№5.2025. Айсылу Сагитова. Фестиваль театральных премьер в Казахстане

«Алтyn Saga» – это внутренний фестиваль или фестиваль премьер, который вот уже несколько лет непрерывно проводит Казахский государственный академический театр для детей и юношества имени Габита Мусрепова (Алматы, Казахстан), чтобы показать театральным критикам премьерные спектакли, поставленные в театре в течение года, подвести некоторые итоги, поблагодарить и наградить актёров в День театра премиями. Напомню, что Казахский театр им. Г. Мусрепова приезжал в Уфу в мае 2024 года на Международный фестиваль национальных театров «Туганлык» со спектаклем «Кулагер» И. Джансугурова, который поразил зрителей своей мощной энергетикой, экспрессией и мастерством. Надо отметить, что «Кулагер» также участвовал в Международном театральном фестивале им. А. П. Чехова в Москве, что уже говорит о многом. Одним словом, театр со своей славной историей (на следующий год коллектив отметит юбилейную дату – 80-летие), преданный национальным традициям и одновременно сочетающий в себе тенденции современного мирового театра.

В этом году фестиваль проходил с 23 по 27 марта, и у меня не было впечатления, что он внутренний или закрытый. Напротив, было полное ощущение настоящего фестиваля-праздника – и по энергетике, и по качеству спектаклей. Из 6 постановок, которые мы посмотрели, 4 спектакля – это сильные, художественно целостные работы разных режиссёров, которые могут украсить любой международный фестиваль. Одним из таких спектаклей является «Улпан» по роману Габита Мусрепова в постановке Гульназ Балпеисовой – мощное эпическое полотно, где соединяются классика и сегодняшние способы отражения жизни. Стильная, сыгранная с горячим казахским темпераментом постановка, с эффектными мизансценами и абсолютно пустым, свободным пространством для актёрской игры.

Роман классика казахской литературы Габита Мусрепова – о глобальных преобразованиях, которые происходят в конце XIX века на казахской земле. Умная, решительная Улпан, вслед за своим благородным мужем Есенеем, заботится о благополучии своего народа, помогает нуждающимся, раздаёт еду и шерсть, проводит реформы для перехода к оседлой жизни, строительство деревянных домов, впервые провозглашает права женщин, что встречает протест со стороны старейшин. После смерти мужа жизнь Улпан в романе развивается трагически. Гульназ Балпеисова, которая является также автором инсценировки, для спектакля берёт только ту часть произведения, где показано становление Улпан как личности, а заканчивает спектакль смертью Есенея, в то время как в первоисточнике жизнь Улпан заканчивается трагически. 

Когда открывается занавес, мы видим спущенные колосники, за которыми главные герои спектакля повисли на заднике так, словно парят в воздухе. То ли памятники, то ли духи ушедшей эпохи, застывшие в неподвижных позах, они медленно начинают оживать, сначала громко дыша, а затем восхитительно исполняя казахскую народную песню. Этот приём Гульназ Балпеисова использует во многих своих спектаклях, когда герои мифа как будто пробуждаются или, наоборот, умирают – превращаются в памятники. Таким образом, происходит неторопливое погружение в историю, путешествие во времени. Не спеша поднимается шанырак – национальный элемент, увенчивающий купол юрты, сцена как будто визуально расширяется, наполняется воздухом. За кулисами установлено несколько больших вентиляторов, которые создают эффект бури, сильного ветра, что наполняет спектакль динамикой и мощной энергией. Сценография Гульназ Балпеисовой и Айнур Есбулатовой лаконичная и минималистическая, без лишних предметов быта. 

Из толпы во главе своих спутников выделяется высокая фигура Есенея. Асет Имангалиев, актёр исполинской фактуры, играет бия сдержанно, строго, с чувством неподдельного благородства. Весь его воинственный образ батыра излучает силу, мощь, надёжность. Одетый в шапан с мехом, он движется плавно, орлиным взглядом осматривая окрестности для зимовки своих табунов. Встретив дерзкую и одновременно умную Улпан, Есеней находит в ней духовно родственную душу. Молодая Улпан, которую играет Рабина Белгибаева, соединяет в себе мальчишеский задор и девичью скромность, храбрость и кротость. Не молодость Улпан, не только её красота прельщают Есенея, а тонкий, острый ум девушки, открытая душа, её решительность в действиях и достоинство в поступках. Их союз – это союз двух равноправных личностей, уважающих взгляды друг друга.

