-18 °С
Облачно
Все новости
Публицистика
8 Мая 2018, 15:14

№4.2018. Кара-Мурза Сергей. Капитализм Запада и его классическая доктрина. Статья

Сергей Георгиевич Кара-Мурза – видный российский политолог и философ – родился в 1939 году. Основная тематика его работ – проблемы современной мировой экономики, взаимоотношения различных экономических систем, философское осмысление истории, методология науки и системный анализ, влияние религии и философии на экономические, исторические и политические процессы. Все мы с детского возраста участвуем в хозяйственной деятельности и постоянно думаем о ней – и непроизвольно, и сознательно. Хозяйство (экономика) – важный «срез» нашей жизни и всего народа. Хозяйство «пропитывает» все наши формы деятельности и почти все человеческие отношения. Первые люди с зачатками языка и разума развивались быстро, инстинкты влияли на общественный порядок человека, а вскоре разум и культура отослали инстинкты на дно сознания. Хотя говорят, что из глубины инстинкты подают свой голос. Так возникли первые институты (точнее, протоинституты) – нормы и запреты. Почти все они были связаны с хозяйственной деятельностью, отношениями и поведением людей в этой сфере. Не трудно видеть, что в хозяйстве сочетаются все элементы культуры – представления о природе и человеке в ней, о собственности и богатстве, о справедливости распределения благ, об организации совместной трудовой деятельности, технологические знания и умения, красота и мерзость. С самого начала люди с детства осваивали нормы хозяйственной деятельности своего племени. С развитием человечества правила и запреты становились все более сложными. Они были важной частью политики и войны, философии и искусства. Этот срез бытия непрерывно действует и ведет людей, оказывая влияние и на разум, чувства и воображение. Это особая сторона мировоззрения.

Капитализм Запада и его классическая доктрина

Все мы с детского возраста участвуем в хозяйственной деятельности и постоянно думаем о ней – и непроизвольно, и сознательно. Хозяйство (экономика) – важный «срез» нашей жизни и всего народа. Хозяйство «пропитывает» все наши формы деятельности и почти все человеческие отношения.
Первые люди с зачатками языка и разума развивались быстро, инстинкты влияли на общественный порядок человека, а вскоре разум и культура отослали инстинкты на дно сознания. Хотя говорят, что из глубины инстинкты подают свой голос. Так возникли первые институты (точнее, протоинституты) – нормы и запреты. Почти все они были связаны с хозяйственной деятельностью, отношениями и поведением людей в этой сфере.
Не трудно видеть, что в хозяйстве сочетаются все элементы культуры – представления о природе и человеке в ней, о собственности и богатстве, о справедливости распределения благ, об организации совместной трудовой деятельности, технологические знания и умения, красота и мерзость.
С самого начала люди с детства осваивали нормы хозяйственной деятельности своего племени. С развитием человечества правила и запреты становились все более сложными. Они были важной частью политики и войны, философии и искусства. Этот срез бытия непрерывно действует и ведет людей, оказывая влияние и на разум, чувства и воображение. Это особая сторона мировоззрения.
Но люди редко задумываются о сфере, а реагируют на частные события. Когда состояние хозяйства благополучное, то это воспринимают как хорошую погоду, когда неурядицы – как непогоду или бурю. Хотя, если задуматься, бури и кризисы возникают в обществе – своем или чужим. И главное, очень часто они возникают из-за того, что слишком большая часть общества не думала о своем народном хозяйстве, не изучала его и не замечала, что оно заболело – по ошибке, по халатности общества, или вызрел нарыв конфликта с общностью диссидентов.
Сейчас мы переживаем смутные времена, и многие наши люди задумались: как развивалось наше хозяйство, как оно было устроено и как ему относилось общество, в чем мы ошиблись и не поняли, что происходит в хозяйстве, что нас ждет впереди и в чем мы должны измениться – или, наоборот, укрепиться. Нам придется учиться и думать.
Начнем распутывать клубок с верхних ниток, первая ниточка нас ведет к факту, который многие отрицают или стараются о нем не говорить. Этот факт в том, что любое народное хозяйство – одна из главных ипостасей национальной культуры. А национальные культуры различны, хотя все они непрерывно обмениваются людьми, идеями, вещами. Поэтому над каждым народом клубится покров из нитей связей хозяйства и людей.
Рассмотрим важную сторону большого учения о хозяйстве, которое создали в Европе в ходе рождения капитализма. Большую роль сыграла Реформация церкви. В Западной Европе она переросла в революцию не только религиозную, но и культурную и социальную. Одним из ее результатов была политическая экономия (обыденно – политэкономия). Это было учение, которое отодвинуло церковь и задало новые рамки отношений людей и их ценностей, хотя самой эффективной платформой была протестантская этика.
Название политэкономия очень понравилось, оно было свежим и необычным, от него веяло наукой и властью. Это учение снискало авторитет нового типа, стало классической политэкономией. Разумеется, в каждой стране существовал свод понятий и норм, которые объясняли явления и процессы в хозяйственной деятельности. Все эти своды и трактаты сложны и различны, но, тем не менее, некоторые назвались политэкономией. Здесь нам не требуется излагать и глубоко изучать национальные учения и своды, для нас нужны ключевые постулаты и основы из учений, которые освещают важные различия картин хозяйства и отношений людей и систем в сфере экономики. А классику полезно знать.
