№3.2026. Илдус Тимерханов. Кукушкин башмачок

Перевод с башкирского языка Замиры Мироновой

Пролог

Мой свояк Валит купил дачу в деревне на самом берегу Агидели. Место оказалось удивительно красивым, у самой опушки леса. Дом был старый, и он решил снести ветхую постройку, чтобы возвести новую, кирпичную.

Как-то раз, уже изрядно попотев над разбором чулана, мы обнаружили на его покосившейся полке папку – довольно толстую, плотно набитую. А в ней лежали исписанные листы.

– Хозяин этого дома был моим давним знакомым, – принялся рассказывать Валит. – Он здесь, в этой деревне, родился и вырос, а потом работал инженером на одном из уфимских заводов.

Как-то раз довелось нам вместе плыть на пароходе по Агидели. Отчалили из Уфы на рассвете. А на следующее утро он пригласил меня выйти на палубу. «Взгляни-ка на левый берег, – сказал он. – Видишь? Это моя родная деревня Чишмалы!..»

Деревня, замершая в объятиях леса и купающаяся в лучах утренней зари, с палубы казалась необыкновенно прекрасной. Я долго смотрел на неё, пока она не скрылась из виду, и был очарован этими местами. Мой знакомый не так давно перебрался жить в Москву. «Вернусь на родину – нахлынет тоска, – сказал он. – Да и родителей моих уже много лет как нет в живых. Не хочется оставлять дом без хозяина, думал продать его кому-нибудь».

– Так я его и купил, – закончил свой рассказ Валит.

У него сохранился номер бывшего хозяина. Он позвонил в Москву по мобильному.

– Здорово, дружище! Это Валит, – сказал он. – Мы со свояком, разбирая дом, нашли папку с записями. Назови адрес, вышлю почтой.

– Совсем забыл о них, – раздался в трубке голос. – Насколько я помню, твой свояк работает в газете. Может, из этих записей выйдет материал? Если захочет использовать – пусть берет. Там описано несколько эпизодов из моей жизни. Было бы здорово, если б он их опубликовал, особо не меняя. Я сам всё равно не смогу написать так, как надо...

…И всё же читались его записи легко. Начав, я уже не мог оторваться. Видно было, что писал человек с душой поэта.

Внимательно ознакомившись с рукописями, я привёл их в порядок в своём воображении, и на чистых листах бумаги передо мной легли вот такие строки.

1

Это случилось со мной совершенно неожиданно. Я направлялся по делам в Пермь и мчался на своей машине, как вдруг заметил знакомые места. Да ведь мой путь лежал как раз через те края, где прошла моя молодость! Странно, что эта мысль не пришла мне в голову, когда я только выезжал. Дорога, уходящая направо, вела к деревне Йолдызлы. Я свернул на неё.

Вот и мой любимый лес. Не доезжая до деревни, я оставил машину у куста шиповника, закинул за плечи лёгкий рюкзак с провизией и пошёл вглубь. Дело моё не было столь срочным, и я решил посвятить два-три часа воспоминаниям.

Больше двадцати лет я не был в этих краях. И всё же, казалось, ничего не изменилось. Всё те же высокие сосны да ели. Стоит только подойти да закинуть голову, глянув на самую макушки, – так и тюбетейка с головы свалится. Вот они остались позади. Впереди – берёзовая роща, по её краю молодые деревья образовали заросли. Идя дальше, я вышел на низину. Остановился возле кустов смородины. Один из них, густой и раскидистый, напоминал взъерошенного индюка-борца, выпятившегося на тропинку.

Среди листьев мелькнул какой-то цветок. Раздвинув ветки, я не поверил глазам: передо мной, словно вобравший в себя отсвет вечерней зари, рос настоящий венерин башмачок! Если посмотреть со стороны, напоминает очень красивый и грустный закат, окрашенный в разные цвета благодаря облакам...