В спектакле подробно показывается, как из дикой и дерзкой девчонки Улпан превращается в мудрую и сильную правительницу. Примечательна сцена базара, куда Есеней направляет супругу, чтобы она больше узнала о мире. Покупая товары, знакомясь с другой культурой, Улпан расширяет своё сознание. За детским любопытством скрывается глубокая заинтересованность, которая затем перерастёт в интеллектуальную любознательность. Сцена взросления показана с помощью одной детали: юная Улпан Рабиги Белгибаевой снимает с себя верх юбки и передаёт её взрослой Улпан в исполнении Толкын Нурбековой. Таким монтажным приёмом подчёркивается течение времени: прошло много лет, Улпан стала взрослее, опытнее, мудрее, но сохранила в себе девичью игривость и задор, в которые некогда был влюблён Есеней.

Однако супруг заболевает, и вся ответственность правления ложится на Улпан. Вот прислужницы набрасывают на Улпан один за другим тяжёлые шапаны, которые грузом ложатся на её хрупкие плечи как символ непосильной ноши. Под шапанами надето длинное платье, в котором Улпан, вставшая на стул, визуально удлиняется, становится выше, как в древнегреческом театре. Её речь, сначала неторопливая, постепенно начинает набирать обороты, становится величественной, а весь её царственный образ превращается в образ хранительницы и защитницы женщин, которые выстраиваются за ней в один ряд.

Необходимо отметить восхитительную работу художников по костюмам – дизайнера Аиды Кауменовой и Айнур Есбулатовой, которые создали национальные стилизованные костюмы различного покроя. Струящиеся шелковые платья, богато расшитые шапаны, рубашки и брюки из плотной ткани, классические головные уборы, кожаные ремни, инкрустированные серебром – всё сделано со вкусом и чувством стиля.

Говоря о стиле спектакля, нельзя не сказать о характерном для Гульназ Балпеисовой соединении казахской народной музыки с современной. Вместе с композитором Олжасом Далелханом постановщики внедряют национальный материал в контекст мировой культуры. Так, например, в спектакле несколько раз звучит Time Pink Floyd, а в сцене разрушения деревянного сруба коварным Еменалы Наримана Егимбекова во всю мощь поют Earth song Майкла Джексона, причём солирует вживую, повиснув на том же самом заднике, словно распятый, приближённый Есенея Мусреп Ердена Жаксыбека. Здесь энергия современной музыки совпадает с мощной энергетикой спектакля, передаёт нарастающую атмосферу напряжения. Классика рока не смотрится в этом спектакле чужеродным, вставным элементом, как зачастую это случается в постановках, где режиссёры пытаются как бы «осовременить», «притянуть» классический материал к сегодняшнему дню, сделать его «близким» молодёжи. Здесь музыка вытекает, рождается из горячей, обжигающей плоти спектакля, где актёры играют по несколько ролей, именно «играют», быстро перевоплощаясь из одного образа в другой, создавая впечатление «чистого» театра с безудержным, стремительным ритмом.

Спектакль густонаселённый, и каждую актёрскую работу, увы, здесь невозможно описать, но как не сказать об очаровательной Шынар Анар Адиловой с её нежной историей взаимоотношений с Мусрепом Ердена Жаксыбека. Какая чудесная сцена их первой встречи в дождь, когда он провожает её взглядом, а она не может оторвать свои большие глаза от Мусрепа! Или сцена их первой брачной ночи, когда он, то ли от волнения, то ли от незнания, что делать, то ли желая показать, «кто в доме хозяин», раскидывает по дому сапоги, а Шынар одним лёгким прикосновением усмиряет «мужа-тирана».    

