№10.2025. Гульнара Нафикова. Записки УЗИстки

Меня встретили на центральном автовокзале и повезли прочь от Луганска. Вот уже проехали вниз по Оборонной улице, свернули на неизвестную мне улочку и оттуда, через район Камброд (от названия «Каменный брод», местные так сокращают), мимо храма Луганской Богоматери выехали из города. Хорошо асфальтированная дорога вела прямо к моему новому дому на ближайшие полтора месяца.

На выезде из города (как и на въезде) – блокпост, т. е. зона с ограничением скорости передвижения, сужением дорожного полотна, искусственной неровностью для того, чтобы автомобиль сбавил скорость и по первому требованию военного, который проверяет машины и людей, готов был остановиться.

Вдоль дороги примерно на расстоянии 1–1,5 км стоят небольшие посты, укрытые защитной сетью, – это посты выявления и уничтожения БПЛА. И раньше такого я не видела.

Прежде я находилась в командировке в месте, где блокпостов было два – на въезде и выезде между двумя соседними городами, но сейчас мы проехали минимум пять. Зона БД[1] рядом, и меры предосторожности усилены. Возле каждого блокпоста на полях находится множество противотанковых заграждений в виде треугольных бетонных призм с железной верхушкой.

По дороге встречались брошенные позиции наших бойцов. Войска уходят вперёд – позиции остаются. На них, увы, появляются мародёры и тащат всё что можно.

По полосе встречного движения ехала одна из многих военных грузовых машин, а отличалась она тем, что на лобовом стекле был листок с надписью «200». Всё всерьёз. Там, куда едем – зона боевых действий. Линия фронта примерно в двадцати километрах. Это мало. Конечно, это не передовая, но для нормальной жизни это расстояние недостаточное.

По пути мы проехали полностью выгоревшее накануне от засухи и возгораний поле. Запах гари не успел улетучиться, и всё вместе это создавало гнетущее впечатление.

Встретился не покалеченный памятник советскому солдату, запечатлённому в момент, когда он с гранатой бежит в атаку. Недалеко от него стоит танк Т-34. Вообще танковых памятников на Луганщине много.

Встречались разрушенные деревни. В одной из таких дымилась сухая трава. Мало того, что деревня разрушена в ходе боевых действий, так ещё и природа её дожигает.

Наконец на одном из пригорков показался город. Наш?

– Нет, – ответил водитель. – Это полностью разрушенный город Тушовка.

Действительно, подъехав ближе, мы увидели, что жизни в городе нет.

Гнетущее впечатление от бесконечных блокпостов, разрушенных населённых пунктов и горящих полей…

Встретили меня приветливо. Своего постоянного врача УЗД здесь нет, есть совмещающий по воскресеньям. Последний раз врач УЗД приезжал в апреле. Сейчас август. Значит, мне предстоит непаханое поле работы.

Заселили в однокомнатную палату. Здесь, помимо кровати, есть шкаф, небольшой круглый стол оранжевого цвета и два стула. Есть раковина, из которой течёт тонюсенькая струйкая воды. Умыться хватит. Про время подачи воды не сказали, но предупредили, что может быть отключение электричества, тогда не будет и воды. Об этом напоминают множественные пятилитровые канистры, стоящие во всех помещениях, заполненные доверху водопроводной водой, чтобы в случае чего было чем руки ополоснуть, помыть посуду или смыть за собой.

Для проживания врачей отвели целую секцию на этаже. В нашем блоке на каждой двери написано, какой специалист за ней проживает: «врач-хирург», «врач-рентгенолог», «врач-реаниматолог», ну, и на моей двери приклеена бумага с надписью «врач УЗИ».

Наш небольшой коридорчик выходит в длинный коридор блока. Там находятся кабинеты, манипуляционные, буфет, туалетная и душевая комнаты. Последние, как и положено, разделены на мужские и женские.

Больница после ремонта. Светлая и чистая. В туалете, душевой, буфете и манипуляционных комнатах пол выложен белой плиткой с выпуклым крокодиловым принтом. Двери пластиковые со стеклянной белой вставкой: виден силуэт, но не разглядеть, кто ходит и что делает. Это хорошо. Не хотелось бы жить в аквариуме.

После заселения меня сразу повели в административный блок, представили главному врачу и начмеду. Главному врачу надо было отлучиться на некоторое время, поэтому меня передали «из рук в руки» начмеду. Очень приятная женщина. Рассказала про центральную многопрофильную больницу, обозначила основные моменты работы и предупредила о том, что ходить надо только там, где видно, куда наступаешь – реалии военного времени. Никакой травушки-муравушки босиком, никаких «сократить дорогу» и уж тем более «собачьих троп». Только асфальтированная хорошо просматриваемая дорога.

Связи нет. Только вай-фай. Допуск к подключению даёт главный врач. Её сейчас нет. Ждите, когда вернётся. Связи нет, интернета нет, связаться с группой не могу, в итоге меня потеряли. Представляю, каково это – потерять на шесть часов человека в зоне проведения боевых действий!..

Медсестра УЗД уходит в отпуск с первого августа. На целый месяц. Одной смотреть будет сложно. Попросила другую медсестру. Период отпусков – все заняты, работать некому. Обещали найти. Уже легче.

