Аркадий Бухов. Перед жизнью

Аркадий Бухов (1889–1937). Выходец из семьи уфимского железнодорожного служащего, в двадцать восемь он лет возглавил самый популярный в дореволюционной России сатирический журнал «Сатирикон», в котором печатался цвет творческой интеллигенции: Гумилев, Алексей Толстой, Грин, Мандельштам, Маяковский и другие. После февральской революции «король смеха», как называли Аркадия Аверченко, переключился на новый проект, уступив «Сатирикон» своему верному другу и помощнику Бухову, уже известному тогда писателю-фельетонисту. Руководил Аркадий Сергеевич всего один год, в 1918-м, после карикатуры на Карла Маркса, большевики закрыли журнал.

В 1920 году Аркадий Бухов становится издателем русской газеты в Литве «Эхо», где публиковались Бунин, Куприн, Саша Черный, Аверченко, Северянин, Тэффи, Немирович-Данченко и др. Переписка двух Аркадиев – жившего в Праге Аверченко и Бухова – свидетельствует о большой дружбе.

В 1927-м Бухов вернулся на родину, работал в журнале «Крокодил», других советских изданиях. В 1937 году был обвинен в шпионаже и расстрелян. Реабилитирован в 1956-м.

По признанию Горького, фельетоны Бухова помогали забыть ему острую зубную боль. Однако Аркадий Сергеевич известен не только как сатирик, но и как поэт и мастер проникновенно-психологических рассказов.

Для настоящего успеха мало иметь талант, надо еще и жить в столице. Географический путь молодого Бухова подтверждает эту мудрость. Родившись в Уфе, гимназию он заканчивал в Казани, а университет – в Петербурге. Сегодня на сайте Администрации Уфы Аркадий Бухов находится в списке выдающихся земляков, однако об уфимском периоде жизни писателя почти ничего не известно.

На мой взгляд, чтобы оценить талант нашего земляка, достаточно прочесть рассказ «Перед жизнью».

Сергей Орлов

Я был виноват только в том, что мне было двенадцать лет. Это обстоятельство, конечно, происходило не по моей вине, но терпеть приходилось жестоко.

Утром, часов с девяти, я долго ходил около ее дачи и только после шести-семи прогулок решался сесть на крыльцо и ждать, пока не выйдет сама Ксения Михайловна.

Выходила она к одиннадцати. В розовом или голубом капоте, и так от нее всегда хорошо пахло духами, что сразу становилось стыдно и за помятую гимназическую фуражонку, и за плохо замазанную чернилами дыру на левом сапоге.

– А, Сережа... Ты здесь уж... Ну, заходи сюда... Здравствуй...

– Здрасте, Ксения Михайловна...

– Иди, иди... Пил чай?

– Пил. Сегодня у нас ватрушка.

– А со мной не хочешь выпить?

– Н-нет... Спасибо, – робко посматривал я на приготовленный на террасе утренний завтрак с массой цинично-вкусных вещей, – не хочу...

– Ну, так посиди... Это что у тебя в руках – цветы?

– Да, так, ходил утром... В поле был...

– Ты мне, что ли, принес? Да?

– Да нет, я так... Собирал. В поле был. Утром сегодня...

– А я думала, мне...

Не понимала она, что ли... То ли у меня такой скрытный вид был...

– Если хотите... Я бы с удовольствием...

– Ну, давай, давай, Сережа... В вазу их сейчас поставим... Ну-ка, садись здесь и скажи, чем тебя можно угостить... Хочешь торта?

– Нет, нет... Спасибо...

Не ел и не пил я добросовестно. А вдруг она подумает, что и цветы я собираю, и с утра дожидаюсь ее только для того, чтобы поесть сладкого. Нет. Разве уж слишком дрогнет сердце, когда вплотную подкатится блюдечко с холодной земляникой, обсыпанной сахаром...

А какая она красивая была! Лицо бледное-бледное, волосы густые, голос ласковый. Двадцать шесть лет человеку, у самой деньги в ридикюле, все ее и в лодку и в гости приглашают, а сидит со мной, как с равным, разговаривает. Раз даже зацепил за ложечку, разлил стакан на скатерть, на глазах слезы навернулись, а она только смеется.

– Ты что сегодня делать будешь?

– Я сейчас пойду, Ксения Михайловна...

– Да я не к тому... Ты всегда приходи, я рада... Вечером поедем кататься, и ты приходи...

– Не взяли меня вчера...

– А сегодня возьмем... Я тебя сама захвачу...

Уходил я от Ксении Михайловны такой, как будто у меня вся душа пропахла ее духами. И странно было самому, что через полчаса я играл в бабки…

*  *  *

Растрогал я Ксению Михайловну тем, что целый день шлялся по болотам, удирал от ужей, а к вечеру принес ей целую охапку болотных снежных лилий.

– Вчера говорили, что любите, – конфузливо оправдался я, – извините, только стебельки поломал...

На террасе у нее было много народа. По-видимому, цветы ей понравились, и она совершила совершенно необдуманный поступок.

– Ну, брат, и молодчина ты... Это вот кавалер. Иди сюда... – И, прежде чем я успел опомниться, она сама шагнула ко мне и звонко поцеловала меня в губы.

Я что-то хотел сделать, что-то сказать, но стало сразу жарко, щеки загорелись, все завертелось в глазах, и, не помня себя, я убежал с террасы.

