№3.2026. Фирдауса Хазипова. Над обрывом

Вадим обходил ноябрьские лужи, в которых отражались голые ветви деревьев. Парк медленно погружался в темноту, изредка нарушаемую тусклым светом фонарей. Асфальт был сухим, в трещинах, ямках, щербинках застыла вода, покрытая тёмным льдом. Этот «пейзаж» напоминал ему поверхность Марса – с его глубокими каналами, впадинами морей и хребтами гор.

Интроверт по натуре, он любил приходить на работу ещё раз под вечер или в выходные – в тот час, когда терпеть окружающий мир становилось невмоготу. Здесь он спасался от всего: от навалившихся бытовых забот, беспокойных криков пьяного соседа в квартире слева или ночных разгулов наркоманов внизу, городского гула, раздражающего потока дурных новостей. Он приходил сюда, чтобы в тишине, под любимым куполом, размышлять о космических загадках и вечном хороводе галактик.

Подойдя к невысокому удлинённому зданию планетария, к которому прилепилась голубая с золотистой окантовкой ромбиков полусфера купола, открыл дверь ключом. Сквозь неплотно пригнанные пластины жалюзи, закрывающих большие окна от пола до потолка, на пол ложился полосатый лунный свет. Он не спеша преодолел короткий коридор, сквозь приёмную зашёл в свой кабинет и замер. Там кто-то был. Сначала он почувствовал запах озона и трав, услышал лёгкое дыхание, увидел бледный силуэт. И включил свет.

Она сидела на низком диване, явно высокая, тонкая, в светлом плаще, и задумчиво крутила в руках глобус Земли. Рядом лежал макет Луны. Кожа незнакомки отливала холодным серебряным светом. Большие синие глаза под тяжёлыми веками с тоской смотрели на старенький, местами потрескавшийся глобус.

Она не отбрасывала тени: свет мягко обтекал её, не желая признавать законы земной физики. Это первое, что он заметил.

– Простите, кто вы и что делаете в моём кабинете? – Вадим не мог понять, сердится он или удивлён.

– Я – Лира. А как вас зовут?

– Вадим.

Он понял, что ситуация не вызывает у него возмущения. И это было странно. Он не любил внезапных вторжений в свой мир, к которому относились его маленькая квартира и вот этот рабочий кабинет. Но в её имени, похожем на шелест звёздной пыли, ему послышалось что-то близкое.

– Как вы проникли сюда?

– О, для нас не проблема попасть туда, куда хочется. – И после небольшой паузы добавила: – Или куда нужно.

– Хотите чаю? – Вадим сам удивился, как неожиданно тепло прозвучал вопрос.

– Да, хочу попробовать земной чай.

Странное сочетание, подумал Вадим, «земной чай». Он занялся приготовлением напитка в приёмной, продолжая недоумевать. Лира меж тем внимательно вглядывалась в макет Луны.

Они молча пили чай. Лира была задумчива.

– Спасибо. Чай мне не понравился.

Вадим смутился:

– Да, чай в пакетиках не самый хороший вариант. Понимаю. Но экономит время. Поэтому здесь другой заварки нет.

– Покажите мне ваше небо, – попросила она.

«Ваше?» – удивился Вадим, но вслух любезно предложил пройти в Звёздный зал.

Лира с любопытством оглядывала небольшое круглое помещение с креслами, пультом управления, потрогала телескопы, стоящие сбоку от входа. Вадим включил компьютер, нашёл карту звёздного неба над Уфой 13 ноября. Зазвучала тихая музыка, медленная, тягучая, но внутри наполненная скрытой энергией и тайной. Над их головами раскинулась карта – на бархатно-чёрном небе сверкали яркие созвездия, обозначенные с помощью линий в ясно читаемые фигуры.

