№4.2026. Монгуш Тумен-Байыр Роман-оглу. Флуктуации

В физике есть одно интересное понятие, означающее отклонение от среднего значения, и подобные расхождения присущи даже вакууму. Это называется «флуктуации». И флуктуациями вакуума называются внезапные возникновения электронов и позитронов в пустом пространстве, где нет никакой материи. Происходят такие вспышки энергии вследствие неопределённости Гейзенберга, неопределённости Вселенной, которая не смогла ответить себе на вопрос: свет – это частица или волна? Когда я учился в школе, я восхищался этим явлением, думал, это чудо, что даже в пустоте может возникнуть надежда, и даже думал стать физиком, но со временем меня стало интересовать чудо природы людей, их жизней, течения их чувств, и так я стал писателем.

Никто так и не смог мне дать внятных объяснений, что побудило Щедрина – выпускника престижного театрального университета с опытом работы в крупном театре – уехать в захолустье Тувы и работать в сельском доме культуры. Кто-то говорил, что он поссорился с директором театра и решил найти уединения в селе, где ему по наследству от матери, которую он не видел почти всю жизнь, достался дом; кто-то говорил, что он просто решил попробовать что-то новое. Но никто не смог объяснить одного: неужели нужно было долгие годы надрываться в учёбе, сутками торчать в театре, доводить свою игру до совершенства, чтобы затем, в одночасье, отказаться от крупной актёрской карьеры и податься в дом культуры? Я скажу вам, что эта история так и осталась для меня загадкой, нерешённой, смутной, а самое главное, личной, поэтому история, которую я вам поведаю, не наделена абсолютной истиной, фактами, объяснениями; она наделена лишь ложью и жизнью человека, который всю жизнь хотел чего-то простого.

Александр Павлович Щедрин родился 18 июля 1999 года в Москве, и когда он там жил, то никогда не упускал случая напомнить всем, что он – москвич, в душе он москвич и все его предки со стороны отца родились в Москве, защищали Москву в годы Отечественной войны 1812 года, а сам он к городам и деревням даже ближайших районов относился с пренебрежением; и в пятнадцать лет он поступил в театральное училище, а в двадцать – в престижный институт театра и кино, и даже в студенческие годы приобрёл статус восходящей звезды театра, появлялся в журналах – где его отмечали заглавными буквами, в новостях, вызывал зависть однокурсников и даже сыграл Гамлета – в самой отвратительной для него пьесе. А затем он поругался с директором театра, назвал режиссёра пьесы ослом, в соцсети назвал пьесу «туфтой», и в одном номере театрального журнала его имя и фамилия начинались с маленькой буквы, из-за чего вспыхнул ещё больший скандал. Режиссёром пьесы был преподаватель Щедрина, и Щедрин, хоть и с очередным скандалом, получил свой диплом, но больше никогда не хотел иметь дело с театром, со словом «театр» и даже, на удивление, с Москвой. И он перебрался в небольшую деревушку.

В деревне той стоял огромный, но ужасно старый дом культуры, построенный ещё в 50-е годы, рассчитанный на то, что дети в нём будут учиться балету, шахматам, вокалу, а обычные рабочие – смотреть фильмы и спектакли. Но ни одна из этих надежд умершей эпохи не сохранилась, растаяла легче, чем стирается мел влажной тряпкой с доски, и в те дни, когда Щедрин устроился туда обычным методистом, о том, что это здание было зданием дома культуры, говорила лишь маленькая табличка на стене, которую содрали местные мальчишки на второй день после того, как Щедрин устроился. Директор этого дома культуры умер через семнадцать дней после того, как её прибили обратно, и Щедрина как выпускника престижного университета ввели в должность директора. И с этого начинается наша история.

Чечекмаа Саяновна Монгуш не имела образования, окончила девять классов, работала на заводе в советские годы, торговала фруктами и овощами и по счастливой случайности стала работать художественным руководителем в том самом доме культуры, в который Щедрин устроится ровно через двадцать три года после неё. К тому моменту, как она встретила Щедрина, она была сварливой, старой, вредной женщиной, не принимающей нововведений, смотрящей на перемены вокруг с презрением и неодобрением, казалась мрачной, глупой, не подходящей не только для самой идеи искусства, но даже для слова «искусство», и слово это она будет заменять всегда словом «штука».

– Ваша эта «штука» – полный бред!

– Да никому эта «штука» больше не нужна!

– Я щас нарисую каляку-маляку, и вот вам и будет ваша эта «штука»!

Щедрина она сразу не приняла. Во-первых, он театрал, а театр она ненавидела и даже покрывала неприличными словами. Во-вторых, «этот сопляк», который и года не проработал в культурно-досуговом учреждении, стал директором. Искусство, нововведения – это то, чего Чечекмаа ожидала от Щедрина и с раздражением получила. Так ещё и свалили на неё сверх этого какие-то поручения, документы и так далее. Но нужно ей всё это? Конечно, нет!

– Да лучше я пойду убирать за свиньями, чем буду его поручения выполнять!

