№11.2025. Юрий Татаренко. Как читать и писать книги

и начинается буран

– Как жизнь, Салават Венерович, новые книжки пишутся?

– Да.

– Художественные?

– А я другие не умею писать. В июне оформился первый рабочий вариант новой книги. Она посвящена людям, которые в башкирском городе Салавате организовывали производство космического топлива для «Бурана». Эта тема давно была мне заказана, а я долго от неё отказывался. Но год назад понял, что постепенно она становится моей. И теперь заканчиваю роман по материалам людей, которые занимались этими разработками на предприятии, которое тогда называлось «Салаватнефтеоргсинтез». Я был удивлён: ведь совершенно молодые люди создавали и город Салават, и предприятия нефтехимической промышленности, и современные заводы – им всем было чуть за двадцать. Но именно в этом возрасте ребята становились главными инженерами, технологами и отвечали за пуск заводов. Каким же образом это стало возможным? А потому что энтузиазм был великий. Плюс хорошее образование. Оба моих главных героя окончили Ярославский технологический институт. Судьба занесла их в Башкортостан, где они остались навсегда.

Как известно, в 1960-е началась космическая гонка между США и СССР. Американцы затеяли строить свои шаттлы и стремились обеспечить стратегическое преимущество прежде всего в военной сфере. Партия и правительство не могли допустить такое. Надо было создать новые космические аппараты – многотонные, для которых нужно было совершенно иное топливо. Оно было разработано в королёвской лаборатории при ОКБ-1, сейчас известном как РКК «Энергия» под руководством Николая Васильевича Голованова, а в 1970 году вышло Постановление Правительства СССР о создании его производства в городе Салавате. Поначалу мало кто что-либо понимал в этом вопросе, но уже через полгода была запущена опытно-промышленная установка и получен продукт первой стадии. А ещё через год отправили заказчику первую тонну топлива, ставшего известным как синтин. Люди работали сутками: разрабатывали технологическую схему, искали оборудование, вели монтаж… И вот первого января 1971 года они выходят на улицу «уставшие, но довольные» – и начинается буран. Это же так символично! Поэтому рабочее название моей новой книги – «Буран».

Пытаюсь закончить её шлифовать. Это как бы процесс бесконечный. Текст отлеживается, после чего возвращаюсь к нему и правлю. Когда редактирую, всегда новые мысли появляются. Значит, куча переделок всё равно будет, никуда не денешься. Сколько раз читаешь, столько раз и переделываешь.

– Лев Толстой, как известно, меньше семи раз свои романы не переделывал!

– Ему проще было, супруга Софья Андреевна ему во всём способствовала, переписывала за него рукописи. Я подозреваю, сама же и редактировала порой толстовскую прозу.

– Интересно, а ракетчики у вас под своими именами выведены?

– К сожалению или к счастью, все они под своими именами. Но ведь в художественной прозе бывает, что фамилии героев совпадают с фамилиями живущих людей.

– Почему стоит прочесть вашу книгу «Буран»?

– Во-первых, речь в ней идёт о том, что люди советской эпохи были совсем другими, не похожими на нас. У них были другие представления о жизни, другая философия, другое понимание своего места в этой жизни. Чуть ли не с рождения практически все были государственники. Вот это меня удивляет. Отец моего главного героя, Валентина Николаевича Павлычева, был репрессирован, но всю жизнь переживал за страну и не держал обиду ни на кого…

читательские клубы

– Хорошо, наука наукой, а как у вас в романе с любовью дело обстоит?

– С любовью обстоит дело прекрасно. Эти молодые люди успевали всё. Вот сейчас молодёжь жалуется: ни на что не хватает времени. А тогда молодёжь могла и заводы строить, и потусить с друзьями в ресторане. На музыкальных инструментах играли, с концертами выступали, в кино и театры ходили, женщин любили...

– Вы сейчас словно про мой родной Академгородок 60-х годов рассказываете! Вернёмся в наши дни. С чем в культурном плане у вас ассоциируется город-миллионник Уфа?

