№10.2025. Рустам Хайруллин. Три торжества

– У каждого человека в жизни должно быть өс туй[1], – объясняет своему псу Актушу седеющий мужчина, сидя на крыльце дома в серых поношенных, но чистых рубашке и широких штанах. – Беренсе туйда[2] – родившийся человек плачет, а все вокруг радуются. Икенсе туйда[3] – все вокруг и человек радуется. Өсөнсө туйда[4] – человек должен улыбаться, а все плакать, провожая его в последний путь. Плохо, когда өсөнсө туйда нет уже тех, кто радовался на первых двух. Но хуже, когда өсөнсө туйда они плачут вместе со всеми.

Хусаин-абзый любил беседовать со своим чёрным псом с белым пятном в виде галстука по кличке Актуш[5], поглаживая того за ухом. Но обязательно возле хозяина и собаки в этот момент находился кто-нибудь из домочадцев. Сыновья Гафур и Азамат выросли вместе с этими историями и поучениями. Отец, рассказывая псу о своей жизни и делясь опытом, как будто бы невзначай подсказывал сыновьям, что они сделали не так и к чему это может привести. В его мозолистых руках – скрученная из газеты, как во времена службы, «козья ножка». Табак Хусаин-абзый сушил под замком, в чулане. Но старший внук, хотя сам и не курил, давно уже подобрал ключ и потихоньку таскал дедовский самосад друзьям.

Сегодня вечером Хусаин-абзый, неспешно выпуская ароматный дым, кроме похожего на немецкую овчарку Актуша поучал старшего внука. Семилетний непоседа успевал оседлать Актуша или пострелять из сделанной дедом рогатки по воробьям, перепархивающим от забора сада на крышу сарая. Но при этом обязательно встревал со своим вопросом, не упуская нить повествования. Дедушка знал эту особенность своего внучка и поэтому не сердился на него за непоседливость. Ещё когда годовалым карапузом дочь с зятем оставили внука в деревне на целое лето, Хусаин-абзый обратил внимание на смышлёный взгляд малыша. Порой внук вспоминал ранее упомянутую дедом вскользь в разговоре какую-то не требующую запоминания мелочь, но важную для решения того или иного вопроса.

– Очень страшно, когда умирают молодые, крепкие, полные сил ребята, – продолжал седой рассказчик. – А когда от бандитской руки гибнут дети…

Хусаин-абзый осёкся на полуслове, и на его глазах выступили слёзы.

...Вот уже неделю манёвренная группа преследует в Ковельских лесах бандитов «УПА», которые сеют страх и смерть на освобождённых от фашистов землях. А началось всё с вызова командира манёвренной группы в особый отдел 18-го Краснознамённого погранполка войск НКВД.

– Ваша задача: выдвинуться в район села, где сегодня ночью банда, состоящая, по предварительным данным, не более чем из десяти человек, – чётким поставленным голосом командовал майор НКВД, – уничтожить фашистских недобитков. Вопросы есть?

– Никак нет, – отвечал молодой лейтенант.

Командир манёвренной группы служил уже третий год и, несмотря на молодость, пользовался непререкаемым авторитетом у солдат. После окончания пединститута высокий голубоглазый парень был направлен на курсы младшего офицерского состава войск НКВД. Уже на фронте командовал разведчиками. И никогда не прятался за спинами своих бойцов. Решения принимал быстро, чётко давал короткие указания красноармейцам. К себе в группу набирал не только крепких и выносливых ребят, а ещё опытных охотников или людей, как говорят в народе, умельцев на все руки. Хусаина лейтенант заметил, когда проходил мимо бойца, ловко чинящего сапог.

– Где научился сапожному ремеслу? – поинтересовался у красноармейца.

– Видел, как другие делают. Вот и научился, – быстро вскочив, ответил нерастерявшийся Хусаин.

– А что ещё умеешь делать? – продолжал расспрашивать лейтенант.

– Плотничать и по столярному делу. Да, ещё лошадь подковать, – не понимая расспроса, с улыбкой отвечал красноармеец.

– Откуда сам родом?

– Из Башкирии.

– О-о-о-о. Почти земляк. А я с Тюмени, – хитрил лейтенант. И пока боец соображал, спросил:

– Пойдёшь ко мне в манёвренную группу?

– Пойду, хоть и не земляк, – всё так же улыбаясь, ответил Хусаин.