И в какой-то момент Чечекмаа и правда пошла убирать за свиньями: перевелась на полставки художественным руководителем, устроилась в местную фабрику, а в доме культуры появлялась, только если было скучно дома.

– А чего? Пенсия у меня есть, дом есть!

– Так а что вам дома не сидится? – спрашивали у неё работники, а она только пожимала плечами.

Щедрину туго пришлось без неё, ведь по сути из творческого состава были только он да она, а в деревне и артистов-то никаких не было, за исключением кочегара администрации деревни, который был профессиональным гитаристом, но он умер от сердечного приступа, и Щедрину с Чечекмаа пришлось договориться, что она будет работать с детьми, а он – организовывать мероприятия и документы. Вообще Чечекмаа была в деревне уважаема, её многие любили, особенно дети, потому что хоть она и была старой и сварливой, но никогда не скрывала любовь к детям, даже к самым трудным из них: давала конфеты, обожала играть на территории дома культуры в прятки, защищала их от злых взрослых и каждого из детей называла «одуванчик».

Чечекмаа не ненавидела Щедрина, но, зная все особенности и подводные камни работы в сельском доме культуры, надеялась, что Щедрин не попытается вырастить дерево на болоте, но именно это и происходило, и так как она, по непонятным работникам дома культуры причинам, не хотела оттуда увольняться, то пыталась только бороться с амбициозностью молодого директора.

– Александр Павлович! А давайте мы приведём из двора Мергена свиней двоих. Я их называю Ромео и Джульетта. Отличная ведь комедия выйдет на сцену, вам не кажется?

И все смеялись с издевательств Чечекмаа над Щедриным и поощряли её смелость по отношению к начальству, пока как-то раз Щедрин, ещё имея добрые связи с Москвой, не подсказал одним важным людям пересмотреть оценку работы местной администрации в области культуры... С тех пор Чечекмаа не говорила много, но действовала изящно: агрессивно-пассивные ответы, агрессивные ответы, пассивные ответы, агрессивные действия, пассивные действия и крайне агрессивные мысли и невыносимо пассивные мысли о том, что она может хоть как-то подружиться с Щедриным.

– Хватит! – закричал Щедрин. – Ты меня уже доконала! Сколько можно?! Я тут тебе жизнь порчу? Я требую от тебя только того, что ты должна делать!

– Да потому что за свиньями легче убирать, чем за твоими словами, сопляк!

– Уволена! Чёрт возьми, уволена! Обещаю тебе!

Но её не уволили, да и сама она боялась его слов об увольнении, несмотря на всю её бойкость и кажущуюся смелость, зато соответствующие люди сделали ей соответствующее замечание, и с тех пор её ответными словами на поручения Щедрина были: «…» или «Да, я слышала».

– Саяновна, ну что нам делать с вами? Ну нужно нам с вами сработаться. Я уже не могу так, не выношу такой работы!

– Так увольтесь.

– Да не могу я, понимаете?! Не могу!

– Вот и я не могу с вами помириться.

– Почему?

– Много хотите знать.

– Чего «много-то? Просто скажите, что вам не нравится! Уволить вас не получается, понизить вас не получается просто потому, что говорите, что и дальше хотите работать. Так скажите, чем вы хотите тут заниматься?

Чечекмаа, как всегда, промолчала. Щедрин встал со стола своего кабинета, подошёл к двери, открыл её и сказал:

– Пойдёмте.

– Куда?

– В зрительный зал.

Чечекмаа сначала презрительно посмотрела на Щедрина, но всё равно встала со стула и пошла за ним.

– Поднимайтесь на сцену, – сказал Щедрин и поднялся вместе с ней. – Забудьте, что я директор. Просто представьте, что мы коллеги. И расскажите, что вам не нравится в вашей работе.

– Ясно, я пошла.

– Да подождите!

– Отпустите! Меня ещё свиньи ждут!

– Свиньи подождут или на шашлык пойдут! Давайте, это необходимо!

– Нет, это глупо, я не буду тут говорить что попало!

– Так вы не будете говорить, вы будете выговариваться. Давайте!

Чечекмаа с пренебрежением посмотрела на Щедрина, затем на дверь и вспомнила тот запах на ферме, вспомнила вид отходов, вспомнила их не всегда ясное, часто дикое поведение свиней и подумала: «Ну, подождут! Всё равно некому, кроме меня, убирать за ними», – и поднялась обратно на сцену.

– Так, что от меня нужно?

– Расскажите, что вам не нравится в моей работе.

– Да ничего. Просто вы молодой, амбициозный, а я старая, дряхлая, рассыпаюсь на части и просто вам завидую.

– Оу…ну…Это правда?

– Я вам врала?

– Да…

– Ну сейчас не вру. Уж поверьте.

– Я где-то видел, что вы играли в театральном коллективе. Это правда?

– Да.

– Это…прекрасно! Просто я сам играл в теа…

– Да, мы знаем, можно не повторять.

