Светлана Чураева. Свобода приходит другая

Back in USSR

Когда вырастаешь, начинается обязательная ностальгия по детству — тоска об утерянном рае. Там — в детстве — и солнце ярче, и морковка слаще, и люди все — великаны, в основном — добрые. Там — уверенность, что все кончается хорошо, как в сказке. Наверное, именно поэтому сейчас — когда выросли дети 70-х — постоянно вспоминают брежневский Советский Союз. И вспоминают как сказку, которая, разумеется, — ложь.

СССР повсюду — ретро-канал на кабельном, «Песни о главном», сериалы о Брежневе, документальные изыски, старые фильмы, «Ландыши-ландыши»… Идеализация — это прекрасно: всегда хорошо, когда идеалы известны. Но если идти, свернув голову в прошлое, обязательно врежешься в столб.

Настоящие фильмы о прошлом — большая редкость. Не говоря уж о том, что настоящие российские фильмы — вообще диковина. Несколько лет назад было принято говорить об упадке отечественного кино. Потом — о его возрождении, связанном с эпохой блокбастеров. Хотя истерия вокруг них организована как раз очень по-советски — радость, что мы умеем «не хуже». Выросшие мальчики 70-х с удовольствием рассматривают скроенное ими кино — не отличить от «фирмы». Как мафиози у Кустурицы, которые уверяют, что их поддельный коньяк лучше настоящего. Или — как художник-цыган в последнем фильме Кеосаяна, с гордостью принесший барону черную пачку «Marlboro».

— Это какой цвет?! — орет барон.

— Красный, — уверенно отвечает цыган.

Месяц назад я бы сказала, что вкусовой дальтонизм — повальная эпидемия. Чей разносчик — реклама, и нет от нее спасения. Но организм не обманешь этикеткой — если тебя тошнит там, где положено плакать, значит, коньяк липовый.

И вот вокруг вдруг заплакали люди. Обожравшийся похмельный новогодний народ, запичканный за три дня лучшими киноблюдами своего детства, зарыдал над двумя российскими фильмами — «Остров» Павла Лунгина и «Заяц над бездной» Тиграна Кеосаяна.

ОСТРОВ НАД БЕЗДНОЙ

Про «Остров» много говорят и пишут, его посмотрели все или почти все. А «Заяц над бездной» — это фильм, который увидеть можно было только случайно. Он шел 1 января перед ожидаемой 50—60-летними «Карнавальной ночью-2». «Опять про Брежнева!» — восклицали они и быстро переключались на другие каналы. Сорокалетки отвернулись тоже: они любят говорить о той эпохе, но им неинтересно слушать других. А молодежь колбасилась на дискотеках и горках. Так что из моих знакомых смотрели двое — печальный одинокий мужчина, которому некуда было пойти из дому, и я. «Тут простыл слегка, и вчера не спалось — посмотрел», — так начиналась самая первая фраза об этом кино на одном из интернетовских форумов.

А фильм — мощный. И совершенно неожиданно создает с более прославленным «Островом» очень органичную пару, благо — оба фильма прошли почти одновременно.

Это — фильмы-братья. Две притчи. Одна — про жизнь, другая — про смерть. Одна — грустная, другая — смешная. Плачут и над той, и над другой — потому, что каждый льет слезы о себе. Кому не хватает любви, больше затоскует над «Зайцем». В ком недостаточно веры, зарыдает под «Остров». Ведь первый — о любви, а второй — о вере. Хотя первый — всего лишь сказка, а второй — православная агитка.

Первый — лубок, второй — плакат. Оба — набор предельно доступных символов. Местами — и вовсе по-советски четких штампов. Но символы подобраны и поданы так мастерски, а штампы так по-детски искренне раскрашены, что «Заяц над бездной» поражает достоверностью сказки, а «Остров» — обыденностью чуда.

Привычна фраза «культовое кино», но не было еще у нас производственных фильмов о служителях культа. В этом плане «Остров» — культовое кино. А в первую очередь, это история о том, как раскаяние прожгло в душе человека такую дыру, что сквозь нее засияло Небо.