Часть вечера провела, знакомясь с аппаратом и компьютером (установлена непривычная для меня программа liber). Подбивала бланки под себя для последующей работы. Конечно же, устала с дороги. Ах да, а можно в кабинете руки помыть? Медсестра словно очнулась: «Вы же с дороги! Конечно, идите, отдохните!»

В столовой меня ждал обед – суп гороховый. Наконец-то, первый раз за последние девять часов удалось поесть! Такой вкусный суп давно не ела! Обычный больничный жиденький суп с двумя кусочками картошки и следами гороха.

Наша столовая – это три смежных комнаты: в первой умывальники, во второй столы и стулья, СВЧ-печь и бутилированная питьевая вода; в третьей комнате – большие раковины для мытья посуды, холодильник, шкафы с посудой, водонагреватель и множество пятилитровых, доверху заполненных канистр с водопроводной водой.

Кстати, надо убрать колбасу в холодильник.

При заселении сестра-хозяйка предложила забирать грязные вещи и относить их в стирку. Я отказалась. Буду стирать одёжки сама. Значит, надо купить средство для стирки. А ещё у меня нет шампуня, мыла, средства от комаров (окно без сетки), значит, надо идти в магазин. Попросила сестру-хозяйку приёмного покоя показать дорогу до магазина.

Больница расположена отдельно от жилых домов. Надо пройти через полянку с редкими деревцами по краю высохшего ставка[2] и небольшому мостику. Идти надо вон к тому дому с Богоматерью (на торце дома мурал[3]). По дороге она мне рассказала, что громкие грохоты – это то, что «уходит от нас», их бояться не надо. Опасаться надо БПЛА. Они тут частые гости. Недавно, два дня назад, пострадала молодая женщина – тяжёлые травмы живота, груди, таза. Летают чаще вечерами, под ночь, но могут быть и днём. Расписания у них нет. Через наш город летят на Луганск. Если где-то что-то трещит, а ни машины, ни мотоцикла не видно, надо искать укрытие. Зайти в помещение, спрятаться. Хотя бы под деревом.

– Вот если прямо сейчас прилетит, куда здесь прятаться? – говорю я, обводя рукой поляну с единичными хилыми деревцами. – Если некуда прятаться – что делать?

– Значит, уже ничего не поделать, – покорно сказала моя проводница с обреченностью в голосе.

Пожалуй, это был самый сильный момент со времени моего приезда сюда, он стал триггером для меня. Я так не хочу! Я не так хочу!!! Я хочу жить! А кто хочет умирать? Все хотят жить. А кто из тех, кто погиб, хотел умирать? В одной из командировок мой коллега сказал, что каждый, кто сюда приезжает, должен осознавать, что обратно может не вернуться.

Вскоре, «дойдя до боженьки» – дома с муралом, мы расстались.

Я зашла в магазин, и меня накрыло: я поняла, что боюсь выходить, боюсь идти обратно, боюсь это открытое, ничем не защищенное место возле больницы. Слёзы предательски наворачивались на глаза, руки начали трястись, приближалась паника. Надо что-то делать. Что? ЧТО? Надо поговорить с людьми. С кем? Хоть с кем-то.

Обращаюсь к продавщице, которая выкладывает товар:

– Где у вас луганские конфеты?

Она идёт по конфетному ряду, из каждой коробки достаёт остатки картонной упаковки, читает: «Донецк» и кладёт обратно. Так подряд несколько коробок. Я иду за ней следом.

– Луганских нет. Есть Донецк.

– Хорошо, возьму вот эти.

Она разворачивается, чтобы уйти.

– Подождите! А есть у вас желейные конфеты? – спрашиваю первое, что приходит в голову.

– Да, вот эти и вон там, внизу.

– Которые?

– Эти.

– А там внизу – это где?

Она показывает.

– Помогите взвесить, пожалуйста!

Стоит ждёт, пока я наберу конфет в кулёк (так они называют маленькие п/э мешочки).

Потом мы вместе взвешиваем, я благодарю за помощь, и она уходит. Помощь. Это была не только помощь в поиске конфет, которые мне, в сущности, не нужны: каждого вида я взяла по 3–4 штуки. Мне нужна была помощь в виде общения с живым человеком, спокойным, делающим свою работу… Работа! Вот оно! В прежней командировке, после того как мы весь вечер просидели в бомбоубежище (рядом взрывался склад с БК[4]), у меня был такой девиз: «Страшно? Работай! Плохо? Работай!»

Завтра мой первый рабочий день. Я буду работать. Днём я буду работать. Вечером, пока не привыкну, буду сидеть дома. Гулять днём или утром. Я хочу жить. Хочу вернуться домой! Ради этого буду осторожной.

Из моего окна видны раскидистая ива и, чуть подальше, многоэтажный дом. Если приглядеться, то видно, что дом очень сильно пострадал в результате боёв.

Мнимое благополучие или мнимая безопасность – именно так можно в двух словах описать жизнь в Лисичанске. Вроде тут относительно спокойно, работают магазины, рынок, но в любой момент может прилететь коптер и разрушить эту хрупкую тишину. Они прилетают почти каждый день. То возле магазина, куда ходим за продуктами, пострадала женщина тридцати пяти лет, то накануне беспилотник прилетел в рейсовый автобус... Что будет сегодня? А завтра? Завтра вообще будет? Завтра как будущее. Люди живут одним днём. Одним моментом. Потому как дальше неизвестность.