– Ну, молодец, что соображаешь, – рассмеялся ему в ответ лейтенант.

Много совместных операций было после. Лейтенант, видя стремление Хусаина к технике, со временем перевёл его в миномётный расчёт, где дотошный солдат тщательно следил за орудием.

В район, где бесчинствовала банда, оставшаяся после отступления немецких войск, манёвренная группа выехала на двух «полуторках» и командирском «Виллисе». Бандиты жгли мосты, убивали активистов, учителей, лояльных к советской власти. И не просто расстреливали, а зверски издевались над ними и их семьями.

В первом же селе красноармейцы застали картину, от которой до сих пор у Хусаина-абзыя стыла кровь в жилах и наворачивались слёзы. Чтобы запугать местных жителей, бандиты ворвались перед началом учебного года, под покровом ночной темноты, в хату, где проживала приехавшая из восточных районов Украины учительница с тремя детьми. Четырнадцатилетнего сына мать успела вытолкать в окно, и тот смог убежать. Учительницу и восьмилетнего ребёнка закололи штыками, обрезали носы, уши и выкололи глаза. Младшую, трёхлетнюю девочку, зарубили топором.

Местные жители, боясь расправы, не говорили, кто мог указать на дом приезжей учительницы и куда ушли после кровавой ночи бандиты. И только оставшийся сиротой мальчик рассказал приметы фашистских недобитков и у кого они останавливались. Спрятавшись за соседским сараем, он видел и слышал, как издевались над его родными.

Целую неделю красноармейцы шли по пятам за шайкой бандеровцев. Сначала к хатам подходил смышлёный сын учительницы. И, притворяясь заблудившимся в лесу, расспрашивал дорогу, высматривая следы пребывания бандитов. Наконец в хуторе, затерявшемся в лесной глуши, сердобольная старушка посоветовала мальчику не ходить в сторону охотничьей заимки, где могут прятаться незнакомые вооружённые люди.

Отряд красноармейцев окружил небольшую избу, расположившуюся на полянке возле болота. Все подходы к избе и сараю хорошо просматривались. Поэтому командир, обращаясь к главарю банды, громко потребовал сдать оружие.

В ответ раздались пулемётная и автоматные очереди. 

Точным миномётным огнём Хусаин заглушил пулемётчика, сидевшего на чердаке сарая, и красноармейцы мелкими перебежками приблизились к избе. На повторную команду сдать оружие трусливые нелюди побросали автоматы и, скрутив главного, сдались. Они пытались свои преступления свалить на главаря, но сын учительницы рассказал о том, как каждый из них издевался над сельчанами и его семьёй. После его слов оборванные и небритые «хозяева Украины» стали похожи на забитых шакалов, поджавших хвосты.

Хусаин лежал на траве, засыпанный чёрной, как на родине, землёй, оглушённый взрывом брошенной бандитами гранаты. Высоко, на почти прозрачном голубом небе, проплывали облака. Они ничем не отличались от тех, которые он любил наблюдать в Башкирии, когда лежал на стоге сена, возвращаясь с сенокоса. И так обидно стало молодому солдату, что из-за этих нелюдей он не сможет обнять своих будущих детей и свою, пока ещё неизвестную, любимую. Зажав в руке автомат, Хусаин с трудом встал и, несмотря на звон в ушах и головокружение, пошёл в сторону избы. Заметив его, подбежали однополчане и подхватили теряющего сознание друга под руки.

За эту операцию миномётчик Хасанов получил медаль «За боевые заслуги». Но очень дорогой ценой досталась она солдату. Каждый раз, когда внуки доставали из красного бархатного мешочка эту награду, вспоминал он погибших товарищей и страшные картины издевательств фашистских приспешников над мирными сельчанами.

Родился Хусаин в большой башкирской семье в маленькой деревушке у подножия Уральских гор. Их деревня расположилась в пойме трёх речушек, нёсших свои неспокойные весной и мирные летом чистейшие воды с дальних ущелий, собирая ручейки на своём пути. Возможно, поэтому почти все жители деревушки были добрыми и чистыми душой. Но, когда стране требовались джигиты, они как один вставали на защиту своей родины и маленькой деревушки.

Отец Хусаина очень радовался рождению ещё одного сына и говорил своему двоюродному брату, живущему через дорогу:

– Вот, Ибрагим, ещё один помощник родился в нашей семье. Тебя, как старшего брата, приглашаю на его первое торжество, беренсе туйга. Потом мы с тобой научим наших сыновей выращивать хлеб и пасти скот.