Это зрелище выпадает на долю редких счастливчиков в наших краях.

Впервые в жизни я встретил растение, занесённое в Красную книгу Башкортостана. И всё же я узнал его. Не узнать было невозможно – я столько раз видел его изображение. А однажды...

...Вот изящные ветви, растущие из зелёного стебля. На каждой веточке держится по цветку-башмачку. В местах соединения повязаны фиолетово-розоватые ленты. Это, говоря языком ботаников, околоцветник. Края башмачков, напоминающих лодочки, загнуты внутрь. Они искусно соединены природой из нескольких желтоватых частей. Если принять башмачок за лодку, то внутри у неё есть и поперечные стропы для прочности, и сиденье. Венчик возвышается, подобно парусу. Русские называют это растение «венерин башмачок». А наши предки дали ему имя «кукушкин башмачок». И это название тоже очень верное. Раз в лесу – значит, принадлежит кукушке или какой-нибудь другой птице. Для лап медведя, волка, лисы или зайца этот башмачок слишком мал и изящен...

...Я начал было со слов «А однажды...» – да и остановился. Было бы неправильно говорить о растении, не описав его. Моя нить рассказа оборвалась только из-за этого. Теперь можно её продолжить. Да, однажды в молодости научила меня распознавать кукушкин башмачок в этом лесу девушка по имени Назиля, очень красивая. Как говорят рассказчики, всё началось после того, как приехал погостить в деревню Кондызлы, что за озером Арапас…

Приехав к дяде и переночевав одну ночь, на рассвете я отправился на озеро рыбачить. Первую рыбу поймал быстро. Вторая же не клевала. Зацепив удилище за торчащий сук и опустив рукоять удочки с катушкой на землю, я устроился на траве, погруженный в свои мысли.

Солнце поднялось довольно высоко. Его тёплые лучи едва ощутимо касались шеи и нежно ласкали правый бок. Поверхность озера была абсолютно спокойна, вода кристально чиста, и она отражала деревья, растущие вдоль берега. Поэтому издали озеро казалось густо-изумрудным и сверкало, подобно нефриту. У самых кувшинок, словно ожидая поклёвки, замер в воде поплавок. Тишину нарушила стрекоза, прожужжавшая прямо у моего уха, вижу: села она на поплавок. Слегка качнувшись, поплавок развёл на воде мелкую рябь и внезапно ушёл под воду. Застигнутое врасплох, насекомое ловко взмыло вверх. Я всё же успел на него взглянуть краем глаза. С её лапки скатилась и упала серебристая капля. Крылья завибрировали, зажужжав, будто лопасти игрушечного вертолёта.

Подняв удилище, улов я положил на траву. На бархате зелени забилась серебристая плотвичка. Осторожно сняв её, опустил в плетёную проволочную корзинку, стоявшую у самого берега наполовину в воде. Там у неё уже был товарищ – карасик.

После той плотвы дело пошло. «Потонул мой поплавок – у берега рыба легла», – так хвалятся рыбаки. Повторю их слова – имею право.

Хоть я и не заядлый рыбак и редко хожу на рыбалку, но сноровка есть, повадки рыбы изучил хорошо. Посидев, поймал ещё пять плотвичек да двух окуньков. Надеялся поймать и леща, да не пошёл он на червя. Летний клёв был капризен – удача улыбалась редко. Довольный уловом, я начал собирать снасти.

Во время весеннего половодья, когда Агидель, разливаясь, затапливала озеро, вода становилась мутной. Теперь же озеро успокоилось, вода отстоялась и просветлела. У берега, хоть и глубоко, но отчётливо просматривалось неровное дно, покрытое серым илом. Мне захотелось нырнуть, взглянуть на подводную жизнь озера изнутри. Из рюкзака, лежавшего в тени ив, я достал большие ласты, напоминающие рыбий хвост, и надел их. Затем взял маску, закрывающую глаза и нос. Надев её, взял в рот дыхательную трубку и вошёл в озеро задом. Зная, что, прочитав эти строки, вы вспомните поговорку: «Растерявшаяся утка в озеро задом ныряет». Дело, конечно, не в растерянности – просто в «рыбьих хвостах» трудно идти вперёд, вот и всё.