Вадим сел рядом с Лирой и пояснял:

– Видите, это Андромеда, «сидит» в перевёрнутом «кресле». Пять ярких звёзд складываются в букву W или «М» – в зависимости от того, как она покачивается на небосводе. Это Кассиопея образует ломаную линию из пяти звёзд. Большая Медведица – это не просто ковш. Семь ярких звёзд – это неутомимые лапы, кружащие вокруг центра мироздания. А там прицепилась Малая Медведица. На самом кончике хвоста горит Полярная звезда. Эти две яркие звезды – Гончие Псы.

– Как вы называете это созвездие? – нетерпеливо спросила Лира, взволнованно указывая пальцем на левый край карты чуть ниже созвездия Арктура.

– Это Волосы Вероники. Правда, похожа на крышу дачного домика или колпак звездочёта?

– Значит, у вас так называют – Волосы Вероники? Красиво. И романтично. Почему вы так назвали наше созвездие?

Внутри себя опять удивившись странным сочетаниям слов «наше созвездие», «земной чай», «ваше небо», охотно рассказал:

– Самое трогательное созвездие – Волосы Вероники. Это любовь египетского царя, застывшая в веках. По легенде, у царя Египта Птолемея III Эвергета, он жил в III веке до нашей эры, была жена Береника (Вероника), которая славилась прекрасными волосами. Она просила Афродиту даровать царю победу над соседним государством. За это она отрезала свои великолепные волосы и поместила их в храме богини. В первую ночь жрец увидел новые звёзды, похожие на женские пряди. Тем самым Афродита показала, что приняла дар... Ну разве не красивая легенда?

– Я прилетела с этой планеты, – не сводя глаз с созвездия, легко и просто ответила Лира.

Вадим замер. Неадекватная? Как быть? Ещё натворит что-нибудь. Надо проверить, всё ли на месте. Он медленно подошёл к столу, выдвинул ящик. Но не успел прокрутить до конца свои сомнения.

– Ничего у вас не пропало. Не волнуйтесь.

Вадим почувствовал неловкость и досаду: «Она ещё и мысли читает, что ли?»

– Чтение мыслей – не самое трудное занятие.

– Чёрт. Как неприятно, – с досадой подумал он и постарался прихлопнуть набегающие мысли о том, как противно, когда тебе лезут в голову без разрешения.

Лира усмехнулась.

– Тебя это напрягает? Извини.

Она приложила серебристо мерцающую в свете лампы руку ко лбу и замерла на несколько секунд.

– Я отключила функцию чтения мыслей.

Много сердитых слов про себя проговорил Вадим и украдкой взглянул на Лиру. Она задумчиво крутила в руках глобус.

И он вдруг безоговорочно поверил ей.

– Так она существует, внеземная цивилизация? – воскликнул он. – Невероятно.

Его мозг, годами тренированный следовать за фактами, за логикой, с грохотом рухнул в пропасть между «невозможно» и «это правда». Он смотрел на эту девушку, с которой пил чай полчаса назад, и видел… кого?

Вадим откинулся на спинку кресла. Весь его мир – учебники, телескопы, формулы – трещал по швам. Инопланетная жизнь. Она сидела рядом, пахла земными травами и озоном и смотрела на купол с тоской по дому.

– И что же ты видишь, глядя на наши звёзды? – наконец выдавил он. – Какими мы, земляне, кажемся вам?

Лира на мгновение задумалась, её взгляд скользнул по Млечному Пути, растянувшемуся по куполу.

– Я вижу… одиночество, – сказала она. – Такое громкое, что его слышно на всю галактику. Вы смотрите вверх и видите холод и пустоту. Мы смотрим вверх и видим соседей. Пусть и далёких. Пусть и молчащих. А вы… вы одни. И вы даже не осознаете этого.

Вадим смотрел на Лиру совершенно потрясённый. «Мы не одиноки во Вселенной», – билось у него в голове. В нём суматошно метались вопросы: об устройстве их общества, о технологиях, о том, какие планеты и звёзды они видят, что освещает их жизнь: настоящее или искусственное  солнце… И много-много разных важных вопросов.

Но он молчал, ошеломлённый.

– Может, мы погуляем по вашим улицам?  – предложила Лира. Он кивнул. Начал одеваться.

