрстных» машинки. – Есть холодильники, есть морозильный ларь. У нас есть всё. Ждём отмашки на открытие и начнём всё мыть, чистить, готовить. Обещали осенью нас открыть.

– Я думаю, до осени тут работа не закончится: где-то нужен косметический ремонт, а где-то более капитальный: в музыкальной комнате течёт потолок, местами пол с качающимися досками.

– Нам бы только сказали, когда откроемся, мы сразу всё сделаем.

– А нельзя, пока ожидаете отмашки на открытие, потихоньку что-то делать? Например, игрушки постирать?

– Да, все игрушки – б/у, и у каждой свой запах. Но, повторяю, мы ждём отмашку. Скажут, открытие через месяц – всё сделаем.

– Мне кажется, тут работы на полгода. Ну, хотя бы проветривать помещение – запах затхлый.

– Ждём отмашки на открытие, – поспорила уже в который раз Лена.

Заходит военный 58 лет. Высокий, статный, гладковыбритый, с приятным парфюмом. В назначениях – УЗИ органов брюшной полости.

Спрашиваю, что болит. Говорит – ничего. И протягивает мне свою тоненькую карточку, в которой всего одно обследование: компьютерная томография грудной клетки. Читаю, и у меня темнеет в глазах: «Центральный рак лёгкого. Метастазы в лёгких, кости позвоночника».

Смотрю своё. По брюшной полости ничего страшного, но есть изменения в мочевыводящей системе.

– Оксана, расширяемся. – Это значит, открываем большой бланк с обследованием.

К тому, что уже есть, добавляются объёмные образования правой почки и левого надпочечника.

С тяжёлым сердцем заканчиваем написание протокола.

– Буду жить? – спрашивает мужчина.

А что сказать?

– Конечно, будете…

Сегодня утром в 7:30 в центре был прилёт дрона. Он сбросился на автомобиль. Водитель погиб на месте. Пассажир выбежал из салона, немного успел отбежать. Сотрудники, обсуждая, разговаривают полушёпотом – всё произошло возле той остановки, куда они каждый день выходят, чтобы сесть в автобус до работы. Наш автобус обычно в 7:20 уже у ворот больницы. А если бы в автобус прилетело? Страшно подумать о последствиях.

Женщина, которая рассказала об этом, продолжила:

– Наш сосед полгода назад во время атаки беспилотника отмахнулся от него. Кисти нет, зато живой. Сына тоже атаковали: половина лица парализована – задет лицевой нерв. У него двое малых ребятишек.

– Зато живой, – говорю я в свою очередь.

– Да, зато живой.

– Боюсь домой ехать, – говорит Оксана, – там ведь ещё эта машина в крови стоит.

– Наверное, уже убрали, ведь больше восьми часов прошло, – пытаюсь её успокоить.

– Нет. Убирают сразу только военные машины, все остальные стоят там, где стоят, их только чуть к обочине сдвигают. Там уже несколько машин таких…

– Шоооон! Шоооон!

Я частенько вижу этого мужчину, выгуливающего двух собак. Обе хаски. Одна на поводке, а другая – гуляка Шон, часто убегает или отстаёт от хозяина.

– Опять убежал ваш непослушный? – спрашиваю я.

– Не-не-не, он послушный – погуляет и придёт.

– А почему вы этого убегающего тоже на поводок не возьмёте?

– Дык он же хаски – ему бегать надо!

– А этому? – показываю на вторую собаку.

– А этот, – отвечает мужчина, – боится. Взрывов и шума боится. Мы с ним от дома идём на поводке, а когда возвращаемся, он бежит сам.

– Наверное, молодой, – предполагаю я.

– Двенадцать лет.

Собака во время нашего разговора всем своим видом показывает, куда ей надо: то сядет в сторону дома, то ляжет, то пытается туда идти, но поводок не пускает.

– А если домой идём и вдруг выстрел какой, она пулей убегает и ждёт меня возле подъезда. Второго мы подобрали, отмыли, выходили, сейчас вон бегает. Добродушный, ко всем ластится. Шо-о-о-он! Иди сюда!