– Хорошо. Перейду сразу к делу. Вы не хотели бы устраивать спектакли?

– С вами?

– Ну да.

– Вы себя видели?

– А что со мной не так?

– Да вся ваша одежда и поведение говорит, что вы москвич!

– Что тут плохого?

– Вас никто не станет слушать!

– И что делать?

– Попробовать убирать за свиньями.

И Щедрин и правда весь вечер убирал за свиньями и падал на их… ну вы сами понимаете, на что.

– Ну что? Теперь я похож на москвича?

– Да.

– В смысле?!

– Потому что в деревне никто не падает на то, что откладывают свиньи! – и Чечекмаа в этот момент разразилась диким хохотом.

Удивившись, что Щедрин и правда решился убирать за свиньями, она согласилась играть в театре.

На самом деле, Чечекмаа хоть и играла когда-то в театральном кружке, но она не оказалась хороша настолько, чтобы это можно было назвать актёрской игрой. Щедрина это удручало на протяжении долгих пяти месяцев, за которые она прошла курс молодого актёра.

Я не побоюсь сказать, что именно в этот период их совместной работы они и правда сблизились, и казалось, что это стало началом хорошей дружбы, ради которой я и начал рассказ. Щедрин поощрял терпение Чечекмаа, хоть она и часто пыталась убежать с занятий или просто отлынивала, поставила больше кружков в неделю, чтобы меньше времени проводить на сцене, но так или иначе она не отвергала Щедрина в роли преподавателя. Пытаться быть кем-то другим было ей отвратительно в жизни, из-за чего отчасти она и ненавидела театр, где актёры пытаются казаться теми, кем они не являются в нарочито претенциозной манере. Она была твёрдой и решительной личностью, но именно на сцене под руководством Щедрина она пыталась не просто быть кем-то другим, а принять чьё-то сознание в своё и посмотреть на мир иначе, говорить с миром другими словами, смотреть на него с иными мыслями. Особого удовольствия это ей не доставляло, ведь ей приходилось много времени тратить на разучивание текста, на движения, которые Щедрин постоянно поправлял, и на мимику, которую она никогда не тренировала дома перед зеркалом, несмотря на слова Щедрина. Но она продолжала подниматься на сцену, играть, выслушивать претензии директора только по одной простой причине: роль, которую ей уготовил Щедрин, была роль матери.

По сюжету сын потерял свою мать, но стал видеть её призрака, а призрак матери не мог своего сына ни видеть, ни слышать, ни чувствовать. Как оказалось, призрак матери вообще не видел никого вокруг, жил в безлюдном мире, в котором ничего не меняется, в котором мать проклята жить вечно в одиночестве и в котором она не может встретиться с сыном. Сын же в свою очередь не может ничего поделать с её призраком, сколько бы он ни обращался к священникам, цыганкам, психологам – те лишь разводили руками или подозревали шизофрению. Он долгие годы живёт рядом с ней, ходит туда, куда ходит она, переезжает, меняет работы – и в конечном итоге теряет её и не может найти. За долгие годы разлуки с призраком матери он заводит семью, детей, а затем его дети заводят свои семьи, и, когда сын наконец состарился, он всей душой пожелал увидеть свою мать. Но она так и не пришла, и он умер, гадая, где она сейчас, нашла ли себе место для упокоения. В этой пьесе не было ни толики надежды; она была пронизана меланхолией, печалью и скорбью, и именно эта безысходная правда и нравилась Чечекмаа...

Сама Чечекмаа не была матерью никогда, сделала аборт в студенческие годы и с того дня больше никогда не желала иметь собственных детей, даже полюбив своих «одуванчиков», посещавших её кружки. Эту роль призрака матери она рассматривала как проекцию своей собственной сущности, а может, как она утверждала, «это её будущее».

– Александр Павлович, а какая пьеса предрекает ваше будущее? – спросила Чечекмаа.

Но Щедрин не ответил, потому что не верил в предречения. Зато он верил в Чечекмаа и верил, что их театральный дуэт добьётся славы, начав с самого малого – с постановки на сцене их дома культуры.

Скажу вам сразу: даже спустя долгие полгода репетиций, нервных срывов Щедрина, нервозности Чечекмаа первая постановка вышла просто ужасной, потому что Чечекмаа забыла слова посреди пьесы, от волнения убежала и не приходила на работу аж целых два дня.

– Ну что, давайте продолжать? – спросил Щедрин Саяновну, приглашая её на сцену для репетиции, а ведь Чечекмаа ожидала криков и ругани от молодого человека и была не в духе от того, что Щедрин пытается делать вид, будто ничего не случилось.