– Да. Хасановых становится больше. А значит, крепче будет наш род, – вторил ему брат и, смеясь, добавил: – Ну и горластый же у тебя сын! Даже здесь слышен его рёв.

Но не смог отец научить сына всему, что сам умел: в период коллективизации был раскулачен, как враждебный элемент. Было-то у них несколько коровёнок. И руки золотые. Целыми днями, летом и зимой, он сам и его сыновья что-то пилили, стругали или вырезали из дерева.

Оставшихся – маму, пятерых детей и бабушку – комиссия выгнала осенью из их дома на улицу. Утеплив опустевший сарай, они, кормясь мёрзлой картошкой, перезимовали. А весной, не дождавшись отца, но не опустив руки, приступили к возрождению своего хозяйства. Старшие братья под руководством Ибрагима-бабая подняли избу, укрыв её липовой корой. Младшие собирали ягоды, ловили рыбу и продавали на базаре в городе. На вырученные деньги покупали посуду, одежду, муку. Бабушка выходила козу, которую выгнали из общего колхозного стада из-за хромоты.

Посадили в огороде за домом несколько рядов картошки из той, которую им по два-три клубня дали родственники и односельчане, отрывая от своих семей, живущих не лучше. Каждую картофелину разрезали на несколько частей и аккуратно, чтобы не повредить «глазки», высаживали вручную в ямки.

Хусаин-абзый всегда помнил своё детство и сердобольных соседей. И всегда откликался на их просьбы помочь в трудной крестьянской жизни.

– Актуш, дай лапу, – дрессирует пса старший внук.

Собака, выросшая вместе с ним, послушно подаёт то одну, то другую лапу. Ещё в первую их встречу Актуш очень полюбил малыша. Ему, единственному, пёс позволял потрепать себя по холке, когда ел. Или мирно дожидался, когда мальчуган, набегавшись по деревне, проснётся, уснув на нём, как на подушке. Гусиная трава, выстилающая двор, часто служила им мягкой постелью. И никто из посторонних не смел потревожить сон его маленького друга.

Когда мальчик убегал к другому дедушке, живущему в конце деревни, как правило, чтобы не получить наказание за очередную шалость, пёс сопровождал его до ворот и передавал, как эстафетную палочку, своему брату Тáйге. В своё время двух чёрных щенков, оставшихся без матери, привёз отец мальчика и отдал тестю и родителям. Братья, выросшие в больших и сильных псов, помогали друг другу во всём. Вместе защищались от других собак и вели общую деревенскую стаю на волков или пасли коров со своими хозяевами.

Передав мальчика брату, Актуш бежал к хозяину в лесок возле деревни, где на месте старой мельницы оставался пруд. В водоёме Хусаин-абзый замачивал кору липы, из которой впоследствии выделывал мочалки. А ещё особым способом гнул дерево, которое использовал как полозья для саней. Увидев вернувшегося пса, Хусаин-абзый ухмылялся:

– Ну, и где этот сорванец? Опять что-то натворил? А ты, Актуш, его прикрываешь.

Смеясь и разговаривая со своим верным псом, Хусаин-абзый аккуратно и мастерски выполнял нужную для всех работу. Ему очень нравилось это безлюдное местечко, находящееся недалеко от дома. Рядом журчал Берхомут[6], названный так после того, как в истоке речки утонул верный конь и в руках башкирского джигита остался только хомут. В лесу, окружавшем пруд, звучали трели певчих птиц. Даже в самый жаркий день здесь было прохладно. Между листьями, опавшими и плавающими на чистой поверхности воды, росли маленькие жёлтые цветочки кувшинок. Над ними в стремительном танце кружились синие стрекозы. А хор лягушек безустанно прославлял родной прудик и тёплое лето. Никто не мешал плавному течению мыслей Хусаина-абзыя о судьбе детей.

Старшие дети нашли свою дорогу в жизни. Уже работали: фельдшер, учитель, строители… Но оставались ещё подрастающие. О девочке меньше беспокоился отец. Она, как и их мать, была с сильным характером. Больше беспокоили сын Гафур и последыш Азамат. Старший из детей, как и отец, был мастером на все руки. Что бы он ни делал, выходило аккуратно и красиво. Но характером мягкий и ранимый. Даже поёт всегда с надрывом в голосе и вздутыми венами на шее, как будто из самого сердца выплёскивает печаль башкирских песен.

