№5.2026. Мавлида Ахмедьянова. Среди живых

Я думал, что буду лежать в холодной яме, оказывается, нет, становишься лёгким-лёгким, словно пушинка, и взмываешь вверх, только тело остается на земле. Стоишь, удивлённый: неужели вот это – окоченелая плоть с посинелым ледяным лицом, руками с загнутым указательным и с растопыренными остальными пальцами, да с полоской грязи под ногтями, с застывшим в глазах ужасом – было тобой? Каменный труп – ты?

Нет ничего, от чего стало бы теплее в душе.

Но приходится довольствоваться тем, что имеешь, вернее не имеешь – потому что ничего не можешь изменить.

Бабушка говорила, будто бы душа человека сорок дней блуждает среди живых. Не врала: ходишь, но я бы не сказал, что так уж блуждаешь, – где твоё тело, и ты там, будто привязанный воздушный шар.

Одно плохо: не ходишь по земле, стуча берцами, нет в тебе тяжести, только какой-то мягкий поток несёт тебя по воздуху.

Бабушка и приврать любила, может, не сорок дней, а больше ходят, а может, наоборот, чувствуя, что среди живых они лишние и ничего их здесь не держит, сразу уходят своей дорогой. Ещё не знаю, куда несёт этот путь, может, в небо, а может, есть ещё какой-то мир, неведомый живым...

Прабабушка наша умирала долго, нас по очереди заставляли сидеть с ней, взрослым-то всегда некогда, да и бабки-соседки так и норовили убежать по своим делам. Так мы с братом окно держали открытым, с мыслью: если что, прыгнем в сад. Но прыгать не пришлось, умерла она тихо. Глядя на изножье воскликнула: «Рахима, и ты здесь?» И всё. Протянула руки вдоль тела и, вздрогнув, замолчала.

На кладбище увидели, что недалеко от нас ещё кого-то хоронят. Сказали, что с Нижней улицы бабушку одну и зовут её Рахима. Вот так.

А про меня она говорила, что я похож на отца, и предрекала долгую жизнь. Вот прожил я долгую жизнь.

         Вес свой я потерял неожиданно, на линии боевого соприкосновения, как рапортуют наверх командиры. Если рядом взрыв, то воздух наполняется неприятным запахом, будто ацетоном, даже дышать тяжело. Тут же начинает подташнивать. Ещё не доходит до тебя, что случилось. Но нужно сразу взять себя в руки, растеряешься – тебе хана. Потому что ты можешь стоять и ждать удара с одной стороны, а шандарахнуть может с другой.

Так и случилось. Командир успел крикнуть: «Птичка!» Грохнуло.

Потерял равновесие и упал на спину. Такое ощущение, будто внутри меня, обжигая, что-то ходит. Солнце исчезло, в глубине тёмного колодца маленькой точкой появился свет, и я двинулся туда. Точка эта на глазах увеличивалась, становилась больше и больше, и вот я вышел на свет. Где-то наверху будто по имени кто-то позвал: «Ильда-а-ар!». И всё.

 Артиллерия, там ведь только артиллерия. Где-то я читал, вроде именно артиллерию называют богом войны.

Нужно было больше читать. Даже «Мастера и Маргариту» не прочитал, а собирался. Обидно за это, и не только за это, ещё много чего накопилось, за что обидно.

Такие вот дела, как раз когда я решил, что куплю тепловизор и буду ходить на разведку. Досадно и за это. Жаль, думал, матери позвоню, с женой переговорю, в следующий отпуск куда-нибудь отдыхать поедем. Ведь я-то думал, что успею везде, впереди ещё только начавшаяся жизнь, но, оказывается, у меня всего сорок дней блуждания среди живых.

Когда душа расстаётся с телом, тело становится совершенно ненужным грузом, мешающим живым. И груз самый что ни на есть неподъёмный.

Тем более скверно, если нет человека, который знает и переживает за тебя. Для посторонних твоё бездыханное тело – это лишь то, от чего хочется быстрее избавиться, как скоропортящийся мусор.

Хорошо, что у меня есть друзья, и мы договорились, что, если что-нибудь случится, понятно, что, мы не бросим друг друга и, улучив время, будем искать того, кого нет среди нас, а найдя, позаботимся об отправлении домой. Мы – это Вадим, Дамир, я.