Впереди ещё много удивительных дней. А сегодня у меня нет ни забот, ни хлопот.

Немного проплыв, я поднялся на поверхность, выдохнул воздух из лёгких в трубку. Всё тело ощутило, а уши услышали, как вода внутри, разбившись на крупные капли, с шумом разбрызгалась. Затем я глубоко вдохнул и снова ушёл на глубину. Так, время от времени поднимаясь за воздухом, я долго плавал, наблюдая за подводной жизнью озера.

Сначала на глаза попадались водяные жуки, но чем глубже я заплывал, тем реже они встречались, пока совсем не исчезли. Озеро здесь было глубоким – дна не видно, стоял непроглядный мрак. Глядя вниз, я чувствовал себя словно заблудившийся в ночном лесу. Но, когда солнце поднимается выше, свет его все же проникает сюда.

…Я вырос на берегах Агидели. В детстве мы проводили целые дни в воде, лишь изредка вылезая на берег. Мы плавали по быстрой, широкой и глубокой реке, а потом выскакивали на горячий песок, зарывались в него и грелись. Когда проходил пароход или баржа, поднимались большие волны, и мы любили качаться на них. Потому-то я и плаваю хорошо. Научившись справляться с течением и волнами Агидели, я считал плавание в тихом озере для себя лёгким занятием, даже чем-то вроде отдыха. К тому же, учась в Уфе, я занимался плаванием в бассейне. Не забросил тренировки и до сих пор. Всю зиму хожу в городской бассейн «Буревестник». Став там своим, легко приобретал квартальный абонемент. Желающих плавать много, а мест мало. Многие стоят в очереди по три дня…

Рыбы в этом озере много. То тут, то там она мелькает перед глазами. Некоторые, лениво шевеля жабрами, смотрят пустым взглядом и проплывают совсем рядом. Может, потому что я плаваю под водой, как они, они меня не боятся, лишь слегка отклоняются, если протянуть руку. А ведь стоит внезапно появиться на берегу, и даже неопытные мальки, едва познавшие мир, пугаются и разбегаются кто куда.

Проплывая дальше, я заметил у противоположного берега, на небольшой отмели, торчащий из илистого дна рыбий хвост. Вот где лещ-то! Ищет пищу. Наверное, думает: «Червяк не нужен, гусеницу бы съесть».

Ухватил его за хвост и вытащил. Рыбина была крупная, упитанная. Он забился, извиваясь в руках. Я отпустил леща. Его называют ленивой рыбой. А вот поди ж ты – в мгновение исчез из виду.

Всплыв, я снова глотнул воздуха и, нырнув поглубже, поплыл вдоль берега. В этот момент до моего слуха начали доноситься всплески воды. Неужели лебеди плещутся? Или это они, хлопая крыльями, пробегают по поверхности воды? Домашние птицы – гуси да утки – не смогли бы так шуметь одними лапками. Через некоторое время я увидел впереди движение в воде. Присмотревшись, разглядел две плывущие ноги. Подплыв ближе, я увидел купальный костюм синего цвета. Это была девушка. Она плыла брассом, широко и плавно гребя руками. При каждом движении её изящных рук в воде зарождались и кружились серебристые пузырьки воздуха.