Младший Азамат отличался необыкновенным чувством долга. Если готовит уроки – всё должно быть обязательно безукоризненно. Если верить человеку, то не предполагая, что он может обмануть. Тяжело будет с таким характером во взрослой жизни. Но и обманывать самого себя никак нельзя. Не этому он их учил. Так размышляя о будущем детей, Хусаин-абзый всё сильнее и сильнее сжимал инструмент, как будто бы пытался отогнать плохих людей и дурной сглаз от родных.

Так же крепко он сжимал лопату, когда копал могилы для своих однополчан, погибших от рук бандеровцев. А потом аккуратно укладывал их на дно выкопанной ямы и укрывал плащ-палаткой. До 1949 года терял он своих друзей. Молодых, весёлых ребят, которые не дошли до своих хат или юрт. И недолюбили своих жён и неродившихся детей. Война обрывала жизнь не только его однополчанам. Она обрывала ту нить, которая соединяла их родителей с будущими детьми. От этих мыслей и увиденного в сожжённых вместе с жителями деревнях Хусаин становился молчаливым и печальным. Его сердце как будто бы постепенно обрастало коркой, не позволявшей радоваться весеннему солнцу или пению вернувшихся перелётных птиц.

И лишь после демобилизации, когда Хусаин шёл из города к себе в деревню и увидел в голубой дымке родные горы, сердце радостно заколотилось и по телу побежали мурашки. Дыхание перехватило от нахлынувших на молодого солдата чувств. Присев на пробивающуюся апрельскую травку, он дрожащими руками скрутил себе «козью ножку». Покурив и успокоившись, Хусаин устремился домой. Зелёные волны моря озимых играли под ветрами и уплывали за горизонт к горным вершинам Урала. Над ними парили вольные кречеты, и песни соловьёв доносились из набирающих зелёную силу лесов. Хусаин ощутил, как корка на сердце разламывается на мелкие паутинки. И он запел, и ему вторили голосистые жаворонки, тоже радующиеся тёплому весеннему дню и мирному голубому небу.

Это настроение не изменилось и через неделю. Трещинки на корке вокруг сердца стали крупнее, и через них уже пробивался яркий свет. Этот свет отражался и в глазах молодого парня, и в улыбке, которой он одаривал всех. Даже морщинки, лежащие на лице глубокими ранами и превращающие его в старика, постепенно разглаживались.

На первомайский праздник вся молодёжь собралась у подножья Кыҙлартау[7], возвышающейся возле центральной колхозной усадьбы. Хусаин с друзьями из деревни, находящейся в трёх километрах, тоже пришёл на залитую солнцем большую поляну у подножья горы. Не удержавшись от кипевших в его груди радостных чувств, поднялся по тропинке, приплясывая, на самую её верхушку. Каменистая тропинка бежала вдоль белых и фиолетовых первоцветов, распустившихся с солнечной стороны склона горы, похожей на зуб огромного дракона. С другой стороны, находящейся в тени, ещё отдавало холодом от нерастаявшего снега, прячущегося от солнечных лучей глубоко на дне. Но весна уже не боялась брать своё и всё глубже загоняла зимний холод в камни ущелья, обросшие мхом и лишайником.

Покружившись на полянке с распустившимися цветами и полюбовавшись родными просторами, Хусаин начал, ни на секунду не останавливая свой танец, спускаться к друзьям. Уже у подножия заметил девушек, сидящих кружком в траве и плетущих венки из полевых цветов.

– А что это вы, кыҙлар, время теряете? – весело поинтересовался молодой красноармеец в выглаженных гимнастёрке и вычищенных до блеска кирзовых сапогах.

– Это вы, танцуя средь бела дня, прохлаждаетесь, а мы красоту готовим, – улыбаясь во всё лицо, дерзко ответила конопатая девушка, примеряя венок.

Хусаин взглянул на девушку, и как будто бы солнце стало светить ярче и птицы вокруг запели звонче. Это разорвалась окончательно твёрдая сердечная корка, и осколки, разлетаясь по сторонам, увлекали за собой пелену разочарования с глаз.

Посмеявшись и поговорив с девушками, Хусаин отошёл к своим друзьям, устроившим площадку для пляски под гармошку. Но весь день не сводил глаз с юркой, весёлой девушки из соседней деревни. Всё в ней ему нравилось: и гибкий девичий стан, и плавная походка, и задорный смех. А главное – глаза с маленькими озорными чёртиками.