Протестантская этика и «новый человек»
Макс Вебер указал на важный смысл радикального течения – кальвинизма: «Это учение в своей патетической бесчеловечности должно было иметь для поколений, покорившихся его грандиозной последовательности, прежде всего один результат: ощущение неслыханного дотоле внутреннего одиночества отдельного индивида. В решающей для человека эпохи Реформации жизненной проблеме – веч­ном блаженстве – он был обречен одиноко брести своим путем навстречу от века предначертанной ему судьбе» [8, с. 142].
Первый камень в основание того индивидуализма собственника, на которое опиралась политэкономия, заложила Реформация. Вторая опора политэкономии – Научная революция XVI–XVII вв. Из этих корней выросла новая антропологическая модель, которая включает в себя несколько мифов и которая изменялась по мере появления более свежего и убедительного материала для мифотворчества.
Буржуазное общество создавали на концепции человека-атома (ин-дивид – на латыни означает «неделимый», то есть по-гречески а-том). Каждый человек является неделимой целостной частицей человечества, то есть разрываются все человеческие связи, в которые раньше он был включен. Происходит атомизация общества, его разделение на пыль свободных индивидуумов. Заметим, что в традиционном обществе смысл понятия индивид широкой публике даже неизвестен. Здесь человек в принципе не может быть атомом – он «делим» и всегда включен в солидарные структуры (патриархальной семьи, деревенской и церковной общины, трудового коллектива, пусть даже шайки воров).
Превращение человека в атом, обладающий правами и свободами, меняло и идею государства, которое раньше было построено иерархически и обосновывалось, приобре­ло авторитет через божественное откровение. Раньше государство было патерналистским и не классовым, а сословным. Лютер заложил классовое государство, в котором представителем Бога становится не монарх, а класс богатых. Богатые становились носителями власти, направленной против бедных.
История показывает, насколько по-разному эти образы и теории создаются в разных культурах. Историки Западной цивилизации пишут, что кровожадность «естественного» человека была усмирена правом – «война всех против всех» приняла форму конкуренции. Так, движущей силой, соединяющей людей в общество, являлся страх. Родоначальник теории гражданского общества Гоббс вводит такой постулат: «Следует признать, что происхождение многочисленных и продолжительных человеческих сообществ связано... с их взаимным страхом» [2, с. 302.]. То есть, под той мотивацией, какой Адам Смит считал поиск выгоды на рынке, лежит страх быть побежденным в конкуренции. При этом страх должен быть всеобщим. Кроме того, должно существовать равенство в страхе. Гоббс пишет: «Когда же частные граждане, т.е. подданные, требуют свободы, они подразумевают под этим именем не свободу, а господство» [2, с. 367]. Он еще добавил: «Хотя блага этой жизни могут быть увеличены благодаря взаимной помощи, они достигаются гораздо успешнее подавляя других, чем объединяясь с ними».
Этот порядок на несколько веков придал Западу большую силу.
Наука и экономическая мысль
В Европе в начале зарождения современного капитализма стала быстро развиться экономическая мысль – для своего общества. В Новое время, после всех революций, резко усложнились общества, культуры и, в том числе, экономические системы. Возникли профессиональные учения и теории, которые использовали приемы и подходы науки, математику и свой «закрытый» язык. Основная масса населения осваивает логику хозяйства своей страны, своего слоя или сектора, опираясь на здравый смысл, житейский опыт и метод проб и ошибок.
Так экономическая наука стала называться политэкономией.
Здесь стоит сказать, что название политэкономии экономическая наука – условный ярлык. В XVII веке наукой стали называть способ беспристрастного, объективного познания. Политическая основа той картины, которую рисует политэкономия, нагружена идеологией и ценностями господствующих общностей. Именно они определяют, какие трактаты, рассуждения и законы соединяются в систему, которая считается правильной политэкономией. Еретики, недовольные, бедные – вырабатывают свои «катакомбные» политэкономии. Когда они набирают силу, начинается борьба разных систем – иногда посредством гражданской войны, чаще элита идет на небольшие уступки, политэкономия немного подправляется. Эту сторону нашей темы надо учитывать.
Позже Адам Смит превратил политэкономию в науку о законах экономики, согласно представлениям о хозяйстве и политики буржуазии Англии.
Поскольку политэкономия связана с идеологией, неизбежно сокрытие части исходных постулатов и моделей. Действительно, «забвение» тех изначальных постулатов, на которых базируются основные экономические модели, пришло очень быстро.
Сегодня для мыслящего человека необходима демистификация моделей и анализ их истоков. Мы должны пройти к самым основаниям тех утверждений, на которых они базируются и к которым мы привыкаем из-за идеологической обработки в школе и в средствах массовой информации. И окажется, что многие вещи, которые мы воспринимаем как естественные, основываются на наборах аксиом, вовсе не являющихся ни эмпирическими фактами, ни данным свыше откровением. Здесь большое поле для образования.
Известно, что политэкономическая модель А. Смита является слепком с ньютоновской механиcтической картины мироздания. Этот механицизм пронизывал всю политэкономию ХIХ века. Из модели мироздания Ньютона, представившей мир как находящуюся в равновесии машину со всеми ее «сдержками и противовесами», прямо выводились либеральные концепции свобод, прав, разделения властей. «Переводом» этой модели на язык государственного и хозяйственного строительства были, например, Конституция США и политэкономия.