Добежал до леса, зарылся около какого-то дерева в траву и все еще не мог поднять глаз...

Первое, что я сделал, когда пришел в себя, – вынул источенный перочинный нож и стал вырезать на коре милые буквы К. и М. Ксения Михайловна...

*  *  *

Когда остаются одни женщины, они шепотом говорят самые обыденные фразы. Когда остаются одни мужчины, они вполголоса просят только передать им стакан чая или пододвинуть спички; все остальное, что нуждается в самой примитивной тайне, говорится таким тоном, как будто слушают четыреста человек в зале с плохой акустикой.

Поэтому я не подслушивал, а просто слышал, что говорили под моим окном товарищи брата. Так бы я мог спокойно слушать и лежа в постели, но раз разговор шел о Ксении Михайловне, это требовало более тщательного внимания и дипломатического места за приоткрытой ставней.

– Кто? Эта дрянь? Подумаешь...

– Сам-то, милый мой, целыми вечерами около нее трешься...

– Около Ксеньки? Плевал я на нее... Знаете, такой неприличной бабы я никогда, кажется, не видел, – гудел снизу хорошо знакомый мне баритон нашего гостя, жившего уже четыре недели. – Противная она...

– Ну, не скажи, жаль, что этот толстяк около нее...

– Живет она с ним...

– А с кем она не живет... Мужики рассказывали, что этот студент... Рядом с ней живет... Третьего дня ночью вылезает из окошка, как в фарсе. И как только ей не стыдно...

– Толстяк деньги перестанет давать...

– К другому на содержание пойдет... Продажная...

– А потом по рукам пойдет...

– Туда ей и дорога...

Что я передумал за эту ночь – трудно вспомнить. Почему-то хотелось плакать. Хотелось опять подойти к окну, приоткрыть ставню и столкнуть вниз чугунную вазу, непременно на голову кому-нибудь из говоривших. Я ничего не понимал, но все обрывки фраз так ясно застряли в мозгу, и каждая имела свой особый, обидный для Ксении Михайловны, смысл. Если я пойду и буду защищать ее, все будут смеяться и поймут, что я не просто ношу ей цветы и дожидаюсь по утрам, когда она встанет. А не защищать нельзя. Положим, кто говорит, разве они понимают ее...

Утром я догнал маму где-то у погреба и спросил:

– Мама, а что значит – жить на содержании? Это как нахлебник?

Мама сокрушенно покачала головой:

– Шляешься к этой паршивой бабе... А потом лезешь с глупостями...

– Она не паршивая, – хмуро отрезал я, и самому странно показалось, как я мог произнести такое слово, направленное против Ксении Михайловны. – Это неправда...

– Молчи ты... Иди пей чай...

– Не пойду... Уйду я...

– Куда ты? – крикнула вдогонку мама.

Я остановился, подумал, в голове мелькнул вчерашний разговор под окошком, и хотелось из него выхватить что-нибудь самое острое и больное, чтобы все поняли и оценили.

– Так, по рукам пойду...

*  *  *

Букет уже поставлен в вазу. Солнышко пролезает в щели ситцевых занавесей террасы. Ксения Михайловна вяло жует какой-то пирожок и ласково смотрит на меня.

– Ксения Михайловна...

– Ну?..

– А вы не обидитесь?

– Да в чем дело, милый?..

– Я, правда, не знаю... Честное слово, это не я, а они говорят...

– Да ты говори...

– Ксения Михайловна... Правда это?.. Только вы не обидитесь?

– Да что ты... Я тебя очень люблю, ты очень хороший мальчик...

– Ксения Михайловна... Почему говорят, что вы на содержании?

– Сережа, Сережа... – В глазах у нее испуганные огоньки, ресницы вздрогнули. – Что ты, голубчик?.. Разве можно...

Я не могу не сказать ей все, что я услышал. Разве они имеют право обижать ее, и с каким-то отчаяньем я стараюсь выбросить все сразу.

– Толстяк вам деньги платит... Почему они говорят, что вы какая-то продажная... Ведь не курица же вы...

– Сережа... Ты не имеешь права... Кто тебе сказал? – со слезами в голосе спрашивает, почти кричит Ксения Михайловна.

– Вчера, под окном... Все говорили... И третьего дня из окна, мужики видели, лез кто-то... А потом деньги перестанет давать...

Ксения Михайловна бледнеет и опускает голову. Я теперь не только вижу, но и слышу, что она плачет... У ней подергиваются плечи и краснеют уши. Громче, громче плачет...

– Ксения Михайловна... Вы же обещались...

– Уйди, уйди, Сережа... Я гадкая, скверная...

– Ксения Михайловна, – и у меня на глазах появляются слезы, – неправда, вы хорошая... Вы лучше всех...

– Я скверная, Сережа... Уходи отсюда...

– Вы гоните меня, Ксения Михайловна?..

– Гоню, Сереженька... Уходи...

Она вынула платок, приложила его к глазам и ушла, какая-то согнутая, в комнаты. Я, растерянный, посидел две минуты и пошел домой.

Ждал я следующего утра с дрожью. А когда я пришел и стал дожидаться, Ксения Михайловна выглянула из окна и что-то сказала прислуге. Та вышла и заперла дверь на террасу. То же случилось и на следующий день…

Из архива: сентябрь 2014 г.