На этот раз решили отказаться от первой пьесы, потому что впечатление у местного населения было уже подпорчено, поэтому нужно было выбирать что-то новое и поработать над рекламой. В последнем Чечекмаа проявила упорство: вместе с «одуванчиками» на кружке по рисованию она распечатала на листах бумаги картины, которые нужно было раскрашивать по номерам, а затем с этими рисунками устроила конкурс в центре деревни на лучшую цветовую гамму, и лучшую картину продавали на аукционе за конфеты детям. Реклама сработала… но лишь отчасти. На первый показ пришли четыре человека, но даже эти четверо (один из которых мог уснуть на любом стуле) были в восторге и признавались, что не могли оторвать взгляд от игры актёров, особенно от Чечекмаа, которая совершенно преобразилась. На второй день был снова показ, но на этот раз пришло больше людей: те четверо пригласили всех своих родственников, и на этот раз аплодисменты казались если не громче, то уж точно эффектнее. И постепенно, постепенно количество зрителей росло и росло, и марафон показов продолжался долгие две недели, за которые Щедрин и Чечекмаа выбились полностью из сил, и на выходных каждый из них долго и крепко спал дома, и обоим им снилась та сцена, тот свет, те звуки. На следующий день они просыпались с чувством обычных людей, живущих в обычном доме, питающихся самой простой едой, и только в своем доме культуры они казались себе особенными. Вместе с обычной работой дома культуры, которая подразумевала проведение мелких мероприятий и кружков для детей, Щедрин и Чечекмаа продолжали активно репетировать по вечерам, даже начали вместе писать собственную пьесу. Они подстраивали на двоих целые пьесы, рассчитанные на несколько актёров, или умудрялись быстро переодеваться в другого персонажа за кулисами, а порой просто устраивали театральные этюды, как пианист играет короткие ноктюрны и сонаты разных композиторов за один вечер. Когда их собственная пьеса была написана, об этом прознала вся деревня, и все с нетерпением ждали премьеры, на которой весь зрительный зал был забит битком. Пьеса эта была комедийной, и называлась она «Омлет» как пародия на пьесу Шекспира «Гамлет».

– Разбить или не разбить яйца для омлета? Вот в чём вопрос! Достойно ль разрушать красоту жизни ради еды иль надо голодать? И в смертной готовке с целым морем грязной посуды покончить с голодом, наесться?

По сюжету молодой шеф теряет отца-ресторатора, бывшего владельца и шефа этого же ресторана. После смерти отца новым шефом и владельцем ресторана становится некогда лучший друг отца главного героя и решает фирменным блюдом ресторана сделать особый омлет, но главный герой вместе с отцом ненавидели всё, что связано с разбитым яйцом, видели красоту в форме яйца и считали, что разбить яйцо – значит разбить красоту. Мать героя, став вдовой, выходит замуж за нового шефа и каждое утро начинает готовить сыну яичницу, омлеты и так далее. Главный герой возненавидел мать и из принципа стал готовить блюда только из курицы. Будучи сушефом и отвечая за поставки, он заказывал живых кур и убивал их собственноручно перед всем персоналом ресторана. В общем, был полный фарс в хорошем смысле, и весь зал надрывался от смеха.

– Саяновна, ну что?

– Что?

– Самое время для гастролей.

– Гастролей?

– Да.

– Зачем?

– Как это – зачем? Будем себя показывать, распространять.

– Мне этого не надо.

– А я думаю, что надо.

– Не надо

– Надо.

– Не надо.

– Надо.

– Да что вы все заладили? Надо-надо! Да ничего мне не надо! Я, может, вообще на пенсию скоро уйду.

– Не надо.

– Надо

– Вы не уйдёте на пенсию, я это знаю.

– Ничего не знаете обо мне. Никто ничего не знает обо мне.

– Разве не хочется поглядеть на страну? Мы накопили прилично денег, сможем ездить по стране и ещё больше заработаем.

– Так давайте накопленные деньги и потратим на что-нибудь полезное? Например…

– Ну?

– Даже, например, крышу сделаем?

– Я уже заказал. Завтра должны работники прийти.

Чечекмаа Саяновна не согласилась в тот день, но, придя домой, почувствовала, как что-то вдруг зашевелилось внутри, и она удивилась этому, не могла поверить, что её прошлое до сих пор живёт, ведь она думала, что давно похоронила своё прошлое пианиста. Да, наша Чечекмаа Саяновна была когда-то пианисткой, и её ждало большое будущее.

– Я выступала на конкурсе Чайковского. Была первой в своём городе и могла стать первой в стране среди подростков. Мне нравилось играть. Но в жизни не бывает всё идеально: случилась авария, три пальца парализовало. Тогда я бросила училище, жила с образованием в девять классов и не хотела связывать себя с искусством.

– А почему подались в дом культуры?

– Поначалу думала, что я тут от безвыходности, а затем поняла, что просто обманывала себя. На самом деле, я хочу вернуться, хочу снова творить, но мне больно, Павлович, понимаете?! Я не хочу снова этих страданий. Хочу жить мирно, никуда не идти, не стремиться. Я хочу просто быть в этом здании, хочу просто существовать, как бы ужасно это ни звучало. Я многое пережила: забеременела в семнадцать, сделала аборт, а потом таскалась куда ни попадя. Думаешь, я хочу ездить по стране? Может, и хочу, но, как бы то ни было, надо заглушать свои желания. Многие думают, что нужно жить ради счастья, а я живу только ради спокойствия. Так что, Александр Павлович, оставьте меня, прошу вас.