– Здесь ставятся спектакли, снимаются фильмы, выходят журналы, проводятся выставки, концерты, книжные ярмарки… Но если будешь ходить по всем культурным мероприятиям, то тогда просто самому творить будет некогда! У меня есть своя сфера, она называется читательские клубы. Вот этим я увлекаюсь всерьёз.

В детстве я очень любил читать и читал много, без разбора. Когда вырос, переживал: жаль, что у меня не было наставника, который бы подсказал, какие книги читать, а какие не стоит. Сейчас веду занятия в двух книжных клубах: в одном, при «БашИнкоме», – пять лет, в другом, в чайном клубе «Мойчайру», – два года.

На это меня сподвиг директор НВП «БашИнком» Вячеслав Иванович Кузнецов. Он и сам активен и позитивен – и всех приучает к позитивному мышлению. Ему семьдесят восемь лет, но работает целыми днями. Вот прямо как те мальчишки, про которых я сейчас рассказывал…

В книжном клубе при «БашИнкоме» мы собираемся каждую пятницу. Перед этим надо прочесть предложенную коллегами толстенную книгу, а при встрече мы делимся впечатлениями, довольно бурно обсуждаем замысел автора. Причём в каждой книге я нахожу что-то полезное для себя. В лучшие времена в нашем клубе собирались тридцать человек, приходили и взрослые, и дети. Самому взрослому читателю – девяносто.

Недавно обсуждали неординарное произведение – «Любовник леди Чаттерлей» Лоуренса. Поднимались разные вопросы: можно ли писателю вторгаться в интимные дела, нравственно это или нет, где грань между порнографией и настоящей литературой… Я в университете прошёл мимо этой книги, пролистал перед экзаменом по зарубежной литературе и этим ограничился. А сейчас понял, что это великолепный текст. Сделал множество пометок на полях.

– Признайтесь, а Льва Толстого вы тоже в юном возрасте откладывали в сторонку?

– Однажды бабушка купила мне на день рождения повесть Толстого «Казаки». Я прочёл и решил, что книга очень душевная, очень сочувствовал главному герою, Дмитрию Оленину. Недавно перечитал. И остался таким же восторженным.

– Вы русских классиков в клубах обсуждаете?

– Конечно. Недавно обсуждали очень интересную книжку Александра Ивановича Куприна – «Яма». Я тогда разворчался. Мне эта книжка по многим соображениям не близка. Хотя Куприна я обожаю. Но почему он вдруг после «Суламифи», своего рода гимна любви, сразу же написал «Яму»? В ней все мужчины – какое-то дерьмо. И никакого просвета, сплошной негатив. А разве мужики не люди? Они же сыновей воспитывают, за Отчизну сражаются.

Вообще, того же Куприна можно увидеть совершенно по-другому, если ты глазами Хокинга или Фейнмана на него посмотришь. Любимая фраза Фейнмана: «Посмотри на мир с другой стороны». Не только учёным, но и обычным читателям хорошо бы иметь очень широкий кругозор. В той же «Яме» много публицистики. А зачем она нужна в художественном произведении? Вот Куприн задаёт вопрос и сам же отвечает. Читателю не даёт подумать. Возможно, это был писательский эксперимент. Но сегодня он воспринимается как творческая неудача.

– Спрошу о ровеснике города Новосибирска, поэте Владимире Маяковском. Ваше мнение о нём менялось со временем?

– Нет, Маяковского я всегда любил. За свободу. За то, что построил свою собственную систему стихосложения – а это очень важное дело в поэзии. Это под силу только гениям. Сейчас таких экспрессивных поэтов, сопоставимых с Маяковским по напору, я не могу назвать. Его поэзия громкая, мощная, увлекала – очень многих и очень долго. Это удивительно.

– Ваши отношения к свободному стиху? Многие именуют верлибр не стихами, а прозой в столбик…

– Отношение простое. Верлибр – форма поэзии, это надо понять и принять. Верлибр – свободный стих, но это не значит «пишу, как хочу». В нём есть ритмика. Это плотный текст, в нём не должно быть случайных слов. Но, честно говоря, я больше люблю ритмическую прозу.