Что нужно конкретно мне? Мне нужна моральная поддержка. Чтобы мне сказали, нет, ежедневно, ежечасно, ежеминутно, постоянно говорили, что всё будет хорошо, что меня ждут и любят, что у меня есть будущее... А у меня есть будущее: перед тем как ехать в командировку, мы должны были купить билеты туда и обратно. У меня есть обратный билет, значит, я должна отсюда уехать, значит, у меня есть будущее. Будем жить!

В конце первого рабочего дня приходит сообщение в группу о том, что я и доктор Саита Ивановна, которая приехала со мной в один день, должники по документам – у нас есть неподписанные.

Иду к главному врачу Олесюк Елене Николаевне. Секретарь говорит, что главного нет, она в Луганске.

– Ой, нам тоже надо туда. Нам нужна связь для подписания документов от работодателя.

– Для связи ехать в Луганск необязательно, – говорит секретарь. По рации вызывает заместителя по АХЧ и просит выделить машину до Горска (село Горское).

– Сейчас машина будет.

– Нет, не сейчас – мне надо найти и предупредить коллегу и нужно время переодеться! (На работе мы ходим в медицинских костюмах, а приходя «домой» и выходя на улицу, переодеваемся).

– Хорошо, в четыре ровно машина у центрального входа.

Где искать Саиту? Поспешила в жилой блок. Стучусь в её дверь – тишина. Иду в буфет – никого. Куда бежать? До четырёх осталось тридцать минут.

Выхожу в центральный холл. Там кабинет сестры-хозяйки. Когда она у себя, дверь нараспашку. Мне повезло. Захожу к ней.

– Татьяна Станиславовна, помогите найти хирурга Саиту Ивановну.

– Сейчас, – с этими словами она берёт рацию. (Точно! Рация! В отсутствии сотовой связи сотрудники (кроме нас) общаются по рации.) Я со спокойной душой села на скамейку в холле и стала ждать. Спустя некоторое время Саита прошла к себе в комнату и, переодевшись, вышла ко мне.

Повезли нас по верхней (от больницы) дороге. Она несколько хуже нижней, с ямами и следами боевых повреждений. Водитель Николай на вопрос «где Северодонецк?» махнул рукой вправо и сказал, что недалеко, за рекой. Ещё добавил, что живёт там и, в отличие от Лисичанска, там есть связь и чуть «потише». Я порадовалась за коллег, которые оказались в том городе. Мост через реку (Северский донец) был уничтожен в результате боевых действий, поэтому переправа понтонная. По времени от нас до Северодонецка минут двадцать. Но нам в другую сторону, мимо блокпостов и постов выявления БПЛА.

Слева от дороги небольшая церковь с золотыми куполами. Спрашиваю у водителя:

– Такая приметная цель, все купола целые. Храмы не трогают?

– Трогают. Святого нет. И храмы, и больницы, и гражданские машины...

От Старобельска в сторону Рубежного (если правильно запомнила) был затяжной подъём. В середине подъёма стоял такой же небольшой храм. Когда мимо него ехали наши военные машины с солдатами или техникой, тут же откуда ни возьмись появлялись вражеские беспилотники. Долго не могли вычислить откуда, наконец определили – из храма. Там же нашли склад коптеров и снаряды для них. Батюшку повязали. Надо же! Божий человек – и сеял смерть!

Я хотела выйти в город, поискать себе рукоделие для досуга. Попросила водителя довезти до рынка. Согласился. Довёз до супермаркета «Матрёшка», через час, сказал, приедет, и мне ждать там, где высадил. В первом же магазинчике нашла алмазную мозаику. Взяла две: с подсолнуховым полем и пейзажем до горизонта и речкой. Цены сопоставимы с нашими.

Затем пошла в сторону базарчика. Перед базарчиком небольшая площадка, выложенная гравием. В центре стоят две зенитные установки со скрещёнными, обращёнными друг к другу стволами, а между ними две гранитные плиты. На одной написано посвящение: «Ветеранам и участникам боевых действий. Живым и павшим с 2014 года за право быть русским», на второй выгравировано детское личико, смотрящее большими глазами в небо.

Чуть в стороне стояли местные мужчины. Они разговаривали о своём, но я спиной чувствовала, что за мной наблюдают. Дочитав стихотворение, я повернулась с глазами, полными слёз, и посмотрела в их сторону. Действительно, за мной наблюдали: каждый новый человек – потенциальная угроза. Под пристальными и настороженными взглядами я медленно пошла дальше, в сторону рынка.

Рынком это место назвать сложно: несколько торговцев разложили свой товар вдоль тротуара. У кого-то прилавок в виде столика. Предлагают купить старые книги, фарфоровые статуэтки, мясо, молоко в полуторалитровых бутылках, мужскую и женскую одежду, преимущественно домашнюю, овощи и фрукты. Фрукты привозные. Хотела купить местный виноград – не нашла. Либо ещё не созрел, либо тут не выращивают. Не спросила. Я купила пол-литровую банку мёда, приятно пахнущего травами, пучок чеснока и, перейдя дорогу, пошла в обратном направлении.