Незадолго до случившегося мне дали отдых, а мальчикам нет.

У деда в деревне мужчины, хоть им уже по много лет, обращаются друг к другу «малайлар», мальчики, значит. И здесь малайлар, провожая меня на отдых, талдычили: «Ильдар, ты уж нас не бросай». Особенно Дамир, перед отъездом обнимает уже который раз:

– Смотри, если не вернёшься, обижусь. Не прощу. Смотри, будем ждать.

Успокоил его:

– Ты чё? Как оставлю? Мы уже вместе столько повидали, сколько, поди, никому и не пришлось.

Когда Дамир волнуется или выпьет, глаза его начинают косить. Может, поэтому его жальче. В детстве он мать потерял. Та заболела, долго лежала в больницах и не выздоровела. Он вырос с отцом и мачехой. Нам казалось, что он особенно нуждается в догляде.

Если Дамир – парень простой, у него что на уме, то на языке, вот у Вадима никогда не догадаешься, что в голове. Он горой за нас обоих, ничем его не удивишь, спокойный, будто ничего вокруг не происходит. В какие переделки ни попадали, только и услышишь от него:

– Ничего. Не ссыть! Прорвёмся.

Такой вот характер.

Даже когда сидишь и ждёшь атаки, слышно, как сердце стучит, он невозмутимый, задумчивый и сидит молча, будто в карты играем. Если у кого в роте шиза случится – так тоже бывает, может и поколотить, мол, спок, парень. Только однажды разоткровенничался, поддатые тогда были, что бывает частенько, когда затаримся. Он и сказал, что дед у него чекистом был, оказывается, их учат быть хладнокровными. Вот с генами и ему передалось, думаю. Ведь говорят же, что у каждого девяносто процентов крови от предков. А может, он просто натренировал внука.

А мой дед работал только управляющим совхоза, и другого поведения был человек, и отец у меня нервный, такие фортели мог выкинуть, мама не горюй. Я, правда, без фортелей, но тоже нервный, видно, и я в них. Хорошо, что у меня есть такой замечательный друг, чей дед был чекистом.

Если подумать, мне повезло, было кому позаботиться обо мне, а случилось бы с мальчиками что – пришлось бы мне. Это кажется намного тяжелее.

Товарищи были и в деревне, но дружба такая, без испытаний, ненадёжна. Нельзя сравнить с дружбой, что здесь.

Одному – плохо. Случается и такое, вон один заморозил ногу, перебрал лишнего и уснул на земле. Нога почернела, а он куда денется, хромает ходит. А зима скоро, были бы у него друзья, не спали ночь, а нашли бы его и уложили в тепле. Так бывает, когда нет рядом человека, который бы беспокоился о тебе. А мы вот, если кто-то не мельтешит рядом, сразу начинаем тревожиться.

Вот когда моё тело стало неподъёмным, мальчики вдвоём несли его километров двадцать, а может, и больше. Если бы не они, я бы остался там, как другие. Может быть, мой командир ещё расстроился бы, но он не стал бы искать, как Вадим и Дамир. Ведь тогда нам пришлось отступать, не до меня было. А так у нас ещё терпимо было, какое-то время находимся на переднем крае, потом выводят на отдых, а зеков – нет. Этих парней из колоний, говорят, без ничего на прорыв отправляют. На десять человек одна рация. Бедняги.

Мой позывной – Сталин. Мне казалось, что с этим именем со мной ничего не случится. Нет, даже могущественному Сталину не удалось меня уберечь. Хотя кто я ему?

Но я пытаюсь привыкнуть к новому состоянию. Когда моё тело стало неподъёмным, а я словно стал лёгким ветром и поднялся наверх, увидел, были ли мои друзья надёжными или нет. Конечно же, надёжные, они договорились, провели меня без очереди и отправили в тыл. Нас на грузовике привезли в город, там мы ждали борт и некоторое время пролежали в подвале, мы – безвозвратные потери, а потом нас погрузили в машину, она тихо вскарабкалась на брюхо самолёта, и мы улетели.

