№4.2025. Анатолий Яковлев. Робинзон

COSY PARADISE

…Я не буду уточнять, кем, за что и каким именно образом я был выброшен на необитаемый остров – это достаточно постыдно для человека моего общественного положения.

Не пав тем не менее духом, я принялся озираться, пытаясь оценить тяжесть моего нового положения, и обнаружил в складках тела спичку; немедленно я сорвал с себя одежду и поджёг её, рассчитывая дымом привлечь внимание проходящих кораблей. Пароходы гудели мне вслед, джентльмены в белом ворочали во рту сигары и тыкали в меня пальцами, а дамы, брезгливо отворачиваясь, искоса нацеливали на меня бинокли.

Идиоты, они принимали меня за идиота!

Теперь, чтобы выжить, не считая виски и сигар, мне необходимы были, по крайней мере, огонь, пресная вода и инструмент.

Весь следующий день я пытался трением ладони о ладонь добыть огонь, а весь следующий день утолял жажду пресной водой из волдырей. Весь следующий день, подыскав подходящий булыжник, я обкусывал его, пытаясь придать форму ножа, но сломал зуб.

Чтобы не потерять счёт дням, я решил осколком зуба оставлять ежедневные зарубки на дереве. Я делал зарубки вдоль ствола, покуда мне хватало роста; тогда я продолжил делать зарубки вглубь, и спустя год мой стофутовый календарь рухнул, погребя мой единственный инструмент – зуб.

Отчаявшись, я молил Господа послать мне кораблекрушение, чтобы прибой подарил мне хотя бы пинту доброго виски и пару коробок ямайских сигар!

Вскоре в двадцати кабельтовых разбился о рифы флагман флота Её Величества – крейсер Dunce Idler, и прибойная волна принесла мне четырнадцать 20-дюймовых орудий, 800 снарядов к ним, шестнадцать торпед, 200 плавучих мин, 4200 тел военных моряков, вставной глаз адмирала и секстант.

Определив не без помощи секстанта широту моего острова, я пришёл в ярость – и пустил вставным глазом 12 «блинчиков»…

Сутками я хоронил отважных подданных Её Величества, пока самопроизвольный подрыв боекомплекта крейсера не стал им прощальным салютом.

…очнувшись на кокосовой пальме, я попытался расколотить один из орехов головой, но вскоре понял, что скорее напьюсь собственных мозгов, чем кокосового молока.

Из отросшей бороды я сплёл силки – и попавшийся в них кабан полдня волочил меня по джунглям, покуда борода с болью не рассталась с моим лицом.

Я надумал изготовить лук: я перегнул палку через шею и с таким усердием натянул тетиву-лиану, что не могу снять лук с шеи до сих пор!

Чаша моего терпения лопнула, и я, сжав кулаки ног, ступил на скользкую лестницу сэра Чарльза Роберта Дарвина. Я воровал коренья у диких свиней и отбирал мёд у медведей; я курил помёт муфлонов; я кидался в птиц их яйцами; я связывал хвостами обезьян и хоботами – слонов – и джунгли покорились мне! Я прогуливался по округе, изрыгая проклятия, пиная и топча, – и замирали на лету птицы; медведи и буйволы в ужасе забивались в змеиные норы, змеи вешались на самих себе, а обезьяны прятали глаза…

Ногтями я вырыл себе яму, и даже мухи сторонились моего дома! Я стал зверем величественнее любого зверя, я сделался царём природы – Человеком! – и был горд этим.

Я снова достиг, наконец, положения, достойного моего положения в обществе, но в одно ненастное утро… мой укромный paradise, он был растоптан!..

– Эге-гей! – ко мне торопливо ковылял сомнительной наружности мужчина, едва прикрытый козьими шкурами и с нелепым зонтиком над головой.

– Как ваше имя? – мужчина был искренне рад, будто я ссудил ему полфунта.

Я промолчал. Будучи джентльменом, я не намеревался вступать в дебаты с этим оборванцем, даже не представленным мне.

– Сегодня пятница… Так, отныне вы будете зваться Пятница, друг мой!

Я поморщился и пожал плечами.

– Робинзон. Робинзон Крузо! – проходимец протянул мне мозолистую руку…

ИСТОРИЯ СЭНДИ

Говорят, что люди, обитающие в местах, далёких от моря,

не верят, что есть море.