На другой стороне дороги привычная надпись по типу «Я люблю такое-то место», в данном случае «Я люблю Лисичанск». И сбоку лиса. Интересно, почему Лисичанск? Здесь жили лисы? Эта часть города, говорят, пострадала меньше, чем центр. В центр, со слов водителя медицинской машины, не пускают даже «скорую». Там руины. «Тяжёлые и кровопролитные бои за Лисичанск» – это словосочетание я помню из новостей двухлетней давности. Вот, пожалуй, и всё, что я знаю об этом городе.

Говорят, своё название Лисичанск получил от Лисьей балки – прежде тут было много лис, они и теперь нередко выходят к людям. Славен город и тем, что именно тут, со слов местных жителей, открылась первая на Донбассе шахта.

Мне подвернулась оказия съездить в Северодонецк. Местные говорят «в Север». Лисичанск и Северодонецк стоят на разных берегах реки Северный донец. В обоих городах нет связи, оба разрушены в ходе боевых действий, только Лисичанску досталось больше в 2014 году, а Северодонецку в 2022-м. Соединяет два берега понтонный мост. На каждом берегу перед мостом находится блокпост. В обоих городах действует комендантский час с 21:00 до 05:00. Понтонная переправа открывается после 06:00.

Разница у городов, по моему мнению, в том, что Лисичанск более вытянутый и в нём много частных домов, а Северодонецк более компактный и по периферии у него дачи, ну или, как у нас говорят, сады (огороды). Дачи протянулись вдоль старого русла реки, от которого осталось два озера – Клешня и Крутенькое. Сейчас озёра заболотились и почти полностью заросли камышом.

В романе «Анна Каренина» Л. Н. Толстой пишет, что все счастливые семьи похожи друг на друга. На мой взгляд, все города войны тоже одинаковы: разрушенные и разграбленные магазины, пугающие своей чернотой зияющие окна домов, раскорёженные двери зданий, руины на месте школ, детских садов, училищ, заводов... и много бродячих собак.

На въезде в город стоит целая на вид церковка. Возле неё спонтанное кладбище – там хоронили горожан, погибших в 2022 г., а также перезахоранивали тех, кого прикапывали во дворах города. Выезжать за пределы города на кладбище, да и просто выходить на улицу из дома было небезопасно, поэтому многих погибших во время боевых действий людей хоронили там же, где человек и погиб. Часто это было возле подъезда или во дворе.

В Северодонецке, мне показалось, больше работающих магазинов, аптек, есть салоны красоты и сотовой связи (самой связи нет), сохранилось и функционирует типовое здание центрального рынка и даже (!), со слов местных жителей, открыли бассейн! Мне кажется, меня распределили не в тот город (шутка!) – в Лисике бассейна нет. В то же время ждёт своей очереди на реставрацию ледовый дворец, училище Владимира Даля, здание автовокзала и многие другие, нужные для жизни людей строения.

Радует то, что в обоих городах активно ведутся строительные и восстановительные работы.

Когда проезжала по мосту через реку, мне было невыносимо горько от того, что нельзя ни искупаться в ней, ни ноги помочить, ни даже просто ладони окунуть. Со стороны понтонного моста все обтянуто сетью, а по бездорожью спускаться к берегу небезопасно: можно наступить на неразорвавшиеся мины, в том числе на «лепестки» – маленькие вредители, которые, взрываясь под ногами, калечат людей. Есть река, приток Великого Дона, но можно только любоваться ею.

В озере, которое образовано старым руслом реки, поселилась пара лебедей со своим выводком. Жизнь берет своё и продолжается.

«Где жим-жим, туда бежим». Походив по городу, пообщавшись с людьми, съездив в Северодонецк, я поняла, что меня отпустило. Я перестала бояться выходить на улицу. Согласна на сто процентов с теми, кто говорит, что зона роста находится за пределами зоны комфорта. У меня появилось желание «повитаминизироваться» растущими на территории больничного городка грушами, сливами, яблоками и виноградом. Прежде даже выйти на крыльцо было страшно.

Когда я поехала в первую свою командировку, чтобы поменять свою коллегу, она мне оставила самодельный календарь, в котором были отмечены только дни командировки. Она предлагала вычёркивать дни, проведённые в ЛНР так же, как делала это сама в своём календаре. Может, и мне сделать нечто подобное? Робинзон Крузо!..

Лисичанская городская многопрофильная больница – место моей работы и проживания на ближайшие полтора месяца – стоит на самом краю городского района, на пустыре. Вдали виднеются терриконы, где-то за ними проходит линия фронта. В общей сложности, со слов местных, километров двадцать, если по прямой. О том, что бои идут рядом, постоянно напоминает грохот от взрывов. Может быть, артиллерия, может быть, ПВО – не знаю. Звук, похожий на летний гром, только гром политональный, а эти бахи имеют один и тот же звук.

Больница пятиэтажная, имеет форму креста. Прежде это была детская больница с четырнадцатью отделениями. Есть даже отдельно стоящий инфекционный корпус и морг. После того как здание взрослой больницы в центре города заняли бойцы-ахматовцы, а в рядом стоящем корпусе поселили овец, взрослый стационар переселился сюда. От детской больницы остались клумбы с пчёлками из жестяных банок, детская площадка и вырезанные из пеньков гномы.