– Сохранится ли в каком-то виде литература через полвека? Или она откажется от какого-то жанра – поэзии, драматургии? Какой может быть наша литература, если в школе не учат внимательному чтению?

– Конечно же, любое искусство сохранится – и надолго. А вот какие формы обретёт та же литература, это мы ещё посмотрим. Вербальное будет в синтезе с визуальным, как мне думается.

– Удивляет ли вас проза XXI века? Какие книги запомнились?

– Мне запомнилась книга философа Фёдора Гиренка «Удовольствие мыслить иначе». Она дает понимание, как читать и писать книги. Ещё мне нравится читать воспоминания и дневники творческих людей – Сальвадора Дали, Пришвина, Паустовского и многих других.

– Ваши дети интересуются современными авторами?

– Дочки много читают. Сын принципиально не любит художественную литературу, но читает специальную литературу и разный научпоп. А сочинение прозы считает бесполезным занятием. Сколько ни пытаюсь его убедить в обратном, он стоит на своём. Ему больше нравится не читать прозу, а сочинять компьютерные игры.

Ельцина спихнули с крыши

– Что делает писателя писателем?

– Слушай, Юра, где ты такие трудные вопросы берёшь? Я с детства пишу стихи. Правда, никому их не показывал, стеснялся. Потом стал писать разные рассказики – и снова в стол. Потом появился уфимский поэт Масленников, который велел мне немедленно выложить свои стихи в Интернете. Я выложил их на портале «Стихи.ру», и пошли комментарии, мне было очень ценно это виртуальное общение. Дима Масленников вёл литстудию для студентов «Тысячелистник». Там мы обсуждали стихи и прозу друг друга. Однажды Дима предложил разобрать мои стихи. Но в итоге в «Тысячелистнике» обсудили мою повесть. С тех пор я окончательно осмелел и стал публиковаться.

Для меня всегда было дорого мнение тех, кто не только критикует, но и умеет писать сам. К сожалению, нередко приходилось в литклубах сталкиваться с теми, кто просто хотел продемонстрировать, какой он умный и какой глупый автор, найти блохи в тексте, оттоптаться на писателе и таким образом самоутвердиться. А настоящий критик, как мне кажется, прежде всего замечает плюсы, достоинства текста, авторские находки и показывает, в каком направлении тебе развиваться.

– Вопрос на тему фатализма. У того, кто родился с Пушкиным в один день, мало шансов не стать литератором, не иметь отношения к литературе?

– Тут, я думаю, мне поспособствовали родители, прежде всего. А ещё в детстве рядом с моей кроватью всегда висел портрет Пушкина. То есть, когда я засыпал и просыпался, видел перед собой Пушкина. Но это не значит, что с самого детства я был весь в литературе. Вовсе нет. Хотя в нашем классе много читали все, даже двоечники – и было непонятно, как они умудрялись быть двоечниками…

Я никогда не думал, что стану писателем. Но однажды отец сказал при мне матери: «Знаю, что Салават вырастет и напишет книгу». Получается, эти слова он заложил в мою голову.

– Напророчил?

– Да, напророчил. А потом случился 1973 год, и я поехал на Кавказ с отцом путешествовать. А мама дала мне блокнотик в дорогу и сказала: «Каждый день будешь вести дневник». Я начал его вести – не думая, что когда-нибудь по этому дневнику напишу книжку.

– Честно говоря, я несколько раз начинал вести дневник, но мне не хватает усидчивости…

– У прозаика должна быть не только крепкая голова, но и крепкая задница. Да, приятно придумывать и набрасывать схемы будущей книги, но потом же надо работать, и это долгий и кропотливый труд. Причём бывает так: чем больше пишешь, тем меньше тебе нравится написанное, хочется всё забросить – и требуется много мужества, чтобы как-то закончить работу над текстом.

– Какие пути сближения писателя с читателями считаете самыми простыми и самыми эффективными?