А. Смит сделал каркасом главной модели политэкономии ньютоновскую модель мира как машины. Машиной он представил и сферу производственной и распределительной деятельности. Это было органично воспринято культурой Запада, основанием которой служил механицизм. Как машину рассматривали тогда все, вплоть до человека. Ньютоновская механика была перенесена со всеми ее постулатами и допущениями, только вместо движения масс рассматривалось движение товаров, денег, рабочей силы. Абстракция человека экономического была совершенно аналогична абстракции материальной точки в механике.
Экономика была представлена машиной, действующей по естественным, объективным законам (само введение понятия объективного закона стало новым явлением, раньше доминировало понятие о гармонии мира). Утверждалось, что отношения в экономике просты и могут быть выражены на языке математики и что вообще эта машина проста и легко познается. С самого начала политэкономия, исследующая и обосновывающая «естественные законы» рыночной экономики, получала мощную идеологическую поддержку от естественных наук. Сама политэкономия формировалась под сильным влиянием механицизма.
Вслед за Ньютоном А. Смит должен был даже ввести в модель некоторую потустороннюю силу, которая бы приводила ее в равновесие (поскольку сама по себе рыночная экономика равновесие явно не соблюдала). Это – «невидимая рука рынка», аналог Бога-часовщика. Само выражение «невидимая рука» использовалось в механике ньютонианцами с начала XVIII в. для объяснения движения под воздействием гравитации (сейчас предпочитают говорить о «магии рынка»). Политэкономия, собственно говоря, претендовала быть наукой о приведении в равновесие всех подсистем, взаимодействующих с ядром мирового хозяйства и гражданским обществом Локка – так, чтобы эта система функционировала как равновесная.
На деле же вся политэкономия, тщательно обходила очевидные источники неравновесности и возможности возвращения системы в состояние равновесия. Влияние механистического мировоззрения ощущалось даже в период империализма, когда мировая хозяйственная система совершенно очевидно пришла в неравновесное состояние.
В этом превращении элементарной частицы группы (из человека общинного в свободного индивида) и состоит сущность либерализма. Индивид (атом) в мировоззренческом плане есть сущность механистическая, в хозяйственной сфере он – аналог «материальной точки» в механике.
Трансформация Запада
Возникновение и развитие капитализма произвели тектонические изменения в народном хозяйстве в Западной Европе, а затем в колониях и во все странах, которые старались сохраниться в ходе экспансии Запада. Эти страны были вынуждены создавать собственную тяжелую промышленность, свои армию и флот, изучать и западные институты, учреждения – на своей культурной почве. Государствам, купцам и образованным сословиям надо было иметь представления о хозяйстве стран, с которыми были отношения. Во время потрясений и сдвигов в нарождающимся капитализме соседям было необходимо понимать новые приемы механизмы и торговли и передвижений товаров и денег. Эти процессы надо было «видеть и чувствовать», изучать признаки и следы этих процессов, цели и последствия их действий.
Макс Вебер пишет: «Чем больше космос современного капиталистического хозяйства следовал своим имманентным закономерностям, тем невозможнее оказывалась какая бы то ни было мыслимая связь с этикой религиозного братства. И она становилась все более невозможной, чем рациональнее и тем самым без­личнее становился мир капиталистического хозяйства» [1, с. 315].
Это означало кардинальную пересборку общностей – народы, соединенные «этикой религиозного братства» и взаимными обязательствами сословных общин, демонтировались, а из свободных индивидов (граждан) собирались нации. В этом превращении элементарной частицы этноса (из человека общинного в свободного индивида) и состоит сущность либерализма.
Когда человек ведет хозяйственную деятельность, на него воздействуют практически все силы созидания народа – от языка и религии до системы мер и весов. О. Шпенглер утверждал даже: «Всякая экономическая жизнь есть выражение душевной жизни». Но в душевной жизни и коренятся особенности разных народов, а материальный мир («вещи») есть лишь воплощение этих культурных особенностей.
Поэтому хозяйство, в котором преломляются эти силы, само является мощным механизмом выработки национального самосознания и скрепления людей этими связями. Даже волны экономической глобализации – и колониальной экспансии Запада, и стандартизирующего наступления капиталистического производства и рынка, и нынешних информационных технологий – не могут преодолеть взаимовлияния хозяйства и национальной культуры.
Что касается не западных стран, то для них модели Запада были настолько далеки от реальности, что Маркс даже сделал попытку выделить особую, туманно определенную формацию, которую назвал «азиатским способом производства». Эта попытка оказалась малопродуктивной и, по сути, была предана забвению. Здесь же нас интересуют не абстрактные «общечеловеческие» экономические формации, а именно специфическое для нашего народа взаимодействие хозяйства с культурой.
А вот востоковед А.Н. Ланьков пишет о Корее: «Конфуцианство воспринимало государство как одну большую семью. Вмешательство государства в самые разные стороны жизни общества считается в Корее благом – хотя образованные корейцы прекрасно знакомы с европейскими воззрениями на государство и гражданское общество. В докладе о южнокорейской экономике, подготовленном по заказу Всемирного банка, говорится: “Озадачивающим парадоксом является то, что корейская экономика в очень большой степени зависит от многочисленных предприятий, формально частных, но работающих под прямым и высокоцентрализованным правительственным руководством”. Другой американский экономист пишет: “Корея представляет из себя командную экономику, в которой многие из действий отдельного бизнесмена предпринимаются под влиянием государства, если не по его прямому указанию”» [3].
