Юрий Кичаев. Иду на «вы» сегодня как стажер

КАМЕННЫЙ ВЕК ПОЭЗИИ

Расставив числа в стройный ряд

И впечатляясь им, как дети,

Стихи поэты сотворят

О рубеже тысячелетий.

Пусть не убавилось проблем,

Но рук не пачкают чернила.

Клавиатура Ай-Би-Эм

Перо гусиное сменила.

Глобальных сдвигов в мире нет.

За ночью день. На солнце пятна.

Расположение планет

К поэтам неблагоприятно.

Остались в прошлом те года,

Когда поэзия блистала.

Век поэтический тогда

Считался веком драгметалла.

Ни злато и ни серебро,

Ничто стихами не пленится.

Сейчас что принтер, что перо,—

Стихи читают единицы.

Услада плоти — хорошо.

Душа не ценится при этом.

Мир в двадцать первый век вошел,

В век каменный идут поэты.

КОММИВОЯЖЕР

Мне предложили сетевой маркетинг,

Мол, это круто — коммивояжер.

Заполнил все позиции в анкете,

Иду на «вы» сегодня как стажер.

Напарник мой подкован и в ударе,

Освоил в совершенстве ремесло:

«Вам эти вещи наша фирма дарит!

Я рад за вас, вам очень повезло!

Вот, например, доска для резки мяса

и разморозит лучше СВЧ.

В ней суперсовременная пластмасса

наводит концентрацию лучей.

Вот справочник народной медицины.

Я знаю, что сейчас их много. Но!

Издатель говорит (нет, я не циник):

все лечит... Догадались? Да… оно!

Без денег, без рецепта и без блата

Ушиб, нарыв, любую хворь уймет.

Сам академик Леонид Филатов

писал: полезен заячий помет.

Товары — высший сорт, прослужат годы,

Иметь такие — выгода одна.

И оплатить почтовые расходы,

Ведь это, согласитесь, не цена».

Наш хлеб насущный добывают ноги

И языки, — нелегок этот труд.

Напарник уговаривает многих,

И даже недоверчивых — берут!

Да, этот день потрачен мной недаром,

И если не пройдет торговый пыл,

Пойду я завтра сам бродить с товаром,

Который ни за что бы не купил.

ПОСЛЕДНИЙ ДЕНЬ В САНКТ-ПЕТЕРБУРГЕ

Вы, господа, решайте сами — правда, враки ли.

Ведь черт те что порой со мною память выкинет.

Я помню Питер, лето, Невский, угол Врангеля,

там, где костел и конный памятник Деникину.

Гуляли дамы — благородства воплощение,

бродили барышни с мечтательными лицами.

А я окончил институт путей сообщения

и уезжал. И расставался со столицею.

Звонил друзьям, но кто на службе, кто в имении.

Не стал томиться я в объятьях тесной комнаты,

ходил по улицам, теряя настроение

(оно и было не особенно приподнятым).

Зашел в знакомое кафе — не протолкаться там,

гуляют юнкеры — в Брусиловском каникулы.

Война последняя закончилась в семнадцатом,

но содержать большую армию привыкли мы.

Здесь часто пиво пили мы с копченой скумбрией;

а в том кафе кутили с юными актрисами;

свалился пьяный раз у той афишной тумбы я.

А кстати, что на ней сегодня понаписано?

Я глянул мельком: Марк Шагал, «Машина времени»,

кубанский хор. Мадонна, встреча с Окуджавою,

«Зенит»-«Реал», «Звезда и смерть мадам Карениной»,

листок эсеровский: «Долой самодержавие!».

Я сел в такси: Исакий, Мойка, Театральная.

За Мариинкой — купола, от солнца рыжие.

Пойду в балет, а вдруг развеется печаль моя.

К тому ж, когда еще Нуреева увижу я.

Вход в Мариинку был забит балетоманами.

Мест нет, аншлаг, стреляли лишние билетики.