– А вы? У вас есть что надеть? У нас очень холодно.

Лира сосредоточенно нахмурила лоб. Провела руками по своему телу. И на ней вдруг оказались белые сапожки, светлая шубка, серебристо-лунная шапка.

Они шли по парку. Он показывал ей асфальт, испещрённый марсианскими каналами, покрытыми льдом. Она любовалась круглыми шапками фонарей – зеленовато-лимонных, оранжево-жёлтых. Лира учила его видеть. Не смотреть, а именно видеть. Она показывала, как пульсирует жизнью кора дерева, как поёт тишина между капельками дождя, как дышит свет. Они гуляли по ночным улицам, и её смех был похож на перезвон хрустальных колокольчиков. Они смотрели на плотно закрытое тёмно-серым одеялом небо и видели сияние далёких звёзд. Их сердца наполнялись теплом, вселенским покоем и любовью. Их настигла любовь – тихая и ясная, которая не требовала слов. Но вскоре они ступили на улицы, где темнота была гуще и часть фонарей не работала. Лира, смеясь, «зажигала» фонари одной лишь силой мыслью.

Но мгла в городе была ненастной, холодной, влажной. Мокрый асфальт, лужи забирали тепло снизу, дождь холодил тело.

Они оказались у него дома.

Опять, опять…

Её кожа в темноте отливала едва уловимым серебристым сиянием, их тела чувствовали не биологический трепет, а резонанс, словно две клавиши издавали нежный и одновременно ликующий аккорд. Но иногда она вздрагивала и замирала. Синие глаза наполнялись болью.

– Опять, – тихо говорила она, и тонкие пальцы сжимались в кулаки. – Опять эти яркие вспышки. И крики... отчаянные крики. Я уже полгода на вашей планете. Меня будто облепило липкой противной слизью всё виденное мной в разных концах Земли – обывательская глупость, жадность, агрессия по отношению к себе подобным, к природе, ко всему окружающему. Самые прекрасные безмятежные места там, где нет людей или их мало.

Утром Лира, сидя у окна в квартирке, заваленной книгами и рукописями, бесстрастно смотрела на город. Вадим включил телевизор. В комнатушку ворвались новости, обычные, ежедневные: военные конфликты, выстрелы, кадры с дронов, руины, испуганные или плачущие люди, дым, лица, искажённые горем или ненавистью.

– Вы снова и снова делите куски суши, – в голосе Лиры не было осуждения, только холодная констатация факта, как если бы она говорила о тектоническом сдвиге.

– Как вы обходитесь без войн?

– У нас законодательно закреплены территории на все века!

Вадим сгрёб пульт и нажал на клавишу, будто давил гадину.

– Я почти не смотрю телевизор, не могу всё это видеть, – сказал он, продолжая накрывать на стол.

– А они могут, – ответила Лира. – Они смотрят на это каждый день. И с каждым днём их взгляд становится всё более пустым, жёстким.

Он переключил канал. Шёл известный бесконечный сериал о смертях, убийствах, ненависти, расследованиях.

Она дрожала. Вадим обнял её и почувствовал, как хрупко это тело. Она была существом из иного мира, из цивилизации, которая пережила свои тёмные века и выбралась к свету, но видение земного падения причиняло ей физическую боль.

– Вы падаете, – в её голосе была грусть. – Не в пропасть, а в нечто худшее. Вы падаете внутрь себя. Вы разучились быть разумными, добрыми. Ваши слова становятся пустыми, как отработанные ступени ракет.

– Мы не такие, – упрямо говорил он, прижимаясь щекой к коротко стриженным белокурым волосам, которые пахли озоном и холодом космоса. «Ей бы пошли длинные волосы», – подумал он.

Он понял, что она не читает его мысли. И повторил слова вслух.

– Длинные волосы опасны в условиях невесомости. Нам приходится стричь их перед полётами.

Они пили крепко заваренный листовой чай.

– Мы периодически забрасываем в ваш мир младенцев, которых вы называете вундеркиндами, детьми индиго. Они должны поднимать интеллект землян, внедрять передовые идеи, технологии. Но как же им трудно здесь!