И это – под крышей капитализма США!
Но для нас здесь важнее отметить, что становление современного капитализма сыграло исключительно важную роль в развитии Западной Европы – оно дало толчок и к развитию своего специфического уклада, а их нации в Новое и Новейшее время являлись и являются для народов Росси «значимыми иными».
Cпецифика того капитализма, который сложился в англо-саксонской культуре, признается и сегодня. Английский историк и социолог З. Бауман пишет: «Новый индустриальный порядок, так же как и концептуальные построения, предполагавшие возможность возникновения в будущем индустриального общества, были рождены в Англии; именно Англия, в отличие от своих европейских соседей, разоряла свое крестьянство, а вместе с ним разрушала и “естественную” связь между землей, человеческими усилиями и богатством. Людей, обрабатывающих землю, сначала необходимо упразднить, чтобы затем их можно было рассматривать как носителей готовой к использованию “рабочей силы”, а саму эту силу – по праву считать потенциальным источником богатства» [4].
При этом страсть к наживе вовсе не является необходимым условием эффективного хозяйства – общества, где хозяйственные ресурсы соединяются не только через куплю-продажу, могут быть экономически вполне эффективными. Более того, порой их хозяйство рушится именно вследствие внедрения «духа наживы». Мотив наживы, присущий капиталистическому рынку, отсутствует при иных типах распределения материальных ценностей – прямом обмене ради поддержания социальных связей по принципу взаимности, уравнительном перераспределении, дарении и др.
Работы экономических антропологов показали, что своеобразие присуще всем национальным хозяйствам, даже у тех народов, которые освоили многие принципы рыночной экономики. Придание страсти к наживе вненационального, универсального характера есть чисто идеологический прием. Историк становления рыночной экономики Запада Карл Поланьи уже в главном своем труде «Великая трансформация» (1944) противопоставил экономику капитализма хозяйству примитивных народов.
К. Поланьи, описывая процесс становления капитализма в Западной Европе, отмечал, что речь шла о «всенародной стройке», что главные идеи нового порядка были приняты народом. Он писал: «Слепая вера в стихийный процесс овладела сознанием масс, а самые “просвещенные” с фанатизмом религиозных сектантов занялись неограниченным и нерегулируемым реформированием общества. Влияние этих процессов на жизнь народов было столь ужасным, что не поддается никакому описанию. В сущности, человеческое общество могло погибнуть, если бы предупредительные контрмеры не ослабили действия этого саморазрушающегося механизма» (цит. по [5, с. 314]).
Эти предупредительные контрмеры предприняли и государство, и вызревавшее гражданское общество, и экономическая наука с английской политэкономией. Слепая вера в стихийный процесс была преобразована в принятые институты, легитимированные авторитетными учениями и теориями. Протестантская этика и гражданская культура также ограничивали частных предпринимателей.
Английский историк и философ Т. Карлейль писал (1843): «Поистине, с нашим евангелием маммоны мы пришли к странным выводам! Мы говорим об обществе и всё же проводим повсюду полнейшее разделение и обособление. Наша жизнь состоит не во взаимной поддержке, а, напротив, во взаимной вражде, выраженной в известных законах войны, именуемой “разумной конкуренцией” и т.п. Мы совершенно забыли, что чистоган не составляет единственной связи между человеком и человеком. “Мои голодающие рабочие?” – говорит богатый фабрикант. – “Разве я не нанял их на рынке, как это и полагается? Разве я не уплатил им до последней копейки договорной платы? Что же мне с ними еще делать?” Да, культ маммоны воистину печальная вера» (цит. по [6]).
Система хозяйственных связей, соединяющих в этнос людей, проникнутых «духом капитализма», настолько отличается от систем других народов, что на обыденном уровне западный «экономический человек» часто бывает уверен, что вне капитализма вообще хозяйства нет. Для такого человек за рамками западных ареалов есть какая-то странная суета, но хозяйством ее назвать никак нельзя.
Политэкономия марксизма, которая сложилась в середине ХIХ веке, развивая политэкономию Адама Смита и Риккардо, была создана на материале специфического национального хозяйства Англии, даже не на материале более широкой системы рыночной экономики Запада. В отношении капиталистической Германии модель Маркса годилась с большими натяжками, а в отношении советской России ее описание и предсказания были совершенно ошибочными.
О. Шпенглер подчеркнул специфику культурных корней английского капитализма: «Английская хозяйственная жизнь фактически тождественна с торговлей, с торговлей постольку, поскольку она представляет культивированную форму разбоя. Согласно этому инстинкту все превращается в добычу, в товар, на котором богатеют… Властное слово “свободная торговля” относится к хозяйственной системе викингов. Прусским и, следовательно, социалистическим лозунгом могло бы быть государственное регулирование товарообмена. Этим торговля во всем народном хозяйстве получает служебную роль вместо господствующей. Становится понятен Адам Смит с его ненавистью к государству и к “коварным животным, которые именуются государственными людьми”. В самом деле на истинного торговца они действуют, как полицейский на взломщика или военное судно на корабль корсаров» [7, с. 78-80].