– Да, ёлки-палки, если бы я знал! Важно определиться, для чего ты творишь. Если преследуешь коммерческие цели – это одно. Если хочешь осчастливить человечество – другое. И третье – если творишь просто потому, что это твоя жизнь, и по-другому ты жить не хочешь. Тогда совсем не важно, сколько у тебя читателей, получаешь ли ты литпремии.

У меня был один главный читатель – Дима Масленников. У него был абсолютный читательский слух. Он сразу видел не только твои недочёты, но и удачные, интересные строки, образы, сравнения. Считаю его своим учителем в литературе. Я бы хотел, чтобы сегодня у меня было много таких внимательных читателей, как Масленников.

Я по первому образованию связист. И когда пишу прозу, люблю, как технарь, придумывать разные детали и соединять их между собой. Со школьных лет воспринимаю художественное произведение как схему: здесь ток идёт, здесь он сильнее, здесь сопротивление поставили… Точно так же стараюсь писать сам. В одном месте должно быть высокое напряжение, в другом действие надо замедлить… В последней книжке каждую главку заканчивал двустишием – вот такую фишку придумал.

– Что вам дороже – существительные, прилагательные, глаголы?

– Полагаю, текст не может обойтись без какой-либо части речи, все они важны. Всё зависит от содержания, которое ты вкладываешь в текст. А содержание организует структуру художественного произведения. Эту структуру надо искать. Лишь плохие детективы пишутся по общей схеме, где меняются только имена героев. Одну из лекций своих я так и назвал: «Мучительный поиск структуры». Как только она находится – текст идёт будто бы без усилий. Бытует мнение, что для прозаика всё-таки глаголы важнее, потому что они задают действие. Но если мне нужно представить пейзаж, как тут обойтись без прилагательных?

– Свои ошибки важнее, чем чужие поправки. Согласны?

– Какой интересный вопрос. Никогда не думал об этом. Если ты осознал собственный промах – значит, получил бесценный опыт и больше подобной ошибки не совершишь, так? А поучения со стороны – не так сделал, не то слово использовал – мне не очень приятны. Увы, очень часто люди считают, что книги должны писаться только так и никак иначе. А мы же все разные.

– Писатель – смесь рационального и эмоционального. А в какой пропорции?

– Трудно сказать… Главное, чтобы обе составляющие присутствовали. Если в книге только мысли – она будет скучной. Эмоциями ты задеваешь читателя за живое, без них – никуда. Очень любопытный замес рационального и эмоционального – у Льва Гумилёва, он удивительный автор, конечно.

– Ещё один не самый простой вопрос. В жизни многое решают параметры времени и пространства: настоящее, прошлое, будущее, высота, ширина, длина. А какие параметры у текста?

– Полагаю, что объём текста измеряется тем смыслом, который в него закладывает автор. Если этот смысл удалось реализовать, донести – всё, книжка, казалось бы, закончилась. Но потом появляется читатель и оживляет текст, развивая заложенную в неё семантику.

– Вопрос о писательской кухне. Как долго вы искали рецепт вкусной прозы, красивого текста? С какими сложностями сталкиваетесь в писательской работе?

– Ну, что такое вкусно – у каждого своё мнение. К примеру, когда-то для меня существовал просто чай. А сейчас я знаю, что только китайского чая очень много сортов и видов. Вот и с книгами, наверное, то же самое происходит: чем больше ты читаешь, тем больше вкусов начинаешь различать. Вспомним семиотику. В литературе текст можно рассматривать как сложный знак. А знак имеет тенденцию к развитию многозначности…

А то, как мы учим детей в школе на уроках литературы, – это вообще в корне неправильно. Литература – не точная наука, тут не может быть одного правильного учительского мнения или мнения автора учебника. Каждый ребёнок в классе должен научиться формировать и формулировать собственное мнение о прочитанном произведении. Мы должны научить детей думать, искать и вкладывать в текст собственные смыслы, понимать и интерпретировать авторский замысел. Для чего вообще школа нужна? Не для того же, чтобы повторять написанное в учебниках, это же глупо.