Хусаин подошёл к ней, чтобы познакомиться и пригласить на танец. Яркий румянец обагрил конопатое лицо смущённой девушки. Воспитанная в строгих обычаях, она отказала ошеломлённому юноше. А вскоре и вовсе убежала с поляны, стесняясь устремлённого на неё пылкого взгляда.

Всю неделю Хусаину повсюду виделась девушка с весёлыми глазами. Посмотрит парень в небо, а там плывут облака на восток. И между сестёр-облаков, направляющихся за Уральские горы, он видит очертания Миниган. Уплывает она от него, уносимая ветрами.

Вырезает из дерева ножку для стула, а видит, как тонкий девичий стан прорисовывается в завитках стружек. Сквозняк в мастерской опять уносит облик любимой. Сердце, разорвавшее твёрдую корку, образовавшуюся от увиденных ужасов войны и потерь близких друзей, стремилось любить и раздавать добро и тепло всем окружающим.

Вспомнив слова своего командира: «В бою надо быстро принимать решения, от них зависит жизнь», направился он твёрдым шагом к дяде Ибрагиму, живущему напротив родительского дома.

– Абзый, ты самый старший из родственников, – горячо начал Хусаин. – Ты с моим отцом радовался моему рождению. Тебе и сватать невесту. Тебе и главным быть на моём торжестве, туйда.

Видя, как горят глаза ранее спокойного и уравновешенного племянника, двоюродный брат отца, похлопав парня по плечу, предложил пройти в дом и поговорить.

– Знаем мы эту семью. Прекрасная семья! Ты действительно хочешь создать такую же? – спросил дядя, глядя прямо в глаза Хусаину.

– Не боюсь ответственности. Но понимаю, что если упущу Миниган, то такую уже не найду.

Миниган тоже очень нравился весёлый и хозяйственный солдат. Он всегда, в отличие от деревенских ребят, был чисто выбрит и в выглаженной одежде. Мог часами без устали танцевать, с какой-то особой двойной дробью отстукивая ритм. Но, когда в их дом пришли Ибрагим-бабай и Хусаин, растерялась.

Пока носила на стол угощения, украдкой поглядывала на Хусаина, молча сидящего возле печки.

На вопрос Рамазана-бабая о её решении, долго смотрела в глаза юноши. Открытое лицо и тёплый взгляд Хусаина не могут обмануть ожидания девушки. Тихо, потупив от стеснения взгляд, Миниган согласилась выйти замуж за Хусаина.

Хусаин-абзый иногда вспоминал те дни, когда он забрал жену от дяди. И весёлую свадьбу, на которой лихо отплясывал и радовался за племянника Ибрагим-бабай. И, улыбаясь своим мыслям, поглядывал на свою шуструю Миниган.

Большой дом выстроили они вместе. Украсили его красивыми наличниками, выкрашенными в небесный голубой цвет. Высадили кустарники и деревья. Весной деревянная изба утопала в белых и розовых цветах, расцветающих на яблонях, грушах, малине и смородине. Хозяин любил наблюдать, сидя на нарах, служащих также кроватью, стоящих возле окна, за пчёлами, собирающими нектар с цветков кустарников в палисаднике. Пока жена накрывала на стол, он наслаждался умиротворением мирной жизни. В открытое окно изредка доносился звук проезжающей по дороге машины, но зато не смолкали весёлые голоса детей со всей улицы. Восьмерых детей воспитывали своим примером и редкими нравоучениями. Бывало, отец был недоволен, что дети долго спали и жене доставалась вся утренняя работа по хозяйству. Но Миниган, рано осиротев, сама в детстве недосыпала. И пообещала себе, что никогда не будет будить спозаранку детей и внуков. Ведь нет ничего слаще и безмятежнее детского сна, когда ребёнок спит, раскрыв от наслаждения ротик. В такие моменты его может разбудить либо солнечный зайчик, щекочущий носик, либо нежный, еле уловимый поцелуй любящих мамы или папы. Но не для работы, а чтобы обнять и убрать непослушную прядь со лба.