Надо учесть, что английская политэкономия и ее модели отсекают большую часть реальности не только от таких систем, как общества, народа, культуры и т. д. Очевидно, что и образ народного хозяйства, и само хозяйство при этом деформируется, поскольку даже в самой радикальной рыночной экономике существуют многие хозяйственные уклады, без которых не может и общество. Например, классическая политэкономия, которая «рассматривает людей только как капиталиста или рабочего» отбрасывала такую хозяйственную сферу Британии и США, как работорговля и производство хлопка силами рабов. В коротком американском обзоре сказано: «К 1815 году внутренняя работорговля стала основным видом экономической деятельности в Соединенных Штатах; это продолжалось до 1860-х годов».
Отметим очевидную вещь, которая замечательным образом была стерта в общественном сознании с помощью идеологии: рыночная экономия не является чем-то естественным и универсальным. Напротив, естественным (натуральным) всегда считалось именно нерыночное хозяйство, хозяйство ради удовлетворения потребностей – потому-то оно и обозначается понятием натуральное хозяйство.
Рыночная экономика – недавняя социальная конструкция, возникшая как глубокая мутация в очень специфической культуре. Как возникло само понятие рыночная экономика? Ведь рынок продуктов возник вместе с первым разделением труда и существует сегодня в даже примитивных обществах. Рыночная экономика возникла, когда в товар превратились вещи, которые для традиционного мышления никак не могли быть товаром: деньги, земля и человек (рабочая сила). Это – глубокий переворот в типе рациональности, в метафизике и даже религии, а отнюдь не только экономике.
Капитализм, антропология и социальный строй
Кредо английских экономистов было свободный работник и свободный рынок. Поэтому это философское и политическое движение буржуазии называлось либерализм (от лат. liberalis — «свободный»). Название возникло в 1720-х годах в ходе требований частных предпринимателей работорговли освободить их от контроля. Успех работорговли был доказательством того, что государственное регулирование надо отменять. Так появился термин «laissez faire, laissez passer», т.е., «позвольте делать, позвольте идти своим ходом».
Потом экономисты стали добиваться принципа laissez-faire и для других рынков. Позже, в приличном буржуазном обществе стало не принято вспоминать, что именно работорговля стала первым примером свободного рынка и что капитализм тесно связан с торговлей людьми. Но иногда иной автор вставит: «Как ни парадоксально, отцы-основатели laissez-faire видели в работорговле подтверждение значимости свободы» [8].
Сгон крестьян с общинных земель требовал времени, и свободной рабочей силы пролетариев было недостаточно. Корабли Голландии, Британии и Португалии стали нападать на побережья южных морей, захватывать земли и пригодных для работ людей в рабство. Это быстро стало огромным экономическим промыслом. Локк разработал презумпцию естественного права цивилизованного государства («гражданского общества») вести войну с варварской страной (против тех, кто «не обладает разумом»), захватывать ее территорию, экспроприировать достояние (в уплату за военные расходы) и обращать в рабство ее жителей. Так были легитимированы рабовладение и работорговля в ХVI–ХIХ веках.
За XVIII век, за 1701–1810 гг., в Америку было продано 6,2 млн. африканцев и за 1811–1870 гг. европейцы завезли в Америку и продали из Африки еще 1,9 млн.
Далее, ученый и философ Дж. Локк разработал концепцию гражданского общества. Суть ее в том, что люди западной цивилизации делятся на две категории – на собственников (пропьетариев) и пролетариев (тех, кто не имеет ничего, кроме своего потомства – prole). В этой модели пролетарии живут в состоянии, близком к пpиpодному, а собственники объединяются в гpажданское общество – Республику собственников. По словам Локка, «главная и основная цель, ради которой люди объединяются в республики и подчиняются правительствам – сохранение их собственности».
Гражданское общество уравновешено войной с неимущими. Читаем в фундаментальной многотомной «Истории идеологии», по которой учатся в западных университетах: «Гражданские войны и революции присущи либерализму так же, как наемный труд и зарплата – собственности и капиталу. Демократическое государство – исчерпывающая формула для народа собственников, постоянно охваченного страхом перед экспроприацией. Начиная с революции 1848 г. устанавливается правительство страха: те, кто не имеет ничего, кроме себя самих, как говорил Локк, не имеют представительства в демократии. Поэтому гражданская война является условием существования либеральной демократии. Через войну утверждается власть государства так же, как «народ» утверждается через революцию, а политическое право – собственностью. Поэтому такая демократия означает, что существует угрожающая “народу” масса рабочих, которым нечего терять, но которые могут завоевать все. Таким образом, эта демократия есть ничто иное как холодная гражданская война, ведущаяся государством» [9, с. 523].
Локк доработал и развил теорию собственности (теорию трудовой стоимости), которая легитимировала приватизацию общинных земель и колониальные захваты земли местного населения.
Теоретическое знание экономической науки в период колонизации территории будущих США было востребовано не только элитарными группами вдохновителей и организаторов этого предприятия, но и массовым сознанием протестантов-переселенцев. Им требовалась теория, которая доказала бы их право на присвоение возделываемых земель индейских племен с использованием военной силы (вплоть до геноцида). Это была совершенно новая задача (например, французские колонизаторы захватывали невозделанные охотничьи угодья и пастбища индейцев, опираясь на принцип римского права res nullius (принцип «пустой вещи»). Он гласил, что невозделанная земля есть «пустая вещь» и переходит в собственность государства, которое передает ее тому, кто готов ее использовать.