Вокруг шары, портреты, стяги: дом Романовых

с зимы справлял трехсотвосьмидесятилетие.

Толпа толкалась у дверей администратора,

и я ломился, как тяжелый танк «Путиловец».

Городовые встали, словно терминаторы.

Вот фараоны, что тут скажешь, не пустили ведь!

А жизнь вокруг сверкала палехской шкатулкою,

но для меня в последний день — шипы да тернии.

И я подумал: «Не судьба», поехал в Пулково

и улетел домой, в Уфимскую губернию.

Сон

Дурацкий сон: я в неглиже. Стою в толпе я. Мне поздно прятаться уже — я не успею. Ну так и есть — какой-то дед наставил палец:

— Да он — глядите — не одет, неандерталец! Он хулиган, а может, враг. Вяжите руки! Как смел он снять парадный фрак и даже брюки! На нашем празднике чужак, он бросил вызов! Агент он из-за рубежа с фальшивой визой!

Взревели гневом все вокруг (а все во фраках!). Мельканье ног, мельканье рук, короче — драка. Хотя и я не лыком шит — не Рембо все же. И ни одной родной души, кто мне поможет? Вот я возможности лишен передвиженья. Еще бы — шутка ль — голышом вести сраженье. Тарзан бы смог, но я — не он. И вряд ли стану. А между тем мой странный сон идет по плану.

Стою прикованный к стене большого зала. Тут приближается ко мне хозяйка бала. Она в костюме варьете из меха нутрий, специалистка в карате и Кама-Сутре; осанка, поступь, макияж — ну, словом, леди. Я перед ней как персонаж плохих комедий. Вокруг нее толпа громил — тупые рожи. Беда, коль будешь ей не мил. Пропал я, Боже!

— Ты оскорбил высокий бал своим нарядом, — сказал один из вышибал, стоящий рядом.— Твой эротический костюм совсем некстати. Тебе еще взбрело б на ум одеться в платье. Но лучше б женский крепдешин тобой был выбран. Ты насмешил нас от души своим калибром!

Взорвался я, как динамит, как черный порох:

— Мой золотник хоть мал на вид, но очень дорог! И не тебе о нем судить, несчастный евнух. Мне им раз плюнуть — насладить твою царевну. Свинячьим рылом лезть не смей ты в ряд калашный!

И тут от дерзости моей мне стало страшно. От слов, что сдуру я сказал, — мороз по коже. Какой уж тут базар-вокзал, себе дороже. Я буду нем, как рыба-кит, язык мой — враг мой. А вышибалы-дураки уж грезят дракой, и каждый — вылитый бандит с большой дороги. Их леди так в глаза глядит — немеют ноги.

— Так ты «раз плюнуть» говоришь? Давай проверим. Сумеешь — пред тобой Париж откроет двери. Там пост вакантен атташе, намек мой ясен? Ну вот, я вижу, ты в душе уже согласен. Я за тебя похлопочу — нельзя без взяток. Но только «раз» я не хочу. Слабо десяток? А если ты переборщил в своей оценке, тебя повесят — не взыщи — в моем застенке.

Перевернулось все внутри. Меня повесить? Ну, раз, ну, два, от силы три. Но чтобы десять?! А может, правда, не слабо? Какие ставки! Я отвечаю:

— Мы с тобой не в мелкой лавке, нам торговаться ни к чему, и я на веру твои условия приму. Итак, к барьеру!

Лежу на жаркой простыне, как губка выжат. Где б оказался я во сне: в петле, в Париже? Увы, я это не узнал, звонком разбужен. А вдруг бы был не тот финал, который нужен, и обернулся б карнавал змеей гремучей? Я это все зарифмовал на всякий случай. И хоть всегда довольно крут, сейчас робею. Но все же отдаю свой труд на суд тебе я. Средь важных дел, пустой возни и всякой дряни ты — будет время — оцени мое старанье, случайный всплеск душевных сил. Учти, однако: в размере (каюсь!) закосил под Пастернака.

Из архива: декабрь 2001 г.