Каждое лето старший внук проводит каникулы у Маленького дедушки. Он уже давно привык так звать маминого папу. Дедушка раз за разом пытался научить его своим увлечениям. Но неуёмному мальчугану сложно усидеть и понять, как можно часами кропотливо разбирать, чистить и опять собирать часы или телевизор. Его хватает на несколько минут только для откручивания шурупов с задней крышки телевизора или подачи маленькой отвёртки. Потом убегает, чтобы покататься на своём зеленом «Уральце» по окрестностям деревни, собирая редких жуков и бабочек в свою коллекцию.

Хусаин-абзый, в отличие от внука, с детства любил изучать различные механизмы. И имея всего семь лет учёбы в школе, по наитию понимал, какая эта деталь или сопротивление для чего. На службе пришлось сидеть в засаде у старого часовщика-еврея, и он с удовольствием наблюдал за работой мастера. Мастерская часовщика находилась напротив дома связного бандеровцев, и красноармейцы под видом подмастерьев помогали хозяину. Через два дня мастер начал позволять Хусаину самому разбирать и чистить часы, которые приносили горожане.

Всю семью часовщика уничтожили вошедшие в город фашисты. Они не щадили ни женщин, ни грудных детей. И только старика оставили в лагере за городом отбывать трудовую повинность для «Великого Рейха». Ссутулившийся с годами и под тяжестью выпавших на его долю горестей и бед старик показывал Хусаину, куда надо складывать гаечки и мелкие детали часов, чтобы они не потерялись, и какой стороной бархатной тряпочки их надо протирать. После окончания засады старый мастер подарил Хусаину набор часовщика, оставшийся от его сына.

– Возьми, сынок, инструменты моего Вольдемара. Может, ты сможешь продолжить начатый им путь, – с печалью произнёс старый еврей и похлопал по плечу солдата.

На смену чёрному Актушу, застреленному вечно недовольным судьбой соседом, в доме Хусаина-абзыя появился серый рослый пёс. В память о благородном и преданном друге, ему также дали кличку Актуш. Молодой пёс легко перепрыгивал через забор картофельного огорода за палкой, брошенной средним сыном Гафуром. Выдрессированный Актуш не съедал сразу награду – сахар, положенный ему на кончик носа. Только после команды Гафура собака резким движением схватывала заслуженное лакомство.

С серым Актушем играли все внуки. Особенно он полюбил маленькую дочь Гафура – Алию. Маленькая глазастая девочка заливисто смеялась, радуясь большому доброму псу. Чтобы не упасть, ей приходилось передвигаться по двору, взяв его за хвост. А Актуш терпеливо, не ускоряясь и не освобождая хвоста из рук девочки, помогал юной «путешественнице» осваивать двор и сад возле дома.

Молодой Актуш отличался от своего старшего собрата. Он не любил лежать вечерами возле крыльца, слушая рассказы хозяина. Да и Хусаин-абзый давно перестал, скручивая «козью ножку» и выдувая ароматный дым махорки, беседовать с псом. Приступы астмы, обострявшиеся с весенним цветением, сдавливали его лёгкие. И если раньше он спал полусидя по привычке, оставшейся после службы, то теперь это была уже необходимость. Астма под старость развилась из-за воспаления лёгких, не вылеченного поздней осенью 48-го года.

В ту осень их манёвренная группа должна была обезвредить одного из главарей активного бандформирования. Группа несколько дней ждала в засаде возле хутора близ границы с Польшей. Подозревая, что у хозяина хутора имелся условный знак, предупреждающий о засаде, красноармейцы без движения сутками вынуждены были находиться в выкопанных ямах. Они могли спугнуть птиц, крики которых привлекли бы внимание хуторян или шедших к ним бандитов. Поэтому на выстланных на дне ям хвойных лапах приходилось лежать неподвижно. Подстилка и плащ-палатка не спасали от холода промёрзшей под осенними дождями земли. Терпели мороз, слякоть и неподвижность. Командование обещало всей группе ордена за живого бандеровца, которого должны были показательно осудить.

Главарь появился на хуторе в вечерних сумерках в сопровождении двух охранников. Но, звериным чутьём почувствовав опасность, первым начал забрасывать кусты гранатами. Бой продолжался несколько часов. Из-за команды взять живым много наших бойцов погибло или было ранено в том бою. Причём бандиты добивали раненых красноармейцев, которые не могли отползти от окон хаты. Запертый в углу фашистский нелюдь отчаянно огрызался. Взяв в заложники детей укрывавшего его хуторянина, бандит потребовал выпустить его через границу. Главарь, оставшийся один, израсходовав все патроны, сделал вид, что сдаётся. Но, убив ещё двух красноармейцев из пистолета, попытался скрыться в темноте леса. Автоматная очередь срезала убегающего бандита за несколько секунд до того, как он скрылся в лесной чаще. Одна из пуль попала ему прямо в сердце и не оставила шансов привезти его живым.