– У поэтов есть проблема: им сложно сокращать стихотворение. А у прозаиков как?

– Я легко сокращаю. Тем более что сначала делается болванка будущей книги. Но любой текст проще начать, чем закончить. Писателю нужно уметь сводить концы с концами. Тут уже многое зависит от опыта и усидчивости.

Меня долго не удовлетворял текст моего романа «Одинокий мужчина в мире затейливых женщин», в итоге пришлось сократить очень много. Понял, что мне не нужно про политику писать, я в ней совершенно не разбираюсь, поэтому в книге оставил только эпизод, как Ельцина спихивают с крыши.

– Но в итоге все живы?

– Не скажу!

«всё бесплатное – не ценится»

– О каких тиражах мечтается?

– Мы живём в удивительное время. Сейчас «тиражи» книг огромнейшие: закинул текст в Сеть, и он всем доступен. Но я, конечно, люблю бумажные книги. И считаю, что три тысячи – это хороший тираж для некоммерческой литературы и для нераскрученных авторов.

Любая книга, любой текст имеет значение, значимость и стоимость. Значение – это то, что создаёт содержание и форма. Мастерство писателя – в том, как он владеет материалом. А значимость создаётся в системе: надо посмотреть, как текст взаимодействует с другими текстами, как соотносится с тем, что было написано ранее. И читатель даёт оценку: это понравилось, это не понравилось, это вообще бяка. Всё это отражается на значимости произведения. Значимый текст может стать популярным. Но мы живём в век капитала, и популярными вещи становятся только тогда, когда получают свою стоимость. Стоимость может создаваться искусственно. Это пиар, вкладывание денег в раскрутку, суета знакомых редакторов и так далее.

– В последнее время книжки подорожали очень существенно, цена доходит до двух тысяч рублей за новый роман Прилепина…

– Я же Близнец, я могу и попечалиться, и порадоваться этому. Порадоваться потому, что, как только книги стали дороже, их стали больше покупать. Серьёзно! И людей стало больше в книжных магазинах. Книги стали престижнее, их покупают и берегут. А всё бесплатное – не ценится.

– Как наилучшим образом монетизировать литспособности? Писать сценарий сериалов, гимны банков или ещё что-то?

– Все мы мечтаем не просто бездельничать и писать для души, но ещё и получать за это деньги. Но тут уже решаешь сам, что для тебя важнее: доход или творчество. Если хочешь монетизации, то начинаешь работать как пиарщик. Кому-то больше нравится привлекать внимание к себе разными перформансами. Это распространено большей частью среди молодёжи. Бывает так, что скажут гадость об известных людях и потом потирают ручки, довольные: ведь все тут же начинают говорить уже о них!

Мне в своё время очень помог в монетизации Дзен-канал. Там очень неплохо платили за статьи. Если хочешь заработать по-другому, есть много редакторской работы. В 2020 году я напечатал три свои книги прозы неплохими тиражами для Уфы. И всё умудрился продать. Меня научили, как это делать. Но больше я этим заниматься не хочу. Это отнимает довольно много времени.

– Интересно ли вам переводить, был такой опыт?

– Переводил с немецкого и татарского. Но не считаю себя профессиональным переводчиком. Переводить художественный текст очень сложно. Нужно умудриться перевести на родной язык реалии чужого языка, культурные коды другого народа. Обожаю переводчиков, которые сделали из иностранных авторов совершенно русских! У нас есть русский Марк Твен, потому что Чуковский блестяще перевел «Тома Сойера». А Рита Райт-Ковалёва сроднила нас с Сэлинджером, Воннегутом, Фолкнером… Да, повесть «Над пропастью во ржи» в оригинале – царство молодёжного языка. Но когда её не так давно перевели жаргоном, это не стало явлением русской литературы – в отличие от перевода Райт-Ковалёвой! Великолепна работа и Норы Галь, автора перевода «Маленького принца», и Лунгиной, подарившей нам «Карлсона».