Но Щедрин не мог её оставить. У него была странная привычка видеть в каждом человеке трагедию, из-за чего он и подался в театр, чтобы эти трагедии переживать, но после вуза его больше начали волновать трагедии людей вокруг. Он видел трагедию Чечекмаа, знал, что просто так человек не становится злым и сварливым. Всегда есть обида. Хотя бы обида на само своё существование. И Щедрин мог бы легко уехать из той деревни, продать эту пьесу или же, уволившись и переехав обратно в Москву или Питер, сам поставить на какой-нибудь большой сцене, но после стольких дней, проведённых плечом к плечу с Чечекмаа, он не мог её оставить. Она была похожа на домашний цветок, которому всего лишь не хватает немного солнца и воды. И он не стал дальше уговаривать её, а просто взял и арендовал в шести городах сцены в небольших театрах, купил им билеты, заказал гостиницы, рассчитал затраты и поставил её перед фактом. Чечекмаа выругалась, но немного погодя начала собирать чемодан.

Прошло две недели первых гастролей, и одна из статей московского театрального журнала звучала так:

«Белая лошадка перекрасила себя в чёрный

Александр Павлович Щедрин, известный скандальными выходками в студенческие годы, возвращается на большую сцену. Он вернулся в Москву из небольшой деревушки, где работает молодым директором дома культуры, и, несмотря на обещание покончить с театром, пишет собственную пьесу и ставит её на сцене перед десятком людей. Ничего другого от такой эпатажной персоны ожидать и не стоило.

Не “Гамлет”, а “Омлет”. Не “быть”, а “разбить”. Вот с чего стоит начать разговор, если вы хотите снова поговорить о некогда восходящей звезде. И если вы всё-таки согласитесь начинать разговор об Щедрине с этих слов, то говорите уверенно, амбициозно, оригинально, ведь именно такой оказалась комедия теперь уже не актёра, а режиссёра.

Стал ли Щедрин полностью режиссёром? Вопрос остаётся открытым, но никогда не поздно и не рано сказать, что Щедрин смог оправдать возложенные надежды и стать искусным актёром. Это уже не тот Щедрин, что раньше, в нём нет того задора и ребячества. Перед вами выступит взрослый человек, мудрый и многое переживший. Посмотрев пьесу до конца и всё так же имея желание стать режиссёром театра или актёром театра, то вполне можно и задаться вопросом: может, уехать в деревню и начать все с нуля?

А может, и стоит, ведь из бедных краёв приехал не только амбициозный парень, но и удивительная, притягательная своей минималистичной мимикой Монгуш Чечекмаа Саяновна, у которой нет актёрского образования, но есть – как это часто бывает у работников домов культуры – главное: любовь к своему делу. Чечекмаа же не только любила своё дело, а была создана этим делом, и, будучи созданной этим делом, она отплачивает ему сполна.

Театральный коллектив “Флуктуации”. Вот как они себя назвали. Странное название, но непременно врезается в память и выставляет вопрос: “Что такое флуктуации?” Это известное в физике понятие, подразумевающее постоянные отклонения от среднего значения переменных. Например, флуктуации вакуума, что означает, что в вакууме на короткий промежуток времени возникают позитроны. Чудо! И появление этого дуэта такое же чудо, которое будет возникать по всей стране и в душе каждого человека».

Дорогой мой читатель! Мне бы хотелось закончить свой рассказ на этом моменте, тем более что мы договорились, что моя история не является чистой истиной, но, сидя перед бумагой, смотря на пустоту, которую можно заполнить известным мне продолжением, я расскажу, что было дальше. Расскажу, какие бывают в жизни каждого человека взлёты и падения.

После той статьи, что заставила критиков идти в театр, газеты и журналы запестрели заголовками о чуде, о «Флуктуациях», и Щедрин и Чечекмаа были счастливы как никогда. Они заработали много денег, и эти деньги, и финансирование администрации деревни пошли на полный ремонт здания дома культуры. Спустя полгода они снова отправились на гастроли, уже выступали на главных сценах мегаполисов, Чечекмаа поступила в театральный институт и с красным дипломом выпустилась. Они получили звание образцового коллектива, и Чечекмаа хлопотала о том, чтобы их коллектив получил звание «Заслуженный коллектив Российской Федерации».

– Да ладно вам, Саяновна, это уже слишком.

– А чего нет-то? Не сможем, Александр Павлович? Да сможем! Ну же!

Произошла перестановка ролей: Чечекмаа стремилась ко всему, что угодно, а Щедрин на её фоне уже казался в свои тридцать четыре года сварливым и пассивным стариком, хотя не отказывался от любых предложений своего худрука.

– Чечекмаа! Ну же, поднимайтесь на сцену! Вы же написали эту пьесу! Поаплодируйте нашему автору! Браво!