Больше половины бойцов усиленной манёвренной группы не вернулись после того боя. Те, кто остался в живых, долго ещё писали рапорты о случившемся в том глухом хуторе поздней осенью 48-го и объясняли, почему главарь бандеровцев был убит. Но Хусаин всего этого не видел. Он попал с 40-градусной температурой и воспалением лёгких в госпиталь. В бреду солдат продолжал атаковать и окружать хату в лесу. То ему виделся последний их бой, то бандеровцы окружали его избу, где прятались его мама и племянники. Врачи сбили температуру, но долечить бойца из-за отсутствия нужных лекарств не могли и выписали в часть, откуда он уже был демобилизован в апреле 49-го года.

Всё чаще приступы астматического удушья не давали спать Хусаину-бабаю. Редкие лекарства, которые доставали дети за большие деньги или по блату (так говорили в тяжёлые перестроечные времена), приносили кратковременное облегчение.

Те, кто на своих плечах вынес страшнейшую войну, голод и разруху, не могли вылечиться от болезней, обострившихся с возрастом, и потихоньку уходили, завершая свой земной путь.

Во время прощания с Хусаином-бабаем односельчане и родственники с печалью вспоминали его «золотые руки» и весёлый нрав.

– Никогда не забуду, как ҡоҙа¹[8] танцевал, – утирая слёзы, говорила сваха. – Он мог часами выплясывать. Однажды, пока менялись гармонисты, он вышел из клуба и, не останавливая дроби, сделал три круга. Немного охладившись на улице, заскочил с улыбкой в самый круг танцующих. А теперь мы провожаем его, ушедшего с доброй улыбкой на устах, в последний его день, в последний туй.

– А вспомните, сколько он телевизоров отремонтировал, – благодарили односельчане. – Да и таких лёгких и удобных саней уже никто в нашей округе не делает.

Приезжавших в деревню внуков теперь встречали Миниган-өләсәй[9] и коротконогий Актуш коричневого окраса. Едва заслышав звук знакомых машин, он выбегал под тень ив, растущих вдоль журчащего по деревне арыка. У этого Актуша была своя отличительная особенность. Он умел улыбаться всем приезжающим. Узнав родственников, пёс непременно скалился и приветствовал всех хвостом.

Отцовский дом по старинному обычаю достался младшему сыну. Но Азамат давно уже жил в столице и не мог часто приезжать в родную деревню. Средний из сыновей Хусаина-бабая – Гафур, поддерживаемый братишкой, начал строить дом рядом с отцовским. Ему помогали во всём его дочь Алия и зять Фидан. Жизнерадостный Фидан очень легко влился в их семью и как своего воспитывал пасынка. Их часто можно было увидеть вдвоём или на рыбалке, или копошащимися под стареньким уазиком. Лёгкие в общении Алия и Фидан с удовольствием встречали родственников, приезжающих в деревню.

– Посмотри на прадедушку, – обнимая сына перед сном, шепчет Фидан, – он семь лет отвоевывал у фашистов наши земли.

Мальчик, прижавшись к плечу отца, вглядывался сквозь вечерний сумрак на пожелтевшие фотографии, висящие на стене. С одной из них смотрела Миниган-өләсәй. По еле заметной улыбке, огонькам в глазах и хитрому прищуру прабабушки догадываешься, что не стоит даже пытаться обмануть её. А в добром умудрённом взгляде прадедушки такая теплота, что даже не верилось, что он может быть бесстрашным солдатом.

– Он не уставал, пока ловил бандеровцев, – продолжал отец, – и не прятался от пуль. Как настоящий джигит, защищал для нас с тобой голубое мирное небо, и чтобы мы с тобой спокойно спали. Поэтому, когда я пойду на войну, ты должен стать для мамы защитником здесь. И помогать ей во всём. Договорились, улым[10]?

– Да, папа, – кивает мальчик и, преданно глядя в глаза отца, крепче прижимается к нему.

С этими мыслями мальчик засыпает на старой панцирной кровати. Металлические пружины её давно уже провисли, но так не хотелось выкидывать эту красоту. Как и стол, сделанный умелыми руками Хусаина-олатая[11].