Финальная сцена спектакля напоминает японский театр Кабуки. Улпан в тяжёлом длинном платье, со свисающими рукавами, похожем на кимоно, которое волочится по полу, на авансцене склонилась над умирающим мужем. Есеней-глыба замирает в молчании, в последний раз устремив свой взор на верную и любимую Улпан. Сцена подобна живописному полотну или кинематографическому кадру. Прощальный взгляд супруга наполнен гордостью, восхищением и одобрением смелости Улпан, которая не побоялась старейшин и провозгласила необходимость прогрессивных изменений в жизни казахов. По роману мы знаем, что дальнейшая жизнь Улпан без Есенея будет разворачиваться трагично, словно цветок без земли, без опоры она не сможет справиться с испытаниями судьбы. Но здесь, в этом вдохновляющем спектакле, я увидела надежду.  

Спектакль «Три сестры» Фархада Молдагали на первый взгляд не отличается новизной постановки и напоминает множество других сценических интерпретаций чеховской пьесы. Режиссёр поставил очень узнаваемый спектакль в классическом стиле без авангардных решений и новаторских изысков, не перенося место и время действия в иные вневременные и пространственные пласты. Но есть здесь то, что делает этот спектакль подлинным и запоминающимся, что остаётся с тобой после просмотра надолго – неуловимый, лёгкий шлейф, который, цепляясь за островки памяти, продолжает излучать тепло на протяжении долгого времени. Это пронзительное ощущение «течения человеческой жизни», его призрачности и одновременно телесности.  

С самого начала, как только открывается занавес, эта жизнь как будто разливается в воздухе разомкнутого вширь пространства (сценография – Нурлан Тулешов) и в густой цветовой палитре спектакля (художник по свету – Еламан Ахметов). Сквозь рассеивающийся дым на сцене вырисовываются три тонких силуэта сестёр, расположившихся в разных частях большой сцены. Слева – фортепиано, справа – кресло-качалка, по центру установлен массивный стол из красного дерева, над которым висят две изящные хрустальные люстры, излучающие тёплый свет. Чемоданы из коричневой кожи, деревянные стулья – всё это венчают четыре каркаса из бруса, которые в финале будут разбираться работниками театра, оголяя сцену до смертельной пустоты. Но всё это случится потом, а пока под «Серенаду» Шуберта действие льётся ровно и плавно, неспешно погружая нас в атмосферу домашнего уюта и женской красоты.

Вот на авансцену выйдет Ольга (Толқын Нурбекова) в атласной блузе и длинной строгой юбке. Волосы её аккуратно собраны в пучок, движения сдержанно-изящные. «Отец умер ровно год назад…» – тихо и без надрыва произнесёт она. «Зачем вспоминать!» – нежно и любя воспротивится Ирина (Мадина Осербаева), чья фигура в белом платье выделяется на фоне тёмного дерева. Многозначительно и меланхолично промолчит Маша (Гульбахрам Байбосынова). Вот Анфиса (Райхан Калиолдина), переваливаясь с одной ноги на другую, в полусогнутом положении будет выносить подносы с едой и подготавливать стол к именинам Ирины. Образ няни чрезвычайно важен в партитуре спектакля, она дополняет этот женский мир несказанной теплотой: за всеми уберёт, всех накормит и приголубит. С первых же минут спектакль завораживает постановочной культурой и особой нежностью во взаимоотношениях сестёр, которые мечтательно улыбаются и даже смеются. Хорошо. Тепло.

Но что-то тревожное есть уже в начальных аккордах спектакля. Солёный (Жомарт Зайнабил) целится из револьвера в Тузенбаха (Ернат Куншибаев) прямо в первой сцене, однако никто не воспринимает его поступок всерьёз. Как известно, в первоначальном варианте пьесы у Чехова была ремарка: «Видна толпа, несут убитого на дуэли Тузенбаха», которую автор по просьбе Станиславского убрал, так как тот считал, что дуэль не следует показывать вовсе. Фархад Молдагали показывает дуэль: в начале спектакля как игру, а в финале как свершившуюся трагедию, укрупняя основную мысль: «Не дано!» Режиссёр выстраивает драматургию спектакля от уюта в доме к его разрушению, от веры к крушению надежд. Тёплый свет хрусталя постепенно леденеет, а к финалу и вовсе исчезает, как пропадает вся утварь и мебель. 