Создать стройную теорию собственности, дающей «естественное» право на сгон индейцев, поручили философу Локку. Он взял за основу трудовую теорию собственности, разработанную У. Петти в Ирландии, и дополнил ее таким новшеством: труд, вложенный в землю, определяется ценой участка на рынке. Земля у индейцев не продавалась, а давалась бесплатно, дарилась или обменивалась на ценности, «в тысячу раз меньшие, чем в Англии». Это значит, что индейцы в нее не вкладывали труда и не улучшали ее. Следовательно, англичане хозяйничают лучше, ибо они «улучшают» землю. Так возникло новое право собственности: земля принадлежит не тому, кто ее обрабатывает, а тому, кто ее изменяет (трудится и увеличивает ее стоимость) [10, с. 118-121].
Таким образом, в политэкономии труд оценивается не натуральными индикаторами, а величиной суммы денег, которую на рынке дают за этот труд. Так была создана трудовая теория стоимости.
В Докладе Всемирного экономического форума в Давосе 1994 года «The World Competitiveness Report. 1994» было сказано, что в тот момент в промышленно развитых странах было занято 350 млн. человек со средней зарплатой 18 долл. в час. В то же время Китай, бывший СССР, Индия и Мексика имели потенциал рабочей силы сходной квалификации в размере 1200 млн. человек при средней цене ниже 2 долл. (а во многих регионах ниже 1 долл.) в час. Открыть рынок труда для этой рабочей силы в соответствии с провозглашенными принципами либерализма означало бы экономию 6 млрд. долл. в час! Иными словами, экономика «развитых стран» при действительно свободном рынке являлась бы абсолютно неконкурентоспособной.
В начале ХХ в. Россия (СССР) смогла вырваться из периферийного капитализма, добился суверенитета, провел индустриализацию, создал науку мирового класса, довел быт населения до современных стандартов. В конце ХХ в. у нас произошел срыв, мы не успели освоить важные проблемы и системы. За СССР и с его помощью вышел на арену Китай, пробивается ряд других больших стран. Они изучают наши ошибки и все больше людей понимают, что свое хозяйство надо строить на основе своей культуры.
Ф. Бродель писал: «Капитализм является порождением неравенства в мире; для развития ему необходимо содействие международной экономики... Капитализм вовсе не мог бы развиваться без услужливой помощи чужого труда» [11]. Ф. Бродель сделал этот вывод после подсчета притока ресурсов из колоний в Англию: слово «развиваться» равноценно понятию «существовать». То есть, «услужливая помощь чужого труда» есть условие выживания капитализма. В промежутке между1750-м и 1800-м годами Англия только из Индии извлекала ежегодно доход в 2 млн. ф. ст., в то время как все инвестиции в Англии оценивались в 6 млн ф. ст., и в 1820 г. 19 млн ф. ст. [12]. Таким образом, если учесть доход от всех обширных колоний Англии, то выйдет, что за их счет делались и практически все инвестиции, и поддерживался уровень жизни англичан, включая образование, культуру, науку, спорт и т. д.
Имитировать политэкономию Запада – ошибка.
Расизм западного капитализма
Влияние расизма и рабовладельчества на формирование европейских народов Нового времени – большая тема. Дело в том, что это представление о людях – не следствие невежества какой-то маргинальной социальной группы, а элемент центральной мировоззренческой основы Запада. Ведь даже Иммануил Кант писал, что «у африканских негров по природе отсутствуют чувства, за исключением самых незначительных» и что фундаментальное различие между людьми белой и черной расы «похоже, гораздо больше касается их ментальных способностей, чем цвета кожи».
Латентный бессознательный расизм активизируется при любом обострении отношений с незападными народами. В массовое сознание американского общества вера в прирожденные злодейские качества некоторых народов внедряется очень легко. Этот расизм – часть «магического» сознания современных западных наций. Логика против него бессильны.
А. Смит, сравнивая эффективность государственных компаний и частных, писал о Королевской африканской компании: «В 1732 г. после многолетних убытков в торговле по ввозу негров в Вест-Индию она, наконец, решила совсем от этой торговли отказаться, продавать частным торговцам Америки негров, приобретаемых на берегу, и устроить торговлю с внутренними частями Африки для вывоза золотого песка, слоновой кости, красящих веществ и т. п. Но ее успех в этой более ограниченной торговле был не больше, чем в прежней, более обширной. Дела компании продолжали постепенно приходить в упадок, пока, наконец, она не оказалась полным банкротом и не была распущена парламентским актом, а ее укрепления и гарнизоны были переданы теперешней привилегированной компании купцов, торгующих с Африкой…
Первым торговым предприятием, которым занялась компания [Южноокеанская компания], было снабжение испанской Вест-Индии неграми, предоставленное ей в исключительную монополию» [13].
Но и в зрелом капитализме в народном хозяйстве западных стран большую роль играло рабство. Вот данные за 1803 г.: В 1790 г. в английской Вест-Индии на 1 свободного работника-негра приходилось 10 рабов, во французской – 14, в голландской – 23. Маркс пишет в «Капитале»: «Ливерпуль вырос на торговле рабами. Последняя является его методом первоначального накопления… В 1730 г. Ливерпуль использовал для торговли рабами 15 кораблей, в 1751 г. – 53 корабля, в 1760 г. – 74, в 1770 г. – 96 и в 1792 г. – 132 корабля. Хлопчатобумажная промышленность, введя в Англии рабство детей, в то же время дала толчок к превращению рабского хозяйства Соединенных Штатов, раньше более или менее патриархального, в коммерческую систему эксплуатации. Вообще для скрытого рабства наемных рабочих в Европе нужно было в качестве фундамента рабство sans phrase [без оговорок] в Новом свете» [14, с. 769].