«обожаю красивых девушек»

– Мы с вами земляки, оба родились в Сибири. А как занесло в Ачинск ваших родителей? И что помнится про этот маленький город?

– Слушай, это интересная история. В общем, отца забрали в армию на три года. А перед этим он дружил с матерью. Но у него был соперник. Который тоже служил в Вооруженных силах, но должен был вернуться на гражданку раньше отца. И вдруг оказалось, что набирают по комсомольской путёвке на строительство глиноземного кабинета в Ачинске людей служилых. То есть можно на год скостить свою службу и отправиться туда. И вот уже отец пишет заявление, получает комсомольскую путёвку, приезжает в деревню, забирает мать и уезжает в Сибирь. А потом рождаюсь я и живу в Ачинске до пяти лет. Помню огромную городскую площадь, там ещё стоял ларёк, где продавали кедровые орехи, очень крупные и вкусные. Я таких больше в жизни не видел! Помню кинотеатр, куда мы с бабушкой несколько раз ходили. Помню наш дом, на углу улицы Космонавтов. Рядом была широкая улица, по которой довольно часто проходили духовые оркестры. Это было весело. Ещё помню, как 1 мая летел самолётик над городом и сбросил поздравительные листовки, мы их ловили…

– Не помните, вашим родителям была интересна литература?

– Ну, им читать было особо некогда. Они же работали. Но у отца всегда были книги. Мать выписывала журналы на всю семью. Отцу «Науку и жизнь», себе «Крестьянку», а мне – «Юный техник» и «Техника – молодёжи». Литературных журналов мы не выписывали. Кто же знал, что я пойду на филологический? Когда мы переехали в Уфу, то стали жить в санатории «Юматово», это всесоюзная здравница, там была большая библиотека, она снабжалась хорошо. После школы я окончил Уфимский радиотехнический техникум, работал инженером на заводе. А потом вдруг подумал: неужели я всю жизнь проведу в заводском корпусе? И поступил в БГУ на филфак.

– Каждый творческий человек хоть недолго, но ходил с короной на голове. А было ли у вас ощущение подстреленного человека? И каково это – носить в себе стрелу?

– Однажды у меня долгий трудный период, связанный с чередой потерь. Уходили родные и близкие люди, приходили-уходили жёны и так далее. И возникало ощущение, что всё хорошее в прошлом, а впереди одни проблемы. Вот так я переживал жизненный кризис. Но стоит его преодолеть, и ты понимаешь: а жить-то – интересно! Человеку всегда есть куда стремиться. Плохо быть подстреленным, он недолго живёт. Но стрелу можно вытащить, а рану перевязать.

– Как меняют вашу жизнь достижения и награды?

– Ну, я спокойно отношусь ко всем этим вещам. Даже суперспокойно. С другой стороны, приятно, когда твою работу оценивают по достоинству. За полученное в июле почётное звание «Заслуженный работник культуры РБ» мне теперь положена надбавка к пенсии. Но дело тут совсем не в каких-либо деньгах. Я думаю, что любая награда даёт стимул, чтобы ещё лучше свою работу делать.

– Нравится ли вам, как вы меняетесь с возрастом? Речь не только о внешности, но и об этике, эстетике, мировоззрении…

– Сейчас я себе завидую. Я вдруг понял, что человек не только умнеет к шестидесяти годам, но и начинает молодеть, появляется второе, третье, четвёртое дыхание. И, бог ты мой, ты теперь умеешь распоряжаться своей жизнью, своим временем. Это же счастье!

– Какой сон запомнился?

– Не буду оригинальничать. Всегда очень рад, когда снится мама, родные. Это так греет, так тепло на душе становится…

– Недавно пообщался с уфимским бардом Александром Мичуриным. Он между делом сообщил, что припев его самой популярной песни «Телескопы» ему просто приснился. А вам снятся герои, сюжеты?

– Однажды мне приснился странный сон. Пришла ко мне пожилая женщина и говорит: моего мужа все забыли, помоги воскресить память о нём, его фамилия Чижевский. И стала показывать проекты, которыми он занимался. Тут я проснулся и понял, надо быстренько всё записать, иначе забудется же. Набросал схему будущего рассказа, потом оживил деталями. В итоге получился рассказ «Бабье лето».