Прошло несколько дней... В моём положении трудно вести счёт дням. Иногда блуждаю в невесомости, не понимая ничего, где я, что со мной.

Так привезли в деревню. Должно быть, самым горюющим из всех, кто обо мне переживал, был мой дед. Он долго стоял перед моим гробом, обитым красной тканью.

– Эх, сынок, не послушался ты меня...

Видимо, он вспомнил наш разговор, когда я приехал к ним прощаться перед отъездом, после отпуска.

– Сынок, – сказал он тогда, – три года прошло, давай в милицию на работу. Больше уж не ходи туда.

– Нет, дед, я обещал ребятам, что вернусь. Раз сказал, надо слово сдержать.

Это одна причина, но есть и другая. Ведь я родился в Казахстане, в Кустанайской области, и мать у меня казашка, и имя у неё не похожее на здешние имена, Алтыншаш её зовут. Когда дед решил вернуться на родину, мама сначала не захотела уезжать из родного села, но отец как отрезал, едем, и всё. Здесь дед купил нам дом, правда, старенький.

Отец работал трактористом на Севере, потому что в деревне не было работы. Вернётся – отдыхает. Известно как. Сначала жду, когда же он приедет, скучаю по нему, потом жду, когда же он уедет. И домик маленький, на четверых нет места. Поэтому остался на службе, вернувшись первый раз в отпуск, взял ипотеку к имеющимся деньгам и купил дом для них в райцентре. Отец тогда ещё был жив, но он, страдая желудком, ушёл из жизни ровно полтора года назад. Врачи сказали, что у него был рак.

И кто теперь должен эту ипотеку закрывать? Братик ещё мал, а у мамы нет никакой профессии. Деду легко сказать, иди в полицию, разве закроешь ипотеку той зарплатой? Всё-таки надо было ехать.

По крайней мере, младший брат с матерью живут по-человечески, в доме, где есть вода и газ, а в старом доме надо было и воду носить, и печь топить, да заготовить дрова. Старый дом не держал тепла, и на рассвете мы просыпались от холода. А новый дом просторный, хотя бы у брата своя комната, о которой я мечтал в детстве. Даже завидно, а ведь мне приходилось всё видеть, всё слышать.

Только вот моя жена не осталась жить в таком шикарном доме. Как только я ушёл на службу, она вернулась к родителям. Они не могли найти общий язык с моей матерью, поэтому в отпуске я не знал, как мне быть: и по жене соскучился, и маму жалко.

А вот сегодня я их всех вижу. На площади перед той школой, где я учился, собрались люди. А как красиво вокруг. Всё зелёное. В домах все окна целые.

Моё неподъёмное тело находится в гробу, покрытом красной тканью. Железный стол, на котором стоит мой портрет, резной, украшен красивым орнаментом, покрыт чёрной краской, а узоры выделены золотистым цветом. Всё прочное. Работали на совесть.

Готовились. Ждали. Под гробом и под ногами людей, сидевших на скамейках, застелены красные дорожки. Столько людей собралось, чтобы меня проводить, что можно возомнить о себе бог знает что.

Впереди стоят скамейки, на одной из них сидит дед, рядом пустое место – бабушка не пришла, испугалась, что упадёт и станет посмешищем. Постарела она, часто кружится голова. Слева от деда – родители Фирузы. Она стоит сзади с сестрой, а не возле них. Видно, боится, что дочка вдруг заплачет, в случае чего чтобы быстренько отойти. Голосистая она у меня. Заревёт – всех заставит плясать вокруг себя.

А мама согнулась, как коромысло, и тихо плачет. Она иногда бывает наивной, и сейчас, наверное, думает, что со временем тяжесть горя уменьшится и ей будет не так тяжело. Нет, мамочка, ты будешь нести этот груз всю жизнь, мало того, он станет всё более тяжёлым и подавлять тебя, и подавлять безжалостно.

Но эти мысли ей и в голову не приходят, а я, уходящий из этого мира, хорошо это понимаю, и мне жаль её, да и всех, к кому приходит это горе.

Она так изменилась, была ли она и раньше такой же старой? Вот не замечал. Волосы, торчащие из-под платка, стали белые-белые.