Становление капитализма на Западе не было медленным «естественным» процессом. Это был результат череды огромных революций, в ходе которых возникло уникальное сочетание обстоятельств, позволившее распространить на Западную Европу экономический уклад.
Политэкономия Адама Смита и бедность
Для жизнеустройства и народного хозяйства важным качеством является тип бедности. Конкретная политэкономия, которая задает обществу нормы и этику, а значит и доминирующие институты и социальную систему.
Отношение к бедности определяется, прежде всего, по состоянию части общества которая имеет относительно низкий доступ к основным благам, по меркам этого общества. Имеется в виду тот порог в уровне доступа к благам, ниже которого бедные и зажиточная части образуют по потреблению благ и типу жизни два разных мира (в Англии периода раннего капитализма говорили о двух разных расах – «расе бедных» и «расе богатых»).
В политику понятие бедности вошло в развитой форме в Древнем Риме. Контроль за массой городской бедноты («пауперов») был одной из важных задач власти. Возникновение этой социальной группы происходило в процессе разрушения общины. Это было кардинальное изменение – смена экономической формации.
Во-первых, община помогала своим членам не впасть в бедность, и в то же время не позволяла человеку опуститься. Во-вторых, уравнительный уклад общины не порождал в человеке разрушительного самосознания бедняка. В процессе обеднения возникает порог (или разрыв непрерывности), когда низкий уровень потребление материальных благ соединяется с духовной травмой.
Непритязательная жизнь в сельской общине и бедность в трущобах большого города – разные образы жизни. В городе зрелище образа жизни богатой части как целого социального класса порождало неутоленные потребности и ощущение своей отверженности. Возникновение такой бедности – процесс во многом духовный (поэтому слово «пауперизация» вошло в лексикон теоретиков капиталистической экономики, уже начиная с Адама Смита). Здесь бедность приобретает новое качество, смысл которого выражается западным термином, и при переводе на русский язык надо. Бедность (poverty – англ.) в городской трущобе на Западе для многих быстро превращается в ничтожество (misery – англ.).
Ничтожество – это постоянное и тупое желание выбраться из ямы, и в то же время неспособность напрячься, это деградация твоей культуры, воли и морали. Вырваться из этого состояния ничтожества можно только совершив скачок «вниз» – в антиобщество трущобы, в иной порядок и иной закон, чаще всего в преступный мир. Переход людей через барьер, отделяющий бедность от ничтожества – важное и для нас малознакомое явление.
Как писал Ф. Бродель, «эта буржуазная жестокость безмерно усилится в конце ХVI в. и еще более в ХVII в.». Он приводит такую запись о порядках в европейских городах: «В ХVI в. чужака-нищего лечат или кормят перед тем, как выгнать. В начале ХVII в. ему обривают голову. Позднее его бьют кнутом, а в конце века последним словом подавления стала ссылка его в каторжные работы» [15, с. 92.].
Бедность – социальный продукт именно классового общества с развитыми отношениями собственности и рынка. Таким было общество рабовладельческое, а потом капиталистическое. В сословном обществе люди включены в разного рода общины, и бедность здесь носит совсем иной характер, она обычно предстает в качестве общего бедствия, с которым и бороться надо сообща. Ведущие мыслители-экономисты либерального направления (А. Смит, Т. Мальтус, Д. Риккардо) считали, что бедность – неизбежное следствие превращения традиционного общества в буржуазное. Действительно, протестантская Реформация породила новое, неизвестное в традиционном обществе отношение к бедности как признаку отверженности («бедные неугодны Богу» – в отличие от православного взгляда «бедные близки к Господу»).
Мальтус, который был заведующим пеpвой в миpе кафедpы политэкономии и одним из наиболее читаемых авторов в викторианской Англии, представил человеческое общество как арену борьбы за существование, в которой слабые должны погибнуть. Он писал, что его задачей было убедить «каждого человека из менее пpивилегиpованных классов общества пеpеносить с максимальным теpпением тяготы, котоpые ему досталось нести в жизни, меньше pаздpажаться и меньше быть недовольным пpавительством и пpивилегиpованными классами общества из-за своей бедности,.. больше любить миp и поpядок, не склоняться к насильственным действиям в голодные вpемена и никогда не попадать под влияние подстpекающих публикаций» [16].
Политэкономия, заложенная в основу либеpального поpядка, была тоталитаpной в том смысле, что, пpиписывая бедности и стpаданиям тpудящихся хаpактеp закона пpиpоды, «запpещала» боpьбу pабочих за улучшение своего положения. Таков закон: на рынке господствует свобода контракта: каждый волен продать или купить. На рынке труда рабочий может продать свою силу на время, а покупатель (предприниматель) может купить или не купить товар – справедливость для обеих сторон. В действительности, Мальтус обpащался к буpжуазии, «менее пpивилегиpованные» классы не читали книг Мальтуса. Он убеждал буpжуазию в пpавомеpности существующего социального поpядка и жестокостей pепpессивной системы.
