№7.2025. Александр Кожухов. Машина времени

Более пяти лет ушло у меня на строительство машины времени. По ТТД, требовалось заправлять ее девяносто пятым, а я, дурак, пожалел денег и заправил девяносто третьим. Мечтал попасть в будущее, а попал в прошлое.

Маленькая комнатка, столик, больше похож на тумбочку. За тумбочкой, с гусиным пером в руке, склонившись над книгой, молодой человек. Я его сразу узнал. В школе висел портрет, а снизу подписано – Н. Г. Чернышевский.

– Неужели это вы?

– Я.

– У меня к вам вопрос жизни и смерти – что делать?

– Откуда мне знать?

– Как же так? Вы написали книгу «Что делать» и не знаете?

– Не знаю. А что я там написал?

– Тоже не знаю. Не читал. Эх, был бы у вас интернет, погуглили бы.

– Точно! Вы правы! Пойдёмте к Гоголю. Уж он-то знает, что делать.

– Далеко?

– В соседней комнате. Что-то о бурсаках пишет.

– Бурсаки... бурсаки... Это что-то из азиатской кухни?

– Ты с неба свалился?

– Почти.

– Бурса – религиозная школа. Попов готовят.

– Не знал.

– Табачок имеется?

– Не курю.

– Плохо. Николай Васильевич любит табачком побаловаться. Кто его угощает, тот в великих друзьях у него числится. Ну, да ладно, пошли.

Комнатушка Гоголя ничем не отличалась от кельи Чернышевского. Нос, прическа –  вроде его, а рост не совсем. Хотя откуда мне знать, какого он был роста. Я его так же, как и остальных классиков, по школьным портретам знаю.

– Доброго вам утречка, Николай Васильевич! Вот человека привел. Не из наших он. По всей видимости, иностранец, но по-нашему говорит сносно. Пришел ко мне и давай пытать, что, мол, ему делать. Откуда мне ведомо, что ему делать? Так ему и ответил. А он про вас вспомнил. Правда, фамилию вашу исказил, вместо Гоголь назвал Гуголь. Точно ненашенский.

– Так, так. Как зовут тебя, отрок?

– Александр.

– А по батюшке?

– Сергеевич.

– Пушкин, что ли? Больно на Гарибальди похож.

– Иванов, моя фамилия.

– Странная фамилия для твоего рода. Прав Чернышевский, не российских ты кровей. Одежда ненашенская. Обувка смешная.

– Это кеды. Китайского производства.

– Гляди-ка, Николай Гаврилович, китайцы вместо пороха сандальки начали лепить. Долго ходишь в них?

– Третий год.

– Третий год? Не врешь? Уверен, что китайских рук дело?

– Сто процентов!

– Не ершись. Чего пришел?

– Узнать у вас, что делать?

– Скупай мертвые души.

– Я ж не Чичиков.

– Вижу, знаком с моими опусами. Похвально!

– В школе заставляли читать.

– В школе? По какому праву меня читают в школе? От министерства наук не поступало предложения на мое разрешение. Я тут концы с концами свожу, а они бесплатно в школах меня читают? В знак протеста сжигаю при вас второй том «Мертвых душ».

Он схватил со стола кипу бумаг и выбежал в коридор.

– Куда это он? – спрашиваю у Чернышевского.

– У нас, в богоугодном заведении, одна печь в коридоре.

– Так, может, побежим, отговорим его жечь?

– Бесполезно. Сказал, сожжёт, значит, сожжёт. Если что он задумал, сделает. К бабке не ходи.

– К какой бабке?

– Есть тут одна, бывшая процентщица. Студент ей башку проломил обухом, с тех пор она предсказаниями занимается.

– Ты, гляди! Мог бы и убить.

– Оно, конечно, мог бы. Отбыл срок на каторге, вернулся больным. Тоже здесь живёт. В одной комнате с Достоевским.

– Как с Достоевским? Достоевский жив?

– Достоевский живее всех живых.

– А нам говорили, Ленин живее всех живых.

– Который Ленин? Ульянов, что ли?

– Да, Владимир Ильич.

– Врали вам, не жилец он. В тринадцатой комнате проживает. Паралич случился. Иосиф Виссарионович за ним ухаживает.

– И Сталин здесь?

– Тихо ты! Не любит Иосиф Виссарионович, когда его Сталиным кличут. Джугашвили он. Понял?

– Понял.

– В народе слухи ходили, будто Джугашвили и убил Ильича.

– Слухам можно верить. Это тебе не жёлтая пресса. Раз народ говорит, значит, скоро убьет. Все нервы Ульянов вытрепал Иосифу. И что ему ноги с руками парализовало, лучше бы язык. Всякую ерунду городит. Несколько десятков томов наплел. А Виссарионыча заставляет записывать и по понедельникам политинформацию среди нашего богоугодного заведения проводить. Троцкий с ледорубом ходит и смотрит, кто не конспектирует, по башке бьёт. Заодно он с Лениным. Джугашвили только Троцкого и боится. А так бы давно Ильича к Сашке в гости отправил.

– К какому Сашке?

– Ильичевскому, брательнику. Помер от разрыва сердца. Мину сделал, положил под дверь хозяину нашего заведения, а она не сработала. Расстроился, Сашка. От расстройства сердце и рвануло.

– Подожди, Николай Васильевич, так Ленин революцию же делал!

– Сделал, будь он неладен. Мы до его революции здесь как сыр в масле катались. Куда хотели, туда шли и ехали. Главное – вернуться. А после того как Ильич бучу поднял, да не один, а с сотоварищами из соседнего богоугодного, нам кислород и перекрыли. Баста! Железный занавес!

– Что-то я ничего не понимаю? Кукушка, что ли, съехала у меня?

– Конечно съехала. Тебя же в беспамятстве сюда привезли. Все кричал, будто машину времени изобрёл.

– Ну, да, изобрёл.

– Ишь ты, Кулибин!

– Иванов я.

– За забором ты Иванов, а здесь Кулибиным будешь. Как назвали санитары, так и будешь зваться. Понедельник сегодня, садись на лавку со всеми. Джугашвили политинформацию будет проводить. Не забудь записывать, иначе Троцкий ледорубом башку пробьёт.

– Так я в психушке?

– В ней.

– А вы не Чернышевский?

– Семёнов я, но здесь легче быть Чернышевским, Лениным, Наполеоном. Иначе не выжить. Заруби это себе на носу, Кулибин.