– Не всё так плохо у нас на Земле, – Вадиму было трудно говорить. – Мы способны на большее. На любовь. На искусство.

– Я знаю, – прошептала она и погладила его по седым волосам. – Я вижу это в тебе. Но твой огонь такой маленький. А тьма снаружи такая большая. Она гасит лучших из вас, одного за другим.

Башня в ночи

В ту ночь он отвел её на холм над спящим городом.

Трёхэтажная башня из красного кирпича возвышалась над рекой Белой, блестевшей в лунном свете. Вдалеке сверкали окна высотных домов. Над головой сияли яркие звёзды.

– Когда я был маленьким, часто с ребятами прибегал сюда. Мы жили неподалёку. Вначале это была водонапорная башня, затем стала обсерваторией. Мы с восторгом смотрели на учёных-астрономов, мечтали также изучать планеты и небесные созвездия. Они казались нам очень серьёзными и важными: они проводили измерения прохождения спутников по заданной траектории для корректировки их передвижения. Когда эту обсерваторию закрыли в 1976 году, мне было восемь лет. Это стало для меня большим горем. Теперь смешно вспомнить, но горевал я по-настоящему. Я успел полюбить блестящую оболочку небесных тел. Мне хотелось проникнуть в тайны Вселенной, найти там разумную жизнь. Окончил школу, институт. И всё время ездил в планетарий, куда на некоторое время переехало оборудование с обсерватории. Но скоро и там всё закрыли. Остался один планетарий.

– Вам, землянам, стали неинтересны другие миры?

– Видимо, кому-то показалось, что о космосе всё известно. Не знаю. Не понимаю. Даже предмет «астрономия» убрали из школьной программы.

– Почему в башне пахнет нечистотами, она вся изрисована?

– Ну хулиганьё, озорники. Разве у вас всё так стерильно в обществе?

– У нас это невозможно.

Увидев насмешливо-недоверчивый взгляд Вадима, она твёрдо повторила:

– Невозможно. Вся наша система направлена на то, чтобы дети и все люди были заняты полезным делом. В пять-семь лет детям показываем фильмы о вынашивании, рождении детей, с какими трудностями связаны первые месяцы новорождённого. Это для того, чтобы сформировать любовь, благодарность родителям. С семи до пятнадцати лет смотрят фильмы о том, с каким трудом создаются материальные и духовные ценности. Тем самым они не только начинают ценить труд, но и знакомятся с разными профессиями. В школе кроме знаний они получают навыки по изготовлению чего-либо, ремонту, уходу за растениями. В пятнадцать всем подросткам показывают правдивый реальный фильм о наказании, которое ждёт нарушителей. Замеченных в любом преступлении, насилии, вандализме отправляют на соседнюю планету. Там в агрессивной среде робототехника выдерживает месяц. Человек сгорает за два дня.

– Жестоко.

– Возможно. Но наш гуманизм в том и проявляется, что общество не должно страдать от неразумных или преступных действий индивидов.

– И много вы отправили бедолаг на планету Наказаний?

– За последние десять лет двоих.

Лира задумчиво смотрела на небосвод, и глаза её сияли ярче звёзд. Он взял её руки в свои и удивился: ладони были горячими, как только что упавшие метеориты.

– Она существует, иная цивилизация, – Лира повернула к нему светлое лицо. – Мы прошли ваш путь. Давно. Всё крепко установилось после одной войны. Одной, но целительной. Мы назвали её «Великое Очищение». После неё осталась треть населения – пятьдесят миллионов, которых обслуживает двести миллионов роботов. Но в нашей жизни много холода. Вы – другие. Вы очень тёплые существа. Вы можете создавать музыку, писать о любви, обнимать так, что согреть можно даже лёд. Но почему одновременно так яростно уничтожаете сами себя?

Её лицо тихо струилось холодноватым серебристым светом.

– Вы всё время дрожите. Весь ваш мир. Я чувствую это. Это страх друг перед другом. Он пропитал вашу почву, вашу воду, ваши сигналы. Вы дышите им.