«Заяц над бездной», подобно восточным шедеврам, выкован на острие иглы, которая — в яйце, яйцо — в утке, а утка, соответственно, — в зайце. Искусно сделанные шкатулки — одна в другой. Причем все шкатулки — музыкальные. Фильм начинается как анекдот про Брежнева, потом оборачивается сказкой про то, как царь цыгана женил, а в конце оказывается и вовсе сном о недостижимой свободе.

Ведь на самом деле, оба фильма — о свободе.

О свободе от суеты и стереотипов — у Кеосаяна. И об освобождении от греха и суетности — у Лунгина.

СВЯЗИ И ПУТЫ

Один из главных диалогов в фильме Кеосаяна происходит над речным обрывом, как положено по теме — над бездной. При этом герои сидят не просто на травке, а на сломанной детской карусели. Той карусели, которая бешено вращает всех нас — по кругу, день за днем. Промелькивают мимо лица школьных, студенческих друзей… Зацветающие вишни, опадающие клены — мимо… Для кеосаяновского Брежнева и цыгана эта карусель сломана — они свободны. В фильме то и дело вспыхивает чудесное словцо «обычай». Звучит мило, но обозначает клетку. В плену обычаев все — от вольного цыганского барона до всемогущего генсека. Пока не рвутся все путы.

Очередной символ — Брежнев садится в корзину воздушного шара, канаты, удерживающие его, падают на землю, и пожилой, замученный «обычаями» мужчина — летит. Куда — все равно. Он летит, как заяц над бездной, смеясь от счастья.

— Почему, когда заяц падает с обрыва, он смеется? — спрашивается в начале фильма.

В конце дается внятный ответ:

— Потому, что свободен.

Заяц падает, но это — полет.

Есть путы, и есть связи. Связи — то, на чем держится от хаоса мир. Они тянут ввысь — к тому Солнцу, которое, по выражению сказочного Брежнева, «не запомнит нас». Путы же сбивают бег и кидают оземь. В фильме «Остров» все путы безжалостно рвутся: сжигаются купленное во время паломничества шелковое одеяло и мягкие сапоги игумена; грубо обрывается привязанность крестьянки к нажитому имуществу, инженера — к родному КБ. Все путы — трусость, глупость, суетность, тщеславие, гордыня — в топку! Остается только связь — Любовь, которая, наверное, и есть Бог.

Сам главный лунгинский герой отец Анатолий весь фильм растянут, распят: его разрывают горизонтальные путы — память о прошлом, и поднимает связь вертикальная — вера.

ГЕРОИ СОВЕТСКОГО СОЮЗА

На успех обычно обречен романтический фильм — тот, где исключительные герои действуют в исключительных обстоятельствах. Проще всего создать таких героев и подобные обстоятельства в фильмах про войну. Поэтому первые постсоветские заметные картины были «военные». На рубеже веков неплохо продавались кассеты «Август 44…», записывался на огромное количество видеомагнитофонов сериал «Таежный роман». Потом пошли придуманные войны — вроде «Дозоров», сильно испорченные стебом. Стеб вообще здорово подгадил отечественному кинематографу, с самого начала 90-х — все ухмылки устаревали еще до выхода на экраны. Далее — бандитские войны с патриотическим душком. Теперь режиссеры опять взялись за войну, ведь снимать про нее легко и приятно. Опять же, мужчина в форме — почти готовый герой.

В фильмах «Остров» и «Заяц над бездной» нет глобальных войн, в том числе и со Злом с большой буквы. Есть повседневность. (Мелькает, правда, ВОВ в первых кадрах «Острова», но он вообще сделан грубее своего идейного собрата.) Нет бравых воинов и роскошных мускулистых торсов. Герои обоих фильмов гораздо более экзотичны. У Кеосаяна — цари и цыгане, у Лунгина — чудотворец и священники. Не комичные попы, как в советских фильмах, а серьезные профессионалы духовного сервиса.

В нынешней атмосфере царепочитания очень диссонирует мягкая кеосаяновская жалость к Царю. «Скачу всем на потеху, — жалуется Брежнев. — Душа у меня заячья». Этот персонаж, конечно, не исторический. Просто по символике нужен был Царь, причем царь современный. Вот и выбран был из советских генсеков наименее монструозный. Богдан Ступка создал образ мощный, прописанный с добротой, без свойственной интеллигенту сатиры. Рядом с ним очень хороши герои Михаила Ефремова и Юрия Стоянова. Стоянов поразил своей игрой наповал: и роль-то не главная, почти без слов, а послевкусие от нее как от хорошего пуркарского.