В моей комнате стены выкрашены в светло-жёлтый цвет. Есть шкаф для одежды, кровать, раковина, два стула и небольшой круглый стол с оранжевой столешницей. Позитивные цвета. Мне нравится. Из окна видна плакучая ива, а вдалеке высотные дома. Если смотреть на них вскользь и издалека, то смотрятся обычно. Если пристальнее приглядеться, видно, что дома выжжены, а некоторые квартиры – с пустыми, зияющими глазницами окон.

Не буду смотреть вдаль, буду смотреть перед собой и под ноги.

На территории больницы высажено много цветов, но больше всего роз. Розы здесь любых размеров: от растущих у самой земли мелких цветочков до высоких (более двух метров) гигантов. Цвета тоже разнообразные: есть бордовые, красные, жёлтые, розовые и белые. Ну, и конечно, у всех роз свои ароматы: от слабых до ярко выраженных.

Итак, больница. Больница, как и сказала выше, после ремонта. На входе большой холл с аптекой и охраной. У охранника есть монитор, на который выведены изображения с камер наблюдения.

Из холла можно пройти в приёмный покой (там же находится и мой кабинет), в отделение реанимации, к лифтам и на лестницу. Лифты есть с лифтёром и «умные», которые напичканы инфракрасными датчиками, реагирующими на присутствие человека – они не дают закрыться дверям, пока люди полностью не зашли или не вышли из кабины лифта.

На втором этаже, в холле, кабинет сестры-хозяйки, блок администрации, блок отделения терапии и блок, в котором живут пришельцы, то есть мы, приехавшие доктора. В нашем блоке прежде располагались детские боксы, поэтому, от греха подальше, ни одной розетки ни в одной комнате нет. Есть розетка в небольшом коридорчике, и оттуда можно протянуть удлинитель.

Накануне меня пригласили (для ознакомления) в отделение реанимации.

Я, в прошлой жизни реаниматолог, с удовольствием согласилась на экскурсию. Это сказка!

Под отделение выделен целый этаж блока. Две большие просторные палаты на три-четыре койки. Каждая кровать многофункциональная. Одна палата – изолятор, примерно 12 кв. м. Возле каждой кровати стоит стойка с инфузоматами (минимум два), монитор для контроля нужных функций организма и дыхательный аппарат.

Есть экстренная операционная (здесь говорят «ургентная») и реанимационный зал. В коридоре, а также между операционной и реанимационным залом двустворчатые двери-распашонки, на уровне каталок обиты плотной резиной. В каждом помещении есть кондиционер для комфортной работы в жару.

Дыхательная аппаратура в основном Аvent, я с такой не работала. Есть наркозный аппарат, современная «Фаза», в который можно заливать «Севоран», но в нём, со слов анестезиолога, не работает датчик потока, поэтому с ним работать небезопасно. Грузят преимущественно «Пропофолом». Есть смеси для энтерального и парентерального питания, инфузионные растворы и растворы антибиотиков вплоть до «Левофлоксацина». Тут же в отделении есть трансфузионная комната, она закрыта на ключ, но, со слов сотрудников, там находится морозильная камера для хранения препаратов крови.

О сотрудниках здесь тоже позаботились: уютная ординаторская на 1–2 человека, есть обитый белой кожей диван, шкафы из МДФ и стол с белым фасадом и столешницей. Есть компьютер и принтер.

В сестринской, помимо дивана, стола, стульев и шкафа для одежды, вдоль стены установлен кухонный гарнитур с холодильником, СВЧ-печью и раковиной. Можно хранить, готовить и разогревать еду.

Одним словом, сказка. Не хватает только врачей. Из постоянных сотрудников – только завотделением.

Наша бригада – сборная, состоит из врачей разных специальностей и разных регионов. Со мной в Лисичанске две тувинки: хирург Саита Ивановна и Шончалай Николаевна – анестезиолог. Четвёртый в нашей бригаде кореец – рентгенолог Александр Викторович. Мотивы у каждого свои: Саита хочет внести свою лепту в СВО, Шончалай хочет денег и удостоверение «Ветеран боевых действий», а Александр сказал прямо: «Я приехал за деньгами». Почему я здесь? До сих пор однозначно не могу ответить на этот вопрос. Да, хочется помочь, да, хочется быть полезной, а ещё интересно наблюдать за тем, как тут всё меняется, как было и как стало. Ещё было бы интересно увидеть Донецк...

В последней командировке в Красный Луч нас возили в ДНР к монументальному памятнику Саур-Могила. По масштабу он как Родина-мать. Этот мемориальный комплекс стоит на единственной возвышенности, которая находится на равнине. Глядя сверху, с самой высокой точки этого памятника, ужасаешься, представляя, сколько жизней было отдано, чтобы взять эту высоту во время Великой Отечественной войны.