При появлении Вершинина все герои застывают. К слову, зрители тоже цепенеют от увиденного. Считается, если в труппе театра нет Вершинина, «Три сестры» ставить даже не стоит. В казахском театре Вершинин есть! Актёр Ерлан Карибаев возникает на вершине лестницы, установленной на задней части сцены (пространственная организация и фамилия героя совпадают неслучайно – он выше обыденности и толпы). Вершинин появляется как воздух, как вихрь. Офицерская выправка, аккуратно уложенные чёрные как смоль волосы, проницательный взгляд, умение держать себя, высокая фактура героя в сочетании с благородством в речах и поступках восхищают всех, прежде всего Машу. Показательна мизансцена, когда сёстры садятся на авансцене спиной к зрителю и заворожённо слушают философские размышления Вершинина, которые Ерлан Карибаев произносит мягко, без пафоса и морализаторства. Собравшаяся уходить с именин Маша, снимая шляпу и плащ, вскрикивает: «Я остаюсь!» А далее невербальный контакт глазами, смущённые улыбки, гитарные переборы – любовь. Маша Гульбахрам Байбосыновой совсем не скрывает нахлынувших чувств, напротив, она звонко смеётся, вальсирует с Вершининым под музыку Шостаковича. А в финале сама отчаянно побежит за ним в зрительный зал, забыв все приличия и нормы, откуда Вершинин приволочет её обратно, громко рыдающую и ослабевшую от горя. Не может он её забрать с собой, не в его власти. Не дано!

Кулыгин (Нуржан Асылхан) в первой сцене излишне деятелен и поддельно бодр. Придя на именины, он притворяется счастливым, старается не показывать, что у него внутри. Он не любит свою работу, но вынужден проводить много времени в гимназии, так как дома его никто не ждёт. Режиссёр усаживает Кулыгина и Машу за стол напротив друг друга, усиливая конфликт между ними до высокого напряжения. Маше претит излишняя забота и внимание мужа, она нервно ходит по сцене, кричит на няню, потом искренне извиняется, лихорадочно перебирает бахрому шали – не контролирует свои действия. Нуржан Асылхан играет своего героя сдержанно, вдумчиво, строго. В моменты эмоционального взрыва Кулыгина успокаивает мудрая Ольга, с которой у него полное доверие и понимание. Вообще здесь нет проблемы в коммуникации героев, наоборот, кажется, что все понимают друг друга, но не могут помочь. Ведь у каждого своя невысказанная боль, своя экзистенциальная дилемма, которую герои изливают на авансцене. Так на просцениуме раскрывается Чебутыкин (Рахман Омаров). Как трагичен и печален этот образ в своем тотальном одиночестве, когда ему не с кем поговорить и он вынужден разговаривать с самоваром – одна из сильных сцен спектакля с выдержанными, насыщенными паузами и глубоким проживанием роли. Что-то трогательное и трагическое есть и в образе Ферапонта (Жаксыбек Курманбеков), который никогда не был в Москве, «не привёл бог». Зачем жил, зачем живёт – не знает. Никогда теперь уже не уедет в Москву Андрей (Нуржан Абубакир) – лёгкий, пылкий в первом действии и обрюзгший, потяжелевший во втором. Затянула провинциальная жизнь, спился, заложил дом. Лишь сладострастная хищница Наташа (Динара Нурболат) торжествует и властвует, заполняя опустевший дом безвкусными, искусственными цветами.

Несмотря на трагизм и боль, у спектакля есть удивительное качество, которое я давно не встречала в чеховских постановках – это нежное послевкусие. Прижавшись к фортепиано, обнимаясь и плача, сёстры вдохновенно говорят о том, как хочется жить. Да, жизнь трудная, полная тайн, но одновременно счастливая. И пусть мы никогда не узнаем, зачем мы живём, но здесь и сейчас мы обязаны быть счастливыми.