У Лунгина великолепны все, особенно главная тройка: Петр Мамонов, без которого некому было бы сыграть отцаАнатолия, «игумен» Сухорукова и «завхоз» Дюжева. Наше и их счастье, что Лунгин дал им возможность рассказать эту историю. Но самый сильный в фильме образ — Бога. Того Бога, что выписан на старинных иконах, — печального и милостивого.

МЫ БУДЕМ ПЕТЬ И СМЕЯТЬСЯ КАК ДЕТИ?

Через детство — то, по которому ностальгия, — похоже, и лежит путь к свободе. Для Брежнева детство встает на пути восхитительным воздушным шаром. Дети радостно бегут за машиной стояновского героя: «Сеня — первый секретарь! Сеня — первый секретарь!», проказничают в таборе, цыганенок оценивает королеву Елизавету: «Красивая!». Детьми же заканчивается кеосаяновский фильм. А у Лунгина ребенок в кадре всего один — калека Ванечка, но необходимый и поставленный сознательно — для контраста. И для жалости. Есть еще ребенок взрослый: отец Анатолий получает долгожданное освобождение от давнего греха, когда исцеляет дочь «убитого» моряка Тихона.

Оба фильма сняты по-детски внимательно — не смазаны ни краски, ни звуки. Детство обоих режиссеров — вот чему мы обязаны своими слезами и смехом.

СВОБОДА ПРИХОДИТ ДРУГАЯ

Впавшими в детство режиссерами старательно и талантливо раскрашены несколько чудесных советских штампов, вроде такого: «Все люди — братья». Русский режиссер с армянской фамилией с помощью украинского актера (как в свое время советский режиссер Данелия с актерами Кикабидзе, Мктрчаном и Басилашвили) рассказывают красивую сказку о дружбе и любви народов: молдавские цыгане привозят русскому царю английскую королеву. (Кого же еще? Ведь «Если любить, то — английскую королеву!» — это ли не еще один сказочный штамп?)

Есть у Кеосаяна и злободневность, но не тупая сиюминутная, а смеющаяся на руках у вечности. Непреходящая тема поиска свободы в вине — и намек, и усмешка (или даже — предвиденье!), когда первый секретарь пьет молдавское вино в старинных подвалах, анекдотичный еврей-ученый с улыбкой спрашивает:

— С чего начинать?

— Пожалуй, начнем с пуркарского, — отвечает стояновский герой.

Ах, где то пуркарское? Осталось в лабораториях санэпидемнадзора. И — в СССР.

На острове Лунгина тоже нет наций — и у него все равны, только уже — перед Богом. Лишь в самом начале появляются немцы — настоящие немцы из советского фольклора — фашисты, механическое воплощение зла. И вкладывают пистолет в руку героя. Это именно зло в чистом виде — бессмысленное, безличное, безъязыкое, — гавкающее что-то на своем до сих пор страшно звучащем для русского уха наречии.

Свобода — стирание границ: между народами, между странами. Для кеосаяновского воздушного шара не существует контрольно-пропускных пунктов. И у Лунгина лишь один КПП — смерть.

Свобода полета — вот главное откровение двух фильмов ушедшего 2006 года. До сих пор нас тыкали носом в совершенно другую свободу: в свободу промискуитета, во вседозволенность и бандитский беспредел. В свободу палить из пистолета по всем подряд и обнажаться перед толпой.

Но тоска по настоящей свободе сохранила от дальтонизма: в семи специализированных магазинах мне ответили, что диск с фильмом «Остров» «…был, но уже распродан». Влет уходит с полок не западный боевик, не комедия, не мелодрама — русское кино! И захлебывается от восторга интернетовский люд по поводу «Зайца». Это значит — мы живы. Мы — настоящие! Мы плачем и хохочем над бездной, поднимаясь все выше и выше.

Из архива: март 2007 г.