Памятник состоит из лестницы, по обе стороны которой расположены пилоны со сценами боёв. По одну сторону пилоны посвящены солдатам Великой Отечественной войны, по другую сторону – воинам последней войны на Донбассе. Именно в этой войне за эту высоту мемориальный комплекс очень сильно пострадал. После освобождения территории, несмотря на продолжающуюся войну, памятник отреставрировали, и он стал символом мужества и преклонения перед несгибаемой волей солдата, идущего в бой за свою родную землю. Символично, что в одном из пилонов застрял неразорвавшийся украинский снаряд. Его обезвредили, но убирать не стали.

Ведёт к лестнице длинная аллея, на которой высечены имена павших за высоту солдат. У подножия горы памятник Жоге. В тот момент, когда я там проходила, на постамент присел пожилой мужчина. Столько боли было в его фигуре и выражении лица! Возможно, он потерял кого-то из близких. На вершине лестницы горит Вечный огонь. Пожалуй, это единственный непогасший Вечный огонь на территории Донбасса в 2024 году.

На самом верху увековечен солдат, идущий в атаку. Там же на вершине и чуть сбоку от солдата установлен колокол памяти. Каждый желающий может подойти и ударить в него в знак памяти павших солдат всех войн. На спуске есть небольшая часовенка, а ниже – символичные розы из снарядов. Даже сейчас в памяти всплывает всё в мельчайших деталях…

Нет, я тут точно не из-за денег. Мне хватает того, что зарабатываю дома. Вообще, считаю, что это дар свыше, когда хватает того, что есть. Возможно, я не из тех, кто двигает прогресс. Ну что ж, кому-то надо быть простым обывателем!

В свою первую командировку в ЛНР я попала случайно. В тот период брали либо врачей из детской республиканской больницы, либо из детской городской больницы. Я, будучи внешним совместителем в городской больнице, увидела в чате врачей УЗИ сообщение: срочно (такой срочности, что еще позавчера!) нужен был доктор для командировки в Красный Луч ЛНР. Больше никакой информации не было. Идёт СВО. Я подумала, что у меня детей маленьких дома нет, значит, я могу поехать. Откликнулась в чате, написала, что если никого не найдут среди основных штатных сотрудников отделений, то могу поехать я. Заведующая детской больницы позвонила, уточнила, точно ли я могу, не сойду ли в последний момент? А заведующий по основному месту работы пытался отговорить. Помню тот разговор, когда мне были представлены веские доводы: «Вы – единственный ребёнок у своих родителей. Вы – единственный родитель у своего ребёнка. Сможете ли быстро убегать, отползать?» А в конце предложил, сославшись на него, отказаться от поездки, мол, заведующий не отпускает. И обе чаши весов были равны. Перевесило то, что прежде я дала согласие поехать, я дала слово, что не пойду на попятную, а коней на переправе не меняют. Так я и оказалась в выездной бригаде Республики Башкортостан.

Информации о том, что нас ожидает, не было. Помню, как во время сборов я упаковывала спальный мешок, каремат[5], взяла два комплекта термобелья… Буквально за два дня до отъезда удалось связаться с коллегой, которую мне предстояло менять, и она описала быт и условия работы: жить будем в стационаре, там же кормят, вода по расписанию, работа в поликлинике.

Первый рабочий день – тот, в пятницу – был ознакомительно-подготовительный.

За выходные я решила упорядочить поток амбулаторных пациентов: заведу тетрадь, куда буду их записывать на определённые дату и время. По шестьдесят человек в день смотреть могу, но в этом случае меня хватит на две-три недели, а мне надо продержаться семь недель.

По просьбе главного врача Олесюк Елены Николаевны стационарные пациенты идут утром, с 8 до 10 часов. Потом, по плану, начинается приём амбулаторных больных. Я попросила передать участковым врачам, чтобы назначения делали «без фанатизма»: если каждому будут назначать УЗИ всего организма, то это займёт много времени и я смогу смотреть человек пять-шесть в день. Если назначения будут по существу, конкретные, то смогу принять больше пациентов.

Итак, время приёма амбулаторных пациентов с 10:00 до 14:00. С двадцатиминутным перерывом на перекус.

После 14:00 буду смотреть сотрудников.

И ещё время приёма амбулаторных пациентов будет ориентировочным, если будет время и возможность, буду принимать сверх расписания, да и стационарные доктора могут «проснуться» к обеду и кого-нибудь направить.

Пока такой план. Постараюсь его придерживаться.

Сегодня у меня новая медсестра. Говорят, она уже когда-то работала с врачом УЗИ, и термины ей знакомы. На притирку уйдёт дня три-четыре.

Пока никого нет, частично нарисовала «дембельский календарь», точнее, разлиновала лист, а цифры впишу в комнате.

Накануне была первая смерть: ушёл пациент, который начал восстанавливаться после тяжёлой алкогольной интоксикации. Ночью, я слышала, пришли за анестезиологом. Утром она сказала, что её позвали к трупу. Есть догадки и домыслы, почему так случилось (скорее всего, медсестра прикорнула и не увидела аспирацию), но я посоветовала «не махать шашкой» – нам надо спокойно доработать и уехать.

Отработала. Устала. Больше от неорганизованности. Почти до десяти утра у меня не было медсестры. В какой-то момент я просто встала и пошла в приёмную главного врача. На месте её не было, но, уже зная, как быстро и чётко разруливает ситуации секретарь, обратилась к ней.