Чечекмаа прошлась по многим городам уже с собственной пьесой, и они вдвоем дружески спорили, чья пьеса лучше.

– Да ты же даже яичницу не умеешь готовить нормально. Что говорить об «Омлете»! – и Чечекмаа снова разразилась смехом, как тогда, когда предложила на сцену выпустить свиней.

И Щедрин смеялся не меньше. И вспоминал, как убирал за свиньями, чтобы уговорить Чечекмаа выступить на сцене. Воспоминания создавались каждый день, каждый день появлялось что-то новое, люди просят у жизни всё большего и большего, люди думают, что их крылья наконец поднимут их до неба. Чечекмаа и Щедрин стали звёздами российского театра, речь заходила даже об адаптации их пьес на киноэкраны. Их дом культуры стал образцом творчества и искусства. Но воск плавится, и Икар падает, несмотря на предупреждение отца…

Королева: Он тучен и одышлив. Вот, Гамлет, мой платок; лоб оботри; за твой успех пьёт королева, Гамлет.

Гамлет: Сударыня моя!..

Король: Не пей, Гертруда!

Королева: Мне хочется; простите, сударь.

Король: (в сторону) Отравленная чаша. Слишком поздно.

Гамлет: Ещё я не решаюсь пить; потом.

Королева: Приди, я оботру тебе лицо.

Лаэрт: Мой государь, теперь я трону.

Король: Вряд ли.

Лаэрт: (в сторону) Почти что против совести, однако.

Гамлет: Ну, в третий раз, Лаэрт, и не шутите; Деритесь с полной силой; я боюсь, Вы неженкой считаете меня.

Лаэрт: Вам кажется? Начнём.

Бьются.

Озрик: Впустую, тот и этот.

Лаэрт: Берегитесь!

Лаэрт ранит Гамлета; затем в схватке они меняются рапирами, и Гамлет ранит Лаэрта.

Король: Разнять! Они забылись.

Гамлет: Нет, ещё!

Королева падает.

Озрик: О, помогите королеве! – Стойте!

Горацио: В крови тот и другой. – В чём дело, принц?

Озрик: Лаэрт, в чём дело?

Лаэрт: В свою же сеть кулик попался, Озрик; Я сам своим наказан вероломством.

Гамлет: Что с королевой?

Король: Видя кровь, она лишилась чувств.

Королева: Нет, нет, питьё, питьё, – О Гамлет мой, – питьё! Я отравилась.

(Умирает.)

Когда занавес закрылся, когда герои вышли из тел актёров, только Чечекмаа осталась в ином мире.

– Саяновна! Что с вами? Саяновна, вы меня слышите? Вызовите кто-нибудь скорую! Чечекмаа!

Щедрин не знал, что нужно делать при инсульте, а ведь именно об инсульте и сообщили, когда к Щедрину вышел врач спустя час после того, как её доставили в больницу. Она была в тяжёлом состоянии, но должна была выжить. По крайней мере, Щедрин был в этом уверен. В чём он не был уверен, так это в будущем. Если когда-то он был молодым, перспективным, амбициозным студентом московского театрального института, открывающим новые двери российского театра, отвечающим только за себя и свои поступки, то теперь – будучи директором сельского дома культуры, став хорошим другом для Чечекмаа, с которой он бы исполнил своё предназначение, – он не знал, что думать о своём будущем, о будущем Чечекмаа… Есть ли теперь вообще будущее? Или оно испарилось? Всё, что они сделали вместе, теперь не имеет никакого смысла? Щедрин не мог знать, и это его пугало больше всего.

Чечекмаа не приходила в сознание долгое время, и её отвезли в больницу села, Щедрин гастроли отменил и решил ухаживать за Чечекмаа, работая в своём доме культуры, до тех пор пока она не придёт в сознание и не пройдёт курс реабилитации. Каждый день Щедрин навещал её в больнице, но, несмотря на это, он каждый раз боялся увидеть её тело, которое говорило о жизни через редко приподнимающуюся грудь, наполняемую воздухом. Он сидел возле её койки и не знал, что делать, нужно ли говорить, может быть, читать книгу, хотя он слышал, что, даже несмотря на бессознательное состояние человека, человек этот всё равно слышит, что творится вокруг, и Щедрин надеялся, что Чечекмаа всё слышит, но всегда ощущал себя призраком. Ощущение это утвердилось в его душе ещё больше, когда Чечекмаа наконец очнулась, но память её не восстановилась, сознание её было похоже на сознание ребёнка, который не может самостоятельно есть, пить, ходить в туалет. Через месяц после пробуждения к Чечекмаа вернулись базовые навыки человека, кроме возможности что-то делать руками, ведь её руки с парализованными пальцами после значительного повреждения мозга не могли даже схватить ложку, ручку двери, еле как могли совладать с детскими игрушками на развитие мелкой моторики и напоминали, что Чечекмаа больше никогда не сможет прикоснуться к пианино. Память её также не возвращалась, она не помнила ни одного момента с Щедриным, не помнила собственную пьесу, не помнила гастроли, бурные аплодисменты и ни разу, когда Щедрин приходил её навестить, не обратила на него внимание. Он для неё не существовал. Щедрин отдавал все силы на восстановление Чечекмаа, продолжая активно работать в своём доме культуры, пока в один день Чечекмаа не умерла.