Цицерон, «О природе Богов», CCCI (88)

– Я рано научился читать: отец служил истопником в городской библиотеке, и недостатка в книгах у меня не было; все мальчишки бредят морем, и я бредил морем и узнавал о море из книг. Мои сверстники хотели стать Колумбами, чтобы открывать свои маленькие паршивые Америки. О, этот Колумб и его каравеллы с их дурацкими именами! Санта-Клаус… Санта-добрая-Пинта-пива… Мне было плевать на Америку. Я мечтал стать кальмаром. И даже записался в шкиперскую школу, но началась военная кампания – Монголию заняли японцы, и в руки мне дали винтовку; боже мой, она такая тяжёлая! Война скоро утомила меня, и я был пленён. Я работал клоуном на урановых рудниках в Южной Родезии, и все смеялись надо мной, когда мне снилось море, смеялись даже сторожевые псы; тогда непальский лама призвал меня – он сказал, что смеются над мудрейшими, и предложил мне разыграть шахматную партию на бесконечной доске; мы играли дни и ночи, и чем дольше играли мы, тем дальше уходил я от рудника, пока не оказался на пороге пустыни. Я набрал в ладони последнего дождя и двинулся к морю, держа руки перед собой, чтобы не растерять влагу – каждого глотка мне хватало на тысячу двадцать шагов; я сделал двести четыре глотка, когда сон свалил меня и вода расплескалась. Наутро, палимый солнцем и лишённый воды, я отчаялся и потребовал у небес лёгкой смерти. Тогда с неба до земли свесился вихрь – он поднял песок и смешал время. Я видел зверя с двумя хвостами и рогатого царя на нём, покорителя персов – он бросил мне динарий; я видел чёрных людей, которых не отмывал Нил, и воздушную усыпальницу сиамского калифа, купол которой держался силою пара из сопящей горы; видел птицу-веер, хвост которой смотрел на меня тысячью золотых глаз; я видел ослепительной красоты охотницу – её покой берегли косматые вепри, я взглянул на неё одним глазком – и этот глаз ослеп; я видел столько, сколько не дано видеть смертному за целую жизнь, и подумал, что умер; но я только спал. Во сне я узнал разгадку числа два; во сне узнал, как калиф пустыни утоляет жажду: он слизывает слюну с рук, которые целуют ему подданные; во сне же побывал в большом городе из двенадцати земель, поставленных одна на другую, там в моей жизни произошли замечательнейшие события, которые я забыл. Будучи изгнан из города, я увидел пастухов в седых шкурах и среди них мальчишку, занимающего себя удивительной игрушкой – набитым опилками и затянутым в серебро шаром на живой нити; шаром, который умеет прыгать в ладонь, если отбросить его от себя. В прежние времена такой же был у племянника соседа-ростовщика, я всегда завидовал тому мальчику. Я поддался искушению и вырвал у мальчишки шар; я думал, он поколотит меня, но он схватился за живот и закричал: посмотрите на этого полоумного старика, он играется, как ребёнок! И мальчик, и все его спутники смеялись надо мной. В гневе я проснулся и бежал от них – к моему морю. По дороге на меня напал тигр, но я уговорил его не есть меня целиком; я соврал, что один у моего отца, я отдал ему только одну мою руку. Вскоре путь мой преградила река, и я решил напиться; я склонился над её водами и вдруг увидел своё отражение. Я был совсем седым и понял, что скоро смерть приберёт меня. Я собрался улететь от неё, но мои крылья привязали к этому ложу… Кстати, почему у вас стетоскоп?

– Но… я доктор.

– Мне сказали, вы мой психиатр, не так ли? Вы собираетесь слушать мою голову? Но я и так рассказал вам всё.

Я промолчал.

– Поверьте, больше там ничего нет. Там только шум океана, которого я никогда не видел…

Свет в комнате погас; замерцав, погасли и городские огни за окнами. Вполголоса задребезжали крест-накрест оклеенные стёкла – в лад нарастающему гулу и запоздалому вою тревожной сирены. Вторую неделю бомбардировщики Люфтваффе не оставляли в покое наш маленький прибрежный Портсмут.

Я тихо вышел из палаты и, чуть прикрыв дверь, заглянул в щель.

Выхватываемый изо мрака голубыми всполохами с окраин города старик держал в костлявой руке кружку, погрузив единственный глаз в её глубину, безучастный к германским бомбам. Он осторожно пил тёплый бульон и не знал о войне. Он и не должен был знать ничего, что составляет существо человека, этот старик Сэнди, девятилетним мальчишкой впавший в летаргический сон и проснувшийся вчерашним вечером…

КАРАПУЗ

Что поделать, я карапуз. Люди, вовлечённые в жизнь, здороваются и, представьте себе, целуются, дарят цветы поверх моей головы. Если они и замечают меня, то в запале не придают этому значения: мной могут пробить «трёхочковый», могут отдать пас… Потом у меня свысока и шёпотом, будто боясь разбудить радикулит, просят прощения и, попросив, уходят. За что – прощения? Я карапуз и в обиходе – вне игры…

Я читал, придумали бомбы объёмного взрыва: первичный разрыв распыляет некое вещество, соединяющееся с воздухом в гремучую смесь; срабатывает замедлитель – три, два, один… – запал и: «Бум!»

Лев Николаевич Толстой вот распылил под синим российским небушком прозы – на пару килотом; замедлитель – молчание в печати, как в бороду, и – запал-спичка: «Крейцерова…». Бум!