– Верите ли в знаки судьбы?

– Не очень. Я верю в другое: чем бы ты ни занимался, всё начинает работать на тебя. Допустим, пишешь книгу – и всё, что рядом с тобой, просится в неё – вкусный чай, реплики посетителей кафе…У меня дома большая библиотека. Руку протягиваешь, берёшь интуитивно какую-то книгу, открываешь – и находишь именно то, что тебе нужно!

– Салават, признайтесь: кому вы в последний раз сказали нет? И вообще, отказывать – это искусство?

– Да, надо постоянно отказывать всем. Потому что ты один. И если занимаешься творчеством, на остальное тратить время и силы надо очень аккуратно. Находится масса людей, которые думают, что ты сидишь, ничего не делаешь и только ждёшь, что тебе что-нибудь предложат сделать. Очень часто звонят и говорят: у меня есть проект, давай сделаем то-то и то-то. Но ведь это же твой проект! А у меня что, никаких дел нету? Ещё регулярно предлагают поработать на не коммерческой основе. Блин, мне же надо на что-то жить – неужели непонятно?

– Вернёмся к Пушкину. Интересная перекличка: у него есть повесть «Метель», а у вас – «Буран». Вы ездили собирать материал в город Салават. Получается такая рифма: Салават – в Салавате.

– Верно. Только я, когда туда ездил, не думал, что буду новую книгу писать. То есть я всячески гнал от себя эту мысль. Я же в химическом производстве ничего не понимал. Но в итоге получил новый опыт, завёл новые нейронные связи, нашёл новые метафоры. Это всё очень интересно, как ни крути.

– Вы родились в один год с Гагариным. А я – в один день с ним, 9 марта. У космонавтов и писателей – особый взгляд на нашу грешную землю…

– Конечно, первый человек, полетевший в космос, не был обычным парнем… У меня в книжке есть такой эпизод. Бежит по улице сосед главного героя и кричит: «Татарин полетел! Татарин полетел!» А в ракете, скорее всего, было именно уфимское топливо!

– Недавно у Айдара Хусаинова вышла книга, где он рассказывает о своих друзьях-писателях. У вас нет идеи написать что-то подобное, мемуары своего рода?

– Нет. Живите, люди, спокойно. Я написал несколько статей про Диму Масленникова, известного поэта, ныне покойного. Недавно предложили сделать материал про детскую писательницу из Башкирии Елену Ефимову. Был у неё дома, интересный человек. Она на протяжении сорока лет, не меньше, записывала свои сны…

– Что такое красота? Насколько сложно её создавать?

– Фантаст Иван Ефремов однажды сказал, что красота – это целесообразность. Потом в своих огромных романах старался это доказать – и в «Часе Быка», и в «Лезвии бритвы». Но мне ближе точка зрения Чернышевского: «Красиво то, что даёт тебе возможность жить».

Для кого-то красив закат на море, кому-то больше нравится утро в лесу. А я обожаю красивых девушек. Их так много вокруг, оказывается.

Если вспоминать наших актёров, то для меня очень красив Высоцкий. Причём привлекает не столько внешность, сколько душа. Я люблю его – потому что мне близки его песни. Да, есть ещё красота души – она в щедрости, в том, что человек способен делиться своими мыслями, эмоциями, накопленным опытом, знаниями.

– В вашей фамилии Вахитов отчётливо слышны фрагменты слов «хиты» и «хитрость». Какое из этих слов вам ближе?

– Мне ближе слово «вах», потому что это восторги, это эмоции. Я сам человек достаточно эмоциональный и люблю восхищаться. Люблю прекрасное. Люблю умных, красивых людей. Люблю умные произведения, люблю экспрессию в тексте – когда прочёл книгу – и у тебя вырвалось: как же здорово написано!

– Как же здорово мы провели два часа, Салават Венерович, спасибо вам огромное!