– Время почти половина десятого, я посмотрела только пять пациентов. Если не будет медсестры, я буду работать медленно (надо пролистать толстую амбулаторную карту, найти назначение, сделать запись в журнале приёма, внести данные в компьютер, посмотреть, записать, перенести в электронное заключение) и, соответственно, посмотрю меньше пациентов.

– Сейчас всё решим, – сказала мне Наташа, и через пятнадцать минут в моем кабинете появилась медсестра Оксана.

Я переложила полномочия по записи пациентов на Оксану. Устала от непрерывных забегов (иначе не скажешь) сотрудников, которые просят посмотреть их самих, их подружек, соседок, знакомых... От многозначительных взглядов и многословных вступлений («когда я была маленькой...», «а потом была там-то», «но мне кажется, что то-то», «а год назад было так-то») у меня взрывается мозг. Мне надо сказать конкретно, что надо, без предисловий и истории болезни, начиная с младенческого возраста. Поговорить, я поняла, тут любят. Даже Оксана, когда диктую, переспрашивает.

– Правый яичник, размеры...

– Это правый яичник?

– Да.

– Левый яичник, размеры...

– Левый яичник?

– Да...

Эти бесконечные переспросы выбивают из колеи.

Ой, похоже, я ною!..

В целом рабочим днём довольна. Всё-таки подобные командировки – это не только опыт профессиональный, но и опыт организации рабочего процесса. Я, например, научилась говорить «нет»: сегодня несколько человек развернула и записала на другой день. В противном случае поток пациентов не прекратится до глубокой ночи. Это я уже проходила. Да, хочется помочь каждому, но не в ущерб себе. Каждый человек требует к себе внимания, сочувствия и сострадания. Особенно здесь. Но мои запасы энергии тоже не безграничны. По мере возможностей постараюсь посмотреть как можно больше людей.

Территория безопасности. Так называют нашу больницу.

Как-то во время связи спросила Сашу:

– У меня в комнате окно нараспашку и нет противомоскитной сетки. Ко мне дрон может залететь?

– Нет.

– Почему?

– Потому, что это гражданский объект.

– И что? По рынкам бьют, по рейсовым автобусам, по школам... Ничего же человеческого в них нет.

– Не прилетит. У военных, которые воюют с той стороны, в Лисике тоже есть родственники, которые могут лечиться в вашей больнице.

– Но ведь приказы отдают не рядовые солдаты, а у командиров наверняка родственники далеко от линии фронта. Как-то неубедительно.

– Если бы хотели, давно бы вашу больницу расхерачили. Просто поверь, и всё.

Поверила, но окошко прикрываю наполовину. Верь-то верь, да на крюк запирай дверь!

Час тишины наедине с собой, со своими мыслями пролетел незаметно. Зато появились силы и желание кушать.

Саита ушла на операцию. Странно, плановая ампутация назначена на вечер. Говорит, будет оперировать местный хирург Смалий, а она будет ассистировать. Шончалай – анестезиолог, значит, тоже будет там. Пойду ужинать в одиночестве.

У нас есть целый пакет кислых яблок. Пока девочки на операции, в трёхлитровой банке сделала компот.

Интернет есть в блоке администрации. Сижу, списываюсь с близкими. Конец рабочего дня. Главный бухгалтер выходит из своего кабинета и идёт попрощаться в соседний кабинет, возле которого сижу я. Заходит внутрь, а потом выходит и зовёт меня туда же. Захожу. Импровизированный банкет – у заведующей отделением терапии Калугиной Ирины Николаевны день рождения, и сегодня вышла из отпуска начмед Семикоз Лариса Алексеевна. Мне предложили бокал шампанского. Отказаться не позволили. За столом сидели, помимо двух докторов, главный врач и секретарь.

Поначалу Ирина Николаевна рассказывала, как она везла из Херсона дыни и арбузы. Ведь там самые вкусные дыни и арбузы. Потом Лариса Алексеевна рассказала, как специально заехали в Горловку за маханом[6] и кураханом[7].

– Что это?

– Это вяленая очень вкусная колбаса. В Горловке живёт один татарин, который делает самые вкусные колбасы. У него есть махан из конины на коньяке, есть курахан из курицы и есть свинохан из свинины. Ну конечно, свинохан – это разговорное, на самом деле это называется ... (не запомнила!).

Далее разговор перешёл на дочь Ларисы Алексеевны. Она трижды оканчивала первый курс в мединституте: после первого раза начался ковид, после второго – война 2022 года, сейчас третий раз. Это же какая сила воли и какое желание стать врачом у ребёнка! А ещё хочет научиться делать внутривенные и внутримышечные инъекции. Не каждый стоматолог может похвастать тем, что умеет ставить капельницы. Папа – известный в городе стоматолог, мама – известный в городе гинеколог. Дай бог детям мирной и насыщенной интересными событиями жизни!

Потихоньку разговор перешёл на военные годы.

– Поверьте, – начала свой рассказ Елена Николаевна, – вы живёте не в самом худшем городе. Есть хуже. В городе есть дома, в которых люди по три года живут без воды. Три года без воды! В тех районах, которые приближены к линии фронта (Новодружковка и Привольное), есть только газ. Рейсовые автобусы туда не пускают – опасно, а на прошлой неделе дрон прилетел в такси. Люди, приезжающие из этих мест, ко всем специалистам должны попасть в тот же день и как можно раньше – у них может не быть второго шанса выехать и доехать до нас.