– Это называется «жизнь», Лира, – попытался шутить Вадим.

– Нет. На моей планете это называлось бы «предсмертная агония».

Прощание

Вадим потянулся к пульту, чтобы выключить телевизор, но она остановила его.

– Не надо. Я должна видеть. Мы должны видеть.

Но смотреть было больно. На экране бесновался криминал, слышались глухие жёсткие удары по человеческому телу, грубые выкрики, насилие, преступления. Один за другим шли кадры, где горела в душах гражданская война – сослуживцы, менты, семьи... Они не успевали разговаривать, в ход сразу шли кулаки, дубинки, ножи, смачные удары, резкие слова.

Лира повернулась к Вадиму, и в синих глазах он увидел не инопланетный разум, а человеческую боль.

– Сегодня за мной придёт корабль. Мы простимся ночью. Перед этим я хочу признаться тебе. Нас прислали не для завоевания, Вадим. Нас прислали как диагностов. Я – эксперт-диагност. Отчёт о состоянии вашей системы готов.

– И каков вердикт?

Вадим задавал вопросы и сам себе не верил, что всё это происходит наяву, с ним.

– Ваша планета – это уникальный эксперимент. Жизнь, развившаяся в условиях жестокой конкуренции, породила относительно высокие технологии, прекрасную музыку, литературу, способность любить так, как любим мы с тобой. Это бесценный опыт для Вселенной.

Она замолчала, будто прислушиваясь к себе внутри.

– Но система заражена. Вирус криминала, ненависти, жажды разрушения. Он мутирует быстрее, чем развивается ваше сознание. Мы наблюдали за сотнями цивилизаций. Те, кто не смог обуздать свой внутренний хаос, всегда исчезали. Не от рук других, а от своих собственных.

Вадим сжал её руку. Их пальцы были холодными.

– И что теперь?

Лира посмотрела на него, и в её взгляде была бездна печали, накопленная за десятилетия наблюдений за гибнущими мирами.

– Мы не палачи. Мы – санитары. Мы ставим на папке гриф «Нежизнеспособно».

Он обнял её – астрофизик, разочарованный в человечестве, который искал ответы в холодном свете далёких галактик. И она, существо из этого холодного света, задержавшаяся на земле в поисках капли тепла.

– Я подала отчёт, – прошептала она. – Я написала, что аномалия стабильна. Что любовь сильнее всего.

Он понимал, что она солгала. Ради него. Ради чая по вечерам, ради прикосновений, которые вызывали резонанс в душе.

Теперь их любовь была отягощена новой, космической тяжестью. Знанием, что хрупкое счастье двоих – это единственный щит, который удерживает планету от окончательного падения в пропасть.

Снова башня в ночи

Безмолвная тёмная башня высилась над ними, над уснувшим городом, замершей рекой. Башня, бывшая обсерватория, стояла истерзанная, изрисованная вандалами. Люк в куполе, через который направлялись в небо объективы телескопов, висел на одном гвозде, грозя сорваться в обгоревшее, исчирканное, исписанное, загаженное нутро. Чуть поодаль на кладбище смутно распознавалась геометрия ухоженного пространства.

Вдали показалась длинная светлая «сигара». Корабль, который навсегда их разлучит.

Лира повернулась к Вадиму.

– Я должна показать тебе, – сказала она. – Пока не поздно. Пока вы ещё не убили в себе всё целиком.

Она придвинула свой лоб к его лбу.

Он увидел Землю как живое, дышащее существо. Сквозь её кожу – леса, посёлки, города – проступали чёрные, ядовитые язвы войн, насилий, аварий, преступлений. От них расходились зловещие змеевидные дымки – боли, страха, равнодушия, лжи. Он почувствовал, как тяжело и прерывисто дышит Земля.

Видение исчезло. Вадима знобило.