Когда пришла повестка из военкомата, у Алии выступили слёзы в её больших карих глазах. С одной стороны, женщина понимала, что муж, ещё не получив повестку, сам рвался туда, где опять вместо одной головы фашисткой гидры, отрубленной дедами, выросли несколько новых, ещё более опасных. С другой – прекрасно представляла опасность, подстерегающую любимого каждую минуту на войне.

Через полчаса после известия про повестку ей позвонила сестра первого мужа, с которой они продолжали общаться. Золовка, не зная о мобилизации Фидана, просила прийти с сыном, чтобы проводить её брата, также призванного на СВО. Её брат, не принимавший участия в воспитании после развода, всё же должен был попрощаться с сыном.

В приёмный пункт приехали всей семьёй. Фидан, как всегда, пытался шутками успокоить Алию. Он держал на руках младшего и обнимал то Алию, то старшего из сыновей. Алия вспомнила, что должна была показать сына первому мужу.

– А где брат? – поинтересовалась она по телефону у золовки.

– Он собрал вчера документы, кое-какие вещи и уехал в неизвестном направлении.

– Вот видишь, улым, и здесь он поступил не по-мужски, – сказала Алия сыну, отключив телефон. – Ну, ладно, прощайся с отцом. Того человека мы даже вспоминать больше не будем.

Под Новый год старший сын решил отправить отцу и его однополчанам письма с поздравлениями и словами поддержки. Он сам, понимая, как папе будет приятно, попросил учительницу заменить урок русского языка на оформление одноклассниками писем на фронт. И пусть на бумаге были написаны наивные детские мечты о совместной рыбалке на речке Берхомут, Фидан носил его как оберег в нагрудном кармане.

И когда взрывной волной от мины националистов его откинуло на несколько метров, Фидан, глядя на почти прозрачное голубое небо, нащупал письмо сына. По небу плыли облака, такие же, как в родном Башкортостане. И чернозём здесь такой же, как дома. И друзья-однополчане говорят на том же языке, как и его сынок. Поэтому не даст он фашистам пройти через него. Чтобы сынок спокойно учился и видел добрые сны о рыбалке на маленькой речушке Берхомут, красивее которой нет на земле.

На столетний юбилей Хусаина-бабая, организованный младшим из сыновей, в его дом с голубыми наличниками съехались дети с внуками и правнуками из родного Башкортостана и родственники со всех концов России.

Внучки и правнучки показывали свои танцевальные таланты во дворе, выстланном гусиной травкой. На ней под взглядом нежно любящего их Хусаина-атая (отца) и олатая (дедушки) любили валяться их родители, когда были детьми. И все отмечали, что талант дедушки передан в надёжные руки.

Здесь же была Алия с находящимся на излечении после осколочного ранения Фиданом.

Много вспоминали о Хусаине-олатае.

– Хотел вспомнить слова Маленького дедушки, сказанные мне и Актушу, которые не понимал раньше. Сегодня они опять звучат актуально, как много лет назад, – задумчиво произнёс старший внук. – У каждого человека в жизни должно быть өс туй, три торжества. Беренсе туйда – в первое торжество – родившийся человек плачет, а все вокруг радуются. Икенсе туйда – во второе торжество – все вокруг и человек радуются. Өсөнсө туйда – в третье торжество – человек должен улыбаться, а все плакать, провожая его в последний путь. Печально, когда в третье торжество нет уже тех, кто радовался на первых двух. Но трагичнее, когда на третьем торжестве они плачут вместе со всеми. Поэтому пожелаем, чтобы наши вернулись домой с Победой живыми и здоровыми!

[1] Өс туй (с башкирского языка) – три свадьбы, торжества.

[2] Беренсе туйда (с башкирского языка) – на первом торжестве.

[3] Икенсе туйда (с башкирского языка) – на втором торжестве.

[4] Өсөнсө туйда (с башкирского языка) – на третьем торжестве.

[5] Актуш – (с башкирского языка) – белая грудь.

[6] Берхомут (с башкирского языка; бер – 'один', хомут – 'хомут') – один хомут.

[7] Кыҙлартау (с башкирского языка) – Девичья гора.

[8] Ҡоҙа (с башкирского языка) – сват.

[9] Өләсәй – (с башкирского языка) – бабушка.

[10] Улым – (с башкирского языка) – сынок.

[11] Олатай – (с башкирского языка) – дедушка.