У каждого писателя – своя спичка. «Тёмные аллеи» Бунина и набоковская «Лолита». И свой «бум».

Я не романист – а вдруг? Я не курю – а вдруг? Я в колготках и комбинезоне, но – ведь февраль… не знаю зачем, но я тоже хочу спичку – а вдруг? Вдруг – необитаемый остров, и та, судьбоносная на донышке надёжного кармана спичка?.. Я хочу спичку!

– Извините, спичкой не разживёте?

Народ на остановке приплясывает, уклоняясь от косых хлопьев.

Но я прошу, и мне не отказывают: «Со спички-т, оно, конечно, не разживёшься», – но протягивают спичку поверх головы, туда, куда я не вырос…

Мироздание, если мы его кирпичики, хитрое сооружение. Можно извлечь из кладки два, три кирпича – и стена не дрогнет. Но можно вынуть один важный кирпич, который сам каменщик ведает, – и стена осядет облаком глиняной пыли.

Я, да и любой карапуз, кажется, «вынут» по факту рождения… Поэтому карапузов тешат катаклизмы и теракты, они улыбаются в телевизор пылающим поездам и прожорливой магме вулканов. Карапузы наивно подозревают в сем свою роковую предназначенность!

Между тем самым первоначальным утром я отбрасываю тень короткую, как мысль идиота. Нет, лучше короткую, как афоризм. Так, получается, афоризм – это мысль идиота? Да не получается! У карапузов ничего не получается. Даже под зенитным Солнцем мои кеды – в тени.

Зато карапузу легко заглянуть в глаза бродячему псу, и тот с пониманием поволочётся следом, чем мимолётно умиляются люди, вовлечённые в жизнь…

Только карапузы делят человечество на людей, вовлечённых в жизнь, и – себя. Этот нищий шовинизм карапузов дозволен им потому, что люди, вовлечённые в жизнь, не склонны делить. Они думают, что так проще протягивать полные цветов руки и целоваться поверх голов с теми, кого мне не видать, как своих колен. Они просто приобретают ларёчные и, наверное, копеечные букеты – но там, поверх голов, они едины с теми, кому протягивают руки.

Они по-своему правы: всё в мире должно быть едино и неделимо, практично говоря, цело – так легче оставаться самим собою наедине с самим собой.

Правда, бывают люди, слишком вовлечённые в жизнь, которые не обращают ни на что внимания – на которых оно обращается само, как на карапузов.

И у меня есть Друг – человек, слишком вовлечённый в жизнь.

Пятничными вечерами как неизменяемый фрагмент улицы я, кругловато опустив ладошки, жду, когда человек, слишком вовлечённой в жизнь, выстоит очередь к пиву-в-разлив, надкусит блюющий пеной пакет, надолго задерёт голову, а потом присядет на корточки, закурит, покрутит пуговку на моей панаме-«арбузике» и пыхнет:

– Вот так-то оно, брат!

И, покачиваясь взад-вперёд на разношенных под кресло-качалку валенках, станет курить и разговаривать, и снова курить…

Когда Друга уводят шаткого, как мостик между «мало» и «ещё», ко мне подползает пёс и тоже говорит, но только глазами:

«Вот так-то оно, брат…»

Он приволакивает кость в клочке газеты и ждёт.

Я хмурюсь: «Точно карапузом про карапуза и для карапуза написано», – обхватываю пса и верчу его опавшие уши. «Отдай-ка! – говорю я псу и тоже – глазами, чтоб понятно: – А то отберут и скажут, что ты усочинил… И ещё попросят. А у тебя нет больше, правда?»

Пёс морщинистым носом двигает ко мне бумагу, не понимая, почему – её, а не кость? И в нечаянной радости, что кость, по всему видать, его, вздёргивает хвост и уши; уши – чтобы, грызя, следить.

Газета расправляет складки и поворачивается, дочитываясь ветерком…

…Может быть, я делю человечество на людей, вовлечённых в жизнь, и себя, чтобы помнить в себе карапуза? Ведь карапуз обязан делить. У карапуза должен быть Друг – его вторая половина. Так заповедано в «Справочнике карапузов» – иначе карапуз становится половиной дыни, истыканной осами – «падхади, дарагой, за так отдам!», заплывающей песком вермахтовской каской… А когда у карапуза есть Друг, есть его вторая половина – то люди, вовлечённые в жизнь, пусть даже в запале, пусть даже, чтобы потом со своего высока просить прощения, но будут-таки пробивать карапузом баскетбольную сетку и пенальти, – и карапуз почувствует себя вовлечённым в жизнь людей, вовлечённых в жизнь…

А повезёт, так кривой канонир осадного орудия в горячке боя забьёт меня, карапуза, как в космическое кресло, на тридцатифунтовый мешок пороха и отправит на планету-карапуз. На Луну! Которая только с одной стороны – одной стороны.

Главное, быть соразмерным своему счастью.