– Ваша планета похожа на фосфоресцирующий лишайник в галактике Млечный Путь, – тихо сказала Лира. Её влажные глаза светились, как бриллианты. – Я люблю тебя, Вадим. Ты – как одинокая свеча в тёмном зале. Но я боюсь, что злой ветер задует тебя.

Он не нашёл слов. Он держал её за руку. Их пальцы сплелись в тщетной попытке создать мост между двумя мирами, между надеждой и отчаянием.

Она не звала его за собой. Она понимала, что Вадим не смог бы существовать в её прохладном рациональном мире. Он был слишком тёплым, земным. Он был человек.

Вадим стоял около башни до самого рассвета. Пока огненный жёлто-красный свет не начал пробиваться из-за горизонта. Он смотрел на остывший след космического корабля. Но видел перед собой Лиру, которую свет обтекал, но не мог проникнуть внутрь. Лиру, которая не отбрасывала тень. Её серебристо-лунное лицо в ночи, когда в его объятиях кожа становилась тёплой, затем горячей. И он боялся, что это, возможно, опасно для девушек с созвездия Волосы Вероники. Боялся, что она может растаять, как сказочная Снегурочка.

На востоке занимался новый день, неся с собой старые тревоги в этот хрупкий прекрасный и так яростно ненавидящий себя мир, затерянный в безразличной пустоте космоса. Мир, который спасла Лира, исправив свой отчёт. Но что будет дальше? Кто спасёт человечество в следующий раз?

Он повернулся и пошёл к башне. Под ногами хрустел белоснежный ночной иней. Башня радовала взор безупречно сложенной кладкой, изящными полукружьями окон. Прекрасное творение, созданное в первый год двадцатого века, крепко стояло на земле. А пристроенная позже полусфера купола придавала башне залихватский легкомысленный вид. Но чем ближе он подходил, тем сильнее несло из тёмных окон зловоньем человеческих отходов.

Вадим повернул обратно, к обрыву: к запаху реки, слабому аромату озона, ставшему родным. Он стоял и смотрел на открывавшийся внизу вид.

И вдруг его как будто ударило. Сильно, со всего размаху. Что случилось с ним, почему он не нашёл отрезвляющих разумных слов в ответ на её чудовищные слова о «Великом Очищении»? Ведь это на Земле уже было и не раз. Миллионы и миллионы погибших во время войн, голодоморов, репрессий, Великих депрессий и кризисов! Но человечество постепенно вставало на ноги, восстанавливало численность. Сегодня на Земле около восьми миллиардов человек! А в тайных обществах рассматривается идея о том, что пора довести население до «золотого миллиарда». «Золотой миллиард»... Красивое, почти алхимическое название. Но, по сути, они хотят сделать человечество рациональным, послушным, свободным от балласта.

Балласт... Это слово Вадима как обожгло.

Кто они, эти «лишние»? Кто возьмёт на себя такое право Природы, Судьбы и скажет: «Ты – годен. А ты – нет»? Кто посмеет проводить такую селекцию? Нет, это не естественный отбор, это именно селекция, которую проводят с крупным рогатым скотом. Когда те же методы применяют к людям – это геноцид. Убийство не за то, что ты сделал, а за то, что ты просто есть. Или за то, кем тебя посчитает бездушная машина или обезумевший от собственного величия «архитектор человечества»!

Вадима пробил озноб. Его взгляд пробежал по новым микрорайонам в Забелье. Тысячи и тысячи окон, за которыми живут люди. А кто-то в это время решает часть их отправить в утиль?

Он с отвращением качнул головой. «Я должен был рассказать ей о том, что выбраковывать население – это не путь. Нет. Задача не в том, чтобы решить, кто достоин жить, а кто – нет! – мысленно прокричал Вадим. – Задача – построить мир, где каждый сможет найти достойное! Человеческое! Место!»

Но след Лиры и корабля исчезли в непривычно голубом для ноября небе. Он прислушался к себе. Не было ощущения пустоты после расставания. Значит, это была не любовь? Вадим ещё раз посмотрел в небо, глубокое, синее. Скорее это было нежное сочувствие к чистому ребёнку, случайно попавшему в подвал к бомжам, подумал он. Но он скучал по Лире, и этого Вадим объяснить себе никак не мог.