Я устроился на работу через семь лет после её смерти и застал тот дом культуры уже в упадке. Щедрин стал старым, сварливым, с проседью на висках, немного горбящимся, одетым в безвкусную одежду и, казалось, не имеющим ничего общего с театром. Устроился я в этот дом культуры не случайно, сам я учился в театральном институте и в те же годы прознал о некоем театральном дуэте из маленького села, покоряющим зрительские залы своей аскетичностью, миловидностью и манящей простотой. Я мечтал попасть туда, даже зная, что дуэт уже давно не существует, что Щедрин уже давно ничего не ставит даже на сцене своего села, но, будучи отличным выпускником театрального института, я надеялся вновь создать этот дуэт, хоть и не в том же составе.

– Я больше этим не занимаюсь, – ответил мне Щедрин, когда я наконец завёл об этом разговор, и больше мы с ним об этом не говорили.

Единственными, кто мог об этом говорить, были работники технического персонала. Мне сообщили, что после смерти Чечекмаа Щедрин каждый день плакал и почти не выходил из своего кабинета, а затем и из дома; что в нём пропал пыл молодого директора и что каждый день он приходил к её могиле и неизвестно, о чём думал. Мало того, к этому уборщица, которая хорошо общалась с Чечекмаа, сообщила ему, что Чечекмаа, пройдя с ним через годы гастролей, сотни репетиций и аншлаги, так и не сочла его своим другом.

– Саяновна сказала, что всё так же не доверяла ему. Она же всю жизнь в селе жила и к Щедрину всё равно относилась как к приезжему.

На мой вопрос, почему эта женщина решила рассказать это Щедрину, она ответила, что Чечекмаа сама попросила сообщить ему это, если в скором времени её не станет. Всё это разбило сердце Щедрина, и он больше никогда не хотел выходить на сцену.

Шли годы, я продолжал упорно работать, безнадёжно пытаясь возродить «Флуктуации», и Щедрин проникся ко мне симпатией, но не пожелал ни писать новые пьесы, ни даже консультировать меня по поводу театральных выступлений: он только хотел заниматься «директорскими» делами и проводить кружки по рукоделию для «одуванчиков», как он называл детей.

– Ты спросил у меня однажды, почему я не уехал в Москву, когда имел успех? – начал Щедрин. – Это всё из-за Чечекмаа. Когда она стала играть идеально, я рвался в большие города, говорил, что там мы заработаем больше денег, что больше людей о нас узнают, но Чечекмаа всегда настаивала на гастролях в маленькие сёла.

Однажды мы отправились в дальнее село – трудно туда попасть на обычной машине. Я приехал туда без особого энтузиазма, но эта поездка помогла мне посмотреть на сельскую жизнь по-другому. Понимаешь, в культуре так устроено, что к сельским домам культуры всегда относятся с пренебрежением. Будто там работают неквалифицированные сотрудники, работы много, условия ужасные, мероприятия скудные и топорные. Тот дом культуры, где мы и должны выступать – а выступать больше негде, кроме как там или в школе, – был очень старым. Сцена вся трещала, скрипела, когда ступал на неё, оборудование держится на добром слове, в гримёрке нет нормальным стульев, зеркал и ещё много-много недостатков. В общем, творчество там – скорее гость, а не хозяин. Не стоит как-то винить в этом директоров, потому что денег на ремонт нужно много, а думаешь у администрации есть на это деньги? Да если бы и были, то деньги скорее уйдут в школу, ведь школа важнее, чем дом культуры, где работает всего-то директор, уборщик да кочегар.

Так вот, приехали мы днём, и, когда я посмотрел на само село, мне стало тяжело на душе. Там заброшенные дома, там руины от советских построек, там бегает собака, а на улицах ни души. Пусто. Встретила нас женщина – директор – угостила чаем, накормила, перед нашим приездом (она очень нас ждала, ведь именно она уговорила Чечекмаа туда приехать) вместе с уборщицей всё отмыла, кочегар немного отремонтировал сцену, мебель, сидения: в общем, хоть и не сделалось там, как в Большом театре, но их труд поразил бы каждого. Весь день директор с нами хлопотала, всё спрашивала, что нам нужно, что принести, не голодные ли мы, предлагала разные угощения, над которыми тоже трудилась всю ночь, а я от робости не знал, на что согласиться.