Пьеса Уильяма Гибсона «Двое на качелях», несмотря на головокружительный драматизм, после чтения всё же оставляет просвет: герои, пережившие сложные взаимоотношения, расстаются друг с другом с благодарностью. В спектакле Дины Жумабаевой этого света нет. Полностью меняя финал, режиссёр не оставляет место надежде. Спектакль-состояние, спектакль-крик беспощадно бросает тебя из одной пережитой эмоции в другую, из тишины в вопль, из холода в жар, словно на качелях подкидывая так высоко, что останавливается дыхание. Режиссёр назвала свой спектакль «Сенi сүйем»  («Люблю тебя»), где ключевым словом является «люблю», но любовь здесь равно смерть. Актёры Аида Жантилеуова и Нариман Елубай живут на сцене неистово, яростно, с какой-то дикой, земной, почвенной энергетикой. Это спектакль не про первые нежные чувства влюблённых, а напротив, о взрослых, осознанных, болезненных отношениях, которые начинаются достаточно банально – с покупки холодильника. 

Тем не менее в начале спектакля звучит классика джаза Autumn leaves («Осенние листья») Нэта Кинга Коула, романтические аккорды которой как будто обволакивают камерное пространство театра лёгкой, приятной грустью, погружая зрителей в атмосферу счастливых воспоминаний. Актёры выходят на сцену, общаются со зрителем, что-то говоря о фестивале, игриво смотрят друг на друга, мелом пишут на стене название пьесы, имена своих героев и, тут же перевоплощаясь, начинают действие. Каждый эпизод будет сопровождаться такими отступлениями, «выходами», «выпрыгиваниями» из роли, но постепенно игра актёров превращается в жестокую, кровавую схватку. 

Разделённая художником Айнур Есбулатовой на две половины сцена даёт нам возможность видеть, что происходит одновременно в квартирах Джерри и Гитель. Джерри Нариман Елубай, переживающий кризис после развода, находится в глубокой депрессии. Вот уже справа приготовлена верёвка, которая будет висеть на протяжении всего спектакля и в конце концов сыграет свою трагическую роль, на полу разбросаны бутылки от спиртного, постель не заправлена – в его половине нет уюта и тепла, как, впрочем, нет тепла и в половине Гитель. Беспорядок снаружи – беспорядок внутри. Нариман Елубай играет своего героя надломленным, усталым, потерянным. Он хватается за телефон, как утопающий цепляется за спасательный круг, поэтому ему всё равно – поймут его там, на том конце провода, или нет. Он прилагает все усилия, чтобы спастись, шокируя незнакомку своей откровенной дерзостью и наглостью. Гитель Аиды Жантилеувой по-женски мудра, терпелива, трогательно прекрасна в своей хрупкости и растерянности.

Режиссёр Дина Жумабаева работает в этом спектакле в эстетике «крупного плана», «на расстоянии вытянутой руки», когда чувства героев настолько откровенны, что кожей ощущаешь всю их боль. «Не доиграть» актёрам не получится – всё на виду. Спектакль физиологичен, с высокой телесностью, наполнен архетипами. Помогает в этом актёрам чувственная хореография Салтанат Баймишевой, которая с актёрами выстраивает элегантный танец любви под песню Нэта Кинга LOVE с акцентом на драматургию: вот они встретились, вот прогуливаются по парку, попали под дождь и т. д. А в финальном танце хореограф даёт актёрам полную волю на сильнейший эмоциональный выплеск, наделяя движения свирепой и даже звериной пластикой, с громким сбившимся дыханием, криками бессилия и отчаяния. Танец-борьба, танец-прощание, танец-ритуал, где актёры неистово разбирают пазлы на стенах, за которыми вдруг открываются две картины – «Над городом» Марка Шагала и «Расставание» Эдварда Мунка. Парение влюблённых, с одной стороны, и кроваво-алое пятно у ног мужчины с проступающими красными крапинками у сердца – с другой – в такой дуальности существует весь спектакль. Возможно, любовь и есть дуальность. Она многомерна и непознаваема, со своими границами и бесконечными далями. Прививки от любви нет. Лекарства тоже нет. Укрыть её опасней, чем объявить о ней. Остаётся балансировать и не потерять равновесие, ведь любовь есть качели. Как сказал Шекспир: «Что есть любовь? Безумье от угара, игра огнём, ведущая к пожару, столб пламени над морем наших слёз...»