Больница, которую вы видите, это не то, с чего мы начинали. У нас был одноэтажный корпус с пробитой крышей. Мы людей согревали дизельными генераторами. В одной палате лежали и терапевтические, и хирургические пациенты. Мы не знали, кто мы и что мы делаем. Мы не знали, будет ли у нас всех завтра. Наши гинекологи дежурили (и сейчас дежурят) как хирурги, они научились зашивать раны и лечить мошонки. Где вы видели гинеколога, который лечит яйца? Благодаря Татарстану, который взял над нами шефство, мы смогли кормить наших больных гречкой и тушёнкой. У нас в своё время было большое здание, в котором располагалось отделение переливания крови. Около 640 литров (!) препаратов крови – а это плазма, эритроцитная масса, криопреципитат находились в пяти новых больших морозильных камерах.

В здании поселились бойцы «Ахмата». Лариса Алексеевна поведала, как ездила к ним и просила дать ей один день, только один день, чтобы утилизировать содержимое холодильников. Электричества не было долгое время, и все препараты пришли в негодность. Стояла вонь. «Мы выкопали яму, – рассказывала она, – засыпали её хлоркой, покидали туда все пакеты с препаратами крови, сверху снова обильно посыпали хлоркой и закопали. Из пяти холодильников нам вернули два.

В здании баклаборатории «Ахмат» поселил коз и овец. Мы с ними боролись за это здание, ведь это не то место, где можно жить или держать животных, там питательные среды, там патогенные микроорганизмы... С нами даже не разговаривали. «Женщина, ты кто? Уйди!» – вот и весь сказ.

На месте нашей теперешней больницы была детская больница. Сейчас, после ремонта, это самое лучшее место в городе, где есть электричество, газ и вода.

Шончалай ходила на вскрытие. Пациент умер от кардиомиопатии и отёка лёгких. Зря подумали на медсестру. Но и её тактика была неверная: не позвала на помощь, а начала самостоятельно делать СЛР[8] (хотя за стеной находилась анестезиолог) к тому же без медикаментозного сопровождения (адреналин, гормоны). Врача позвала спустя пятнадцать минут безуспешных реанимационных мероприятий. Новичок в подобной ситуации может растеряться. Те, у кого за плечами есть подобный опыт, действуют машинально, «на автомате» и собирают вокруг себя больше людей – качать одному очень тяжело.

– Саита, давай завтра сходим в магазин, я хочу купить творог.

Она улыбается и говорит:

– Сегодня на операции Смалий Константин Васильевич сказал, что сейчас дроны размещают на крышах домов, а когда появляется нужный человек или группа людей, их активируют. Эти люди, которые с минно-взрывными травмами лежат, кто они?

– Случайные прохожие.

– Вот видишь! Нельзя давать страху овладеть тобой. Страх парализует. Согласна, надо опасаться, остерегаться, побаиваться, но умеренно. Совсем не выходить из здания, согласись, ненормально. Если тебя «закажут», то достанут и здесь.

Саита дописала дневники в истории болезни, и мы пошли на выход по коридору хирургического отделения. Нам навстречу шла медсестра. Женщина лет около семидесяти лет, с рыжими волосами, мальчишеской стрижкой и большими серьгами в ушах, как у Атаманши из мультфильма про бременских музыкантов.

– Что с Конюховой? – спросила Саита.

– Давление 120 на 80, сатурация 96–98, пульс 64–72, температура 36,5. Прокапала «Метрогил», обезболила «Диклофенаком», – чётко отрапортовала медсестра, читая по журналу, в котором указаны наблюдаемые параметры, выписаны и сделаны назначения.

– Чётко, как в военном госпитале! – не удержалась я от восторга.

– А как же! У нас так!

– Завтра Жаданова на УЗИ идёт вместе со мной, – предупредила медсестру Саита.

– Сказали, только одну зону можно писать. Что смотреть? – уточнила медсестра, беря ручку и готовясь записать врачебное назначение.

– Мягкие ткани, – ответила я.

– Брюшная полость? – уточнила медсестра.

– Мягкие ткани, – повторила Саита.

– Брюшная полость с почками? – снова переспросила медсестра.

– Мягкие ткани! – в один голос, улыбаясь, ответили мы ей.

– А что, есть такое исследование? Мы только на брюшную полость назначали...  – Доктор, – обратилась она ко мне, – а как вас зовут?

– А вы запомните?

– Нет.

Я улыбаюсь, смотрю на неё, она в свою очередь улыбается мне.

– Надо записать, – говорит она. – Завтра повезу больного на УЗИ и запишу.

Интересная женщина!..

Фото из архива автора

Продолжение следует

[1] Боевых действий.

[2] Ставок – небольшой пруд, запруда (диалект.)

[3] Мурал (от испанского muro – 'стена') – разновидность монументальной живописи на стенах зданий и других архитектурных сооружений.

[4] БК – боекомплект.

[5] Туристический коврик.

[6] Махан — сыровяленая колбаса только из конины.

[7] Курахан (курхан) — сыровяленая колбаса из куриного филе.

[8] Сердечно-лёгочная реанимация.