Таким образом, порождаемое рыночной экономикой неравенство и страдание взялась объяснять философия (Мальтус), хотя в необходимой уже форме научной и даже математизированной теории. С первых этапов становления современного Запада его социальная философия столкнулась с проблемой права на жизнь.
Отцы политэкономии говорили о «расе рабочих», и считали, что первая задача рынка – через зарплату регулировать численность этой расы. Все теории рынка были предельно жестоки: рынок должен был убивать лишних, как бездушный механизм. Это ясно сказал Мальтус: «Человек, пришедший в занятый уже мир, если общество не в состоянии воспользоваться его трудом, не имеет ни малейшего права требовать какого бы то ни было пропитания, и в действительности он лишний на земле. Природа повелевает ему удалиться, и не замедлит сама привести в исполнение свой приговор».
Таким образом, право на жизнь дает только платежеспособность. Оно не входит в число естественных прав, что бы ни говорили «мягкие» либералы.
Это отражено в «структурах повседневности» Ф. Броделя. Возьмем фрагмент о том, как в первой волны капитализма возникла огромная масса бедняков в ходе «раскрестьянивания» и непрерывных войн: «Проблемой было лишить бедняков возможности причинить вред. В Париже больных и инвалидов всегда помещали в госпитали, здоровых же использовали на тяжелых и изнурительных работах по бесконечной очистке городских рвов и канав, притом скованными по двое. В Англии в конце правления Елизаветы появляются “законы о бедных” (poor laws), фактически – законы против бедных. Мало-помалу по всему Западу умножается число домов для бедняков и нежелательных лиц, где помещенный туда человек осужден на принудительный труд – в работных домах (workhouses), как и в немецких “воспитательных домах” (Zuchthauser) или во французских “смирительных домах” (maisons de force), вроде, например, того комплекса полутюрем, который объединила под своим управлением администрация парижского Большого госпиталя, основанного в 1656 г. Это “великое заточение” бедняков, душевнобольных, правонарушителей, сыновей, которых их родители таким способом помещают под надзор, – один из психологических аспектов общества XVII в., общества благоразумного, но беспощадного в своем благоразумии» [15, с. 89].
Установление рыночной экономики впервые в истории породило государство, которое сознательно сделало голод средством политического господства. К. Поляньи в своей книге «Великая трансформация» об истории возникновения рыночной экономики отмечает, что когда в Англии в ХVIII в. готовились новые Законы о бедных, философ и политик лорд Таунсенд писал: «Голод приручит самого свирепого зверя, обучит самых порочных людей хорошим манерам и послушанию. Вообще, только голод может уязвить бедных так, чтобы заставить их работать. Законы установили, что надо заставлять их работать. Но закон, устанавливаемый силой, вызывает беспорядки и насилие. В то время как сила порождает злую волю и никогда не побуждает к хорошему или приемлемому услужению, голод – это не только средство мирного, неслышного и непрерывного давления, но также и самый естественный побудитель к труду и старательности. Раба следует заставлять работать силой, но свободного человека надо предоставлять его собственному решению» (см. [17]).
Таким образом, бедность в буржуазном обществе вызвана не недостатком материальных благ, она – целенаправленно и рационально созданный социальный механизм.
А о нашем капитализме поговорим позже.
Литература
1. Вебер М. Протестантская этика и дух капитализма // М. Вебер. Избранные произведения. М. : Прогресс. 1990.
2. Гоббс Т. Избранные соч. М., 1964. Т. 1.
3. Ланьков А.Н. Конфуцианские традиции и ментальность современного южнокорейского горожанина // Восток, 1996, № 1.
4. Бауман З. Возвышение и упадок труда // СОЦИС. 2004, № 5.
5. Рязанов В.Т. Экономическое развитие России. XIX-XX вв. СПб.: Наука. 1998.
6. Энгельс Ф. Положение Англии. Соч., т. 1., с. 580.
7. Шпенглер О. Пруссачество и социализм. М.: Праксис. 2002.
8. Соломонова И. Свобода – это рабство. За что экономисты полюбили торговлю людьми / https://republic.ru/posts/70380, 5 июля 2016.
9. Historia de la ideología (Eds. F. Chatelet, G. Mairet). 3 Vol. Madrid: Acal. 1989.
10. Wood E.M. El Imperio del Capital. Barcelona: El viejo topo. 2003.
11. Бродель Ф. Динамика капитализма. Смоленск: Полиграмма, 1993. С. 97–98.
12. Бродель Ф. Время мира. Материальная цивилизация, экономика и капитализм. ХV–ХVIII вв. Т. 3. М. : Прогресс, 1992.
13. Смит А. Исследование о природе и причинах богатства народов. Книга V. Глава I. О доходах государя или государства. М. : Соцэкгиз, 1962.
14. Маркс К. Капитал. Т. 1 // Маркс К., Энгельс Ф. Соч., 2-е изд., т. 23.
15. Бродель Ф. Структуры повседневности. Материальная цивилизация, экономика и капитализм. ХV–ХVIII вв. Т. 1. М. : Прогресс, 1986.
16. Castrodeza C. Teoria Historica de la Seleccion Natural. Madrid, Alhambra. 1988, p. 193.
17. Поланьи К. Великая трансформация: Политические и экономические истоки нашего времени. СПб. : Алетейя, 2002.