Над горизонтом появились первые лучи солнца, от Вадима упала длинная тень. Тень одиноко стоящего над обрывом человека. Он остался на своей родной земле со всеми её крайностями, проблемами, болезнями. Пламя свечи, дрожащее в огромной комнате...

Эпилог

Почти ничего не изменилось в жизни Вадима. Он также приходил по вечерам или выходным в свой небольшой кабинет, часами размышлял или писал статьи и деловые письма. Но всё чаще и чаще, смотря на небо в телескоп, ждал. Ждал крохотного знака, лучика света, внутреннего голоса. Но созвездие Волосы Вероники всё также холодно, отстранённо мерцало в бархатном покое ночи.

Через год он кружным путём поехал к башне. На исторической улице Казанской он видел грандиозную картину реконструкции и реставрации старинных зданий, обустройство дорог. От телецентра он пошёл пешком, узнавая и частью не узнавая частные дома и новые коттеджи на улице детства.

И вот он около башни. Сердце заколотилось часто-часто, ему захотелось раскинуть крылья и полететь. Обрыв был неузнаваем. Чётко расчерчены дорожки, на облагороженной территории расставлены скамейки и белоснежные юрты. Башня очищена от граффити, огорожена сеткой-рабицей.

Из жёлтого автобуса высыпали дети. Экскурсовод начала рассказывать об истории башни, о том, как с каждым годом хорошеет город. Два пацана гонялись друг за другом. Один из них остановился и прокричал утробным голосом: «Я тебя всё равно догоню, бычара, и надаю по почкам». Один мальчишка расшатывал сетку, девочка пыталась просунуть ногу, проверяя, можно ли взобраться по ней.

Вадим отвернулся от них и подошёл к краю обрыва. Территорию привели в порядок, это уже хорошо, с удовольствием подумал он. Месяц назад в мэрию города он отправил очередное письмо – с предложением вернуть башне статус обсерватории. Ответ пока не обнадёживал. Но он надеялся.

Ноябрьское небо нависало низкими серыми облаками. Но из-за края тучи солнце грело по-настоящему, щедро поливая землю золотистым светом. Вдали, как рассыпанная светло-серая галька, стоял разросшийся в два раза микрорайон Дёма. Река Белая в обрамлении облетевших деревьев всё равно выглядела чудесно благодаря солнцу и синему небу.

Зная, что днём звёзды не видны, он посмотрел в сторону любимого созвездия. И мысленно отправил туда послание Лире, девушке с именем, в котором шелестит звёздная пыль.

Вдруг воздух задрожал, его тело завибрировало. Тугой ветер толкнул в грудь. Вадим испугался. Он пошатнулся, натянул на голову капюшон. И тут сквозь треск и шумы космоса он услышал мелодичный голос: «Вадим, слышишь меня? Отчёт... отклонили... К вам направлен диагност... Будьте благоразумны... Меня накажут... Но с тобой я... тепло и любовь... Я исчезну... не грусти обо мне... Я робот».

Некоторые слова отскакивали от астероидов и космического мусора, тонули в газовой атмосфере планет. Но он напряжённо вслушивался, веря и не веря внутреннему голосу, который звучал так нежно и убедительно: «Я исчезну... Будьте благоразумны».

Ветер стих. Голос угас. Вадима перестало штормить. И вдруг его опять затрясло. Опёршись локтями на ограждение и закрыв лицо, он плакал. Слёзы обжигали щеки. Так страдал он только в детстве, когда закрыли обсерваторию. Сегодня происходило второй раз в жизни.

Дети перестали слушать экскурсовода, зашептались и дружно повернулись в сторону обрыва. Мужчина в тёмной куртке отрывисто твердил сквозь рыдания: «Это всё из-за нас, из-за меня... Нет! Нет! Живи, только живи... Да, надо быть благоразумными».

Вадим рыдал. И вместе с ним на зазубренных краях обрыва содрогалась его скукоженная тень.