– Мы тут как на пороховой бочке: за городом НПЗ, в Северодонецке, через реку, азотное предприятие, ещё чуть дальше пороховой завод... В нашем городе два стекольных завода было, РТИ. Мы чудом уцелели, – вспоминает Татьяна Станиславовна, замглавврача по АХЧ.

Приятная женщина. С первого дня проявляет заботу и участие, любой вопрос решает быстро. В моей комнате из крана шла вода тонюсенькой струйкой. Неделю пользовалась, думала, что так и должно быть. Потом подошла Татьяна Станиславовна, спросила, и в течение часа всё исправили.

– Татьяночка Станиславовна, – обращаюсь к ней, – нет ли у вас какой-либо марли? Медсёстры, санитарки, доктора, пациенты от всей души приносят фрукты со своих огородов, мы кушать не успеваем, многое портится. Вот, думаю, может быть, под марлей посушить?

– Найду.

Или когда надо кого-то из «наших» срочно найти, например, когда приезжал директор ФЦМК, бегу к ней. Она по рации тут же всех находит. Безотказная, всегда помогающая советом и делом. Как старшая сестра.

Сегодня вечером увидела всполохи огня в стороне линии фронта. Днём слышна только канонада, а ночью ещё видны и вспышки. Словно наблюдаешь салют издали. Какой-то нерадостный салют...

Нам осталось отработать две недели.

Мы научились ценить воду, когда она есть. Больше никто не откладывает банно-прачечные процедуры на потом, мы активно заготавливаем бутылки на случай, если её не станет, чтобы можно было помыть посуду, умыться, смыть за собой. Научились жить без интернета. Научились получать удовольствие от общения, когда собираемся все вместе на ужин.

– Девочки, а помните, в самом начале у всех были сны с беготнёй куда-то? – спрашиваю я коллег. – А что сейчас вам снится?

– Ничего. Снов нет совсем. Зато теперь можем засыпать в любом положении: и лицом в сторону окна, и спиной к окну.

Когда мы только приехали, по утрам за завтраком каждый делился своими сновидениями. Сюжет у каждого был свой, но в конечном итоге каждый говорил, что во сне убегал от чего-то. Складывалось впечатление, что подсознание во время сна кричало: «Бегите отсюда!»

Запомнился фрагмент из сна Саиты, потому что он был, с одной стороны, как у всех, с другой стороны – смешной.

– Слышу взрывы и вижу, как вы, девочки, бежите по коридору. Я замешкалась и потеряла вас. Вдруг мне навстречу вышел тувинский малыш. Я его спрашиваю по-тувински: «Ты как тут оказался?», а он отвечает, что пришёл с Аязом. Кто это такой, я не знаю. Я взяла малыша за руку, и мы пошли искать выход. Идём-идём, и вижу, как нас начинает окружать что-то плохое. Я прижала свободную руку к груди, сложила фигу и говорю: «Фиг тебе!», одновременно разгибая руку в сторону нечисти. «Фиг тебе! Фиг тебе!» А потом вспомнила, что здесь повсюду иконы и кресты, и вместо «фиг тебе» стала говорить: «Крест тебе! Крест тебе! Крест тебе!»

Мне по-прежнему снятся сны: часто вижу давно умерших коллег и родственников, а сегодня во сне пыталась спрятаться от коптера. Затаилась и слышу, как он всё ближе и ближе, и вот уже надо мной завис, и начал издавать звуки, похожие на стрёкот сверчка. А потом включился будильник и спас меня.

Единственное, что осталось прежним – девочек ни за какие коврижки не вытащить на улицу. Я гуляю одна по территории больницы, изредка пересекаясь на дорожках с рентгенологом Александром. Если слышу где-то металлический жужжащий звук, похожий на электровелосипед, а самого велосипеда или мопеда не вижу, то стараюсь спрятаться под кроной ближайшего дерева. Надолго ли эта память? Или же мои навыки по самосбережению потихоньку исчезнут, растворятся в шуме мегаполиса, «когда вернусь я в город мирный...»?

[1] Федеральный центр медицины катастроф.

[2] Минно-взрывная травма

[3] Дневные ходовые огни.

Фотографии  автора