Если бы я мог, то шепнул бы ей на ухо: «Не плачь». Хочу сказать: «Я с тобой, совсем рядом», но и это невозможно.

Она знала, что я далеко, и не ожидала, что я так скоро вернусь домой, и так. Когда я возвращался в часть после отпуска, не смог купить билет на поезд, выпросил денег у неё и полетел самолётом. Тогда она будто почувствовала неладное, сказала: «Напрасно уезжаешь, сынок. Я устроилась в магазин мыть полы, вдвоём этот долг потихоньку покрыли бы».

Тёща подхватила у Фирузы дочь. Будто бы она выросла. Наверное, только кажется, ведь прошло совсем немного времени, как я уехал. Но всё равно она выросла, ей же уже полтора года. Вон как двумя руками схватила баранку, она всегда что-то держит в руках и грызёт, Фируза говорила, что у неё зубы режутся.

Если бы не случилось того взрыва, то я бы ещё был жив и вернулся бы домой, поднял бы дочь, кинул бы её к потолку, потом поймал, при этом она бы визжала и цеплялась за меня. Нет, я не прежний, я могу только ветерком обходить их, только мыслями поглаживать волосы. Очень жалко.

Голова Фирузы тоже покрыта платком, но цвет её платка не чёрный, на нём нарисованы какие-то красные узоры. Должно быть, она на меня обиделась, ведь тоже умоляла не уезжать. Я обещал съездить сейчас, расплатиться с долгами, и это, мол, в последний раз.

Красивая у меня жена. Чёрные длинные волосы выбились из-под платка и лежат на спине. Как я любил прятаться лицом среди прядей, пьянеть от аромата...

Она будто бы похудела, и глаза распухли, да и лицо покрылось красными пятнами. Это из-за слёз. Слёзы и сейчас катятся по лицу. И она время от времени тыльной стороной руки вытирает их.  

Если бы я мог плакать, то и я бы зарыдал. А глаза мои Вадим закрыл, когда только отыскал меня. Ничего не могу, только наблюдать.

Слева в зелёной форме выстроились тыловики примерно моего возраста, судя по знакам, служат в войсках интендантов. Дяди при галстуках по очереди держат речь, под мой портрет кладут розы, а деревенские – гвоздики.

Сказав, что я посмертно награждён орденом, они передали его Фирузе, дочь тут же вытащила его из коробки, схватила, покрутила и так осталась сидеть с ним в руках. Раз не гремит и твёрдый, может, поняла, что не игрушка и не съестное.

Дали салют из ружья, неожиданно заиграла музыка. Тронулись. Впереди один солдат несёт мой портрет, другие – гроб. На фото я в берете, давний снимок, и выгляжу совсем юным, сфотографироваться в последнее время не было времени, теперь уже и не будет.

Белый платок матери издалека бросается в глаза, она одета в тёмное платье, чёрные чулки, ремешок сумки висит у локтя, а сумка болтается внизу, ударяясь об ногу при ходьбе. Но она будто и не замечает этого, не видит, не слышит, вытирает глаза большим платком, потом им же закрывает рот, заглушая рыдания.

Мама полностью раздавлена случившимся, я бы не удивился, если бы она тут же безжизненно упала на землю. Но она плетётся в ряду.

На кладбище тишина, оркестр остался на месте, женщины тоже не зашли внутрь. Оказывается, моё тело будет лежать рядом с отцом, в земле мы будем вместе, а услышу ли его голос ещё раз? Не знаю.

Было ли так, что он, так же как и я, крутился вокруг нас, когда ушёл из жизни? Но мы ничего не замечали, значит, и меня никто не замечает, даже мать.

Теперь, когда моё тело оказалось в глубине, связующая нить уже порвалась. За кем я пойду? Тебя нет, они есть, и уже как идти за живыми? Может быть, если я здесь не буду их беспокоить, будет лучше. Ты ведь лишён жизни и лишний среди живых.

Знаю, что больше сюда, на землю, не приду, я останусь только в воспоминаниях живых, потому что там, надеюсь, меня ждёт отец, и мы вдвоём будем издалека наблюдать за теми, кто остался здесь

Бабушка и тут была не права: сорок дней – это слишком много.

с. Большеустьикинское, декабрь 2024 г.