Настал час выступления, и, знаешь, даже несмотря на населения села всего в четыреста человек, нам сказали, что зал был полон, и даже из гримёрки это было слышно по нарастающему гулу голосов. Мы тогда с Чечекмаа уже играли нашу пьесу с доскональной точностью, изучили наших героев от и до, даже составили для каждого персонажа большие биографии, чтобы на сцене герои казались очень детализированными в каждом слове, движении. Вот мы выступили, без запинок, без ошибок, и весь зал аплодировал. Директор дома культуры даже подарила Чечекмаа цветы (бог весть откуда она их достала). И вот я стою на сцене и смотрю в зал: дети, старики, молодёжь – все, кто не выходил на улицу села, пришли, чтобы занять себя в тот вечер, и я тогда понял, для чего существует театр. Вот ради чего стоит жить, выходить на сцену! Я сказал Чечекмаа, что хочу ещё больше поездить по сёлам, хочу показывать эту пьесу детям, старикам, семьям. Хочу хоть и на краткий, но прекрасный миг делать их жизнь немного интереснее, хочу, чтобы на их языках жизни был вкус радости и веселья. Чечекмаа была очень рада моему изменению и стала репетировать со мной с ещё большим энтузиазмом, зная, что я всегда соглашусь выступить хоть в самом отдаленном селе, лишь бы делать этих людей счастливее. А затем… случилась жизнь со всеми её кошмарами, страданиями, болезнями, тайнами, презрениями. Когда я узнал, что Чечекмаа так и не посчитала меня другом после всего, через что мы прошли, моё сердце разбилось. Когда я узнал это, то почувствовал, что больше не хочу жить. Я любил её, как маму. У меня никогда не было родителей… Точнее, были, но мать меня бросила, а отец умер от болезни, когда мне было пять. В детдоме ко мне относились «как положено»: оскорбляли, не воспринимали всерьёз, иногда били, обзывали, говорили, что я ничего не добьюсь. Во многом это оттого, что я был полукровкой: отец – русский, а мать – тувинка, и я захотел доказать им всем, что стою много, стою всего, чего захочу. Я поступил в театральный институт, имел успех и будущее, в котором я бы стал эгоистичным и самовлюблённым актёром. Но Чечекмаа… она показала мне другую жизнь, показала, что значит быть человеком.

Я понимаю, чего ты хочешь: вернуть это всё, возродить, дать новую жизнь, но, понимаешь, этого уже не вернуть, это всё в прошлом, а прошлое никогда не вернёшь. Чечекмаа – вот кто был сердцем «Флуктуаций». Она олицетворяла само это слово – чудо в пустоте! Цветок, что растёт в пустыне! Талантливая актриса без образования – и играет на уровне государственного театра! Но чудо рано или поздно рассыпется, исчезнет, как это сделала Чечекмаа. И никто о ней не вспомнит. Знаешь, кто был на её похоронах? Я да мои коллеги. И больше никого! Ни один из села не пришёл. Работать в сельском доме культуры тяжело. Это неблагодарная работа. Все о тебе забудут. Ты – расходный материал: работаешь, и слава богу! Хочешь уволиться? Да пожалуйста, найдём тебе замену! Все уж лучше пойдут в театр, ведь там профессионалы! А тут кто? Старик, который где-то когда-то ставил пьесы? О нас уже давно забыли. О Чечекмаа давно забыли! Ну ничего, как говорил Чехов, «надо жить»... Только жить тихо, не ради мира, а ради небольшого количества людей, ради людей в этом селе, ради своих подчинённых… ради «одуванчиков».

Щедрин согласился – впервые за долгие годы и в последний раз в жизни – снова связать себя с театром, когда один московский режиссёр решил устроить торжественный конкурс, посвящённый памяти дуэта «Флуктуации» и Чечекмаа. Щедрин не мог от этого отказаться. На его лице не было улыбки, но я был уверен, что она таилась где-то внутри – улыбка, которую он хранил в тишине ради Чечекмаа. Он умер через пару дней после приезда в Москву и за два дня до начала конкурса на одной из нелюдимых улиц Москвы; его тело пролежало тринадцать часов, вероятно потому что прохожие считали, что это какой-то бездомный уснул возле мусорки, и никто не удосужился позвонить в скорую или полицию.

Его похоронили в Москве – городе, где он родился и от которого когда-то сбежал. Став директором, я с поддержкой председателя села открыл детский театральный кружок. Мы назвали его «Флуктуации», оборудовали сцену, отремонтировали зрительский зал. Каждые два года на всероссийском уровне мы стали проводить детский театральный конкурс, к нам съезжались коллективы со всей страны, и с тех пор это здание сильно преобразилось.

Некоторые учреждения культуры принято называть в честь какого-нибудь значительного работника, который в этом учреждении когда-то работал, и этот дом культуры назвали в честь Александра Павловича Щедрина и Чечекмаа Саяновны Монгуш.

Я постарался со всей душой и силой описать вам, мои дорогие читатели, жизнь этих двух замечательных людей и не могу сказать, насколько мне это удалось. Каждый день приходя на работу, я вижу их лица и задаюсь вопросом, стал ли я хоть немного их достоин? Видят ли они, что их не забыли? Может, даже если у них и есть возможность посмотреть на их наследие, то они бы не стали на это смотреть. Их жизнь была полна того, что принято называть чудом, и этого им было достаточно.