«Сейчас вынырну из воды – я напугаю её», – мелькнула мысль, и отплыл в сторону. Остановился под склонившимися к воде ветвями с нежной листвой ольхи и встал на ноги. Здесь берег оказался отлогим, вода доходила лишь до шеи. Вынув трубку изо рта и сняв очки, я глубоко вдохнул полной грудью. Рядом, серебрясь на солнце, спешно нырнул на дно водяной паук. Водоворот, поднятый моими ногами, окружил его. Насекомое скрылось из виду в мутной воде. Поднял голову, я осмотрелся. Неподалёку, на берегу, слегка наклонившись и отжимая волосы, стояла та девушка. Я не ошибся, и на самом деле по озеру плыл лебедь. Стан девушки был строен. Её руки и ноги – изящны, круглое лицо – воплощённое совершенство. Я застыл в изумлении. «Не разевай рот, Рафит, – мысленно отругал я себя. – Не зря Всевышний свёл вас в этот прекрасный летний рассвет!»

Сам не заметил, как губы растянулись в стороны. Я улыбнулся и поднял правую руку. Моё запястье, сгибаясь, послало девушке ладонью тёплый привет. Та, озарив своё лицо улыбкой, тоже помахала мне в ответ.

Я вышел на берег. Солнце заиграло на загорелых плечах, а вода струйками стекала с тела. Направился к девушке. Она тоже была словно отлита из шоколада. Исходило ли от неё собственное сияние, или это солнце играло на её влажной коже? Я не мог понять. До сих пор меня опьяняло лишь вино. А это состояние было иным – и, наверное, единственным в жизни. Я словно протрезвел, когда она посмотрела на меня.

– Рафит, – произнёс я, протягивая руку. – Я приехал в деревню Кондызлы, что за озером, к своему дяде. Несмотря на дальнее родство, мы общаемся часто и ощущаем себя почти что ближайшими родственниками. Собираюсь провести здесь свой отпуск. – Я не стал рассказывать, что вечером мы с дядей займёмся заготовкой брёвен, а потом у нас в планах поставить новую баню, а затем и амбар.

– Назиля, – произнесла она, положив свою маленькую мягкую ладонь, потемневшую от солнца до золотистого оттенка, в мою обветренную и огрубевшую руку. – Видела, как вы плавали. Даже подумала, нет ли у вас оружия для ловли рыбы.

– А вы не боялись, что вас за рыбу примут и подстрелят?

Девушка рассмеялась. В её голосе слышалось журчание ручья, тонкий звон маленьких колокольчиков, щебет соловья. На мгновение я потерял дар речи. Но быстро пришёл в себя:

– Нет, вы не похожи на скользкую рыбу, а на гордого лебедя… Я рыбу не стреляю и не глушу. И сетью не ловлю. Только на удочку. И то – очень редко, всего раз-два в год, – сказал я.

Так мы познакомились. Девушка оказалась из деревни Йолдызлы, что неподалёку, на опушке леса.

Поговорив, я проводил девушку до её деревни.

– Ваш лес очень красив, – сказал я, выразив восхищение.

– Это государственный заказник, охраняемая территория, – ответила моя прекрасная спутница.

– А почему он стал охраняемым?

– В этом лесу растёт очень редкий цветок, который называется венерин башмачок. По-местному – кукушкин башмачок.

– Моя деревня тоже у леса стоит. Но у нас такого цветка нет.

– Верно. Это очень древнее растение, по-научному его называют – реликтовое. Так называют виды, сохранившиеся на Земле с древних времён в малом количестве. Цветок из семейства орхидей. В мире насчитывается около пятидесяти его разновидностей. Большинство из них растёт в тропической Америке и Юго-Восточной Азии. Встречаются и на севере. Некоторые виды привлекают насекомых-опылителей своим ароматом и яркой окраской. Насекомое, попавшее внутрь цветка, окутывает своими щупальцами, не выпускает, и лишь немногим удаётся выбраться... Таким образом, он их «съедает»…

Пока разговаривали, мы уже перешли на «ты».

– А покажешь мне его? – спросил я, радуясь поводу для новой встречи.

– Конечно, покажу.

– Цветок, о котором ты говорила, очень таинственный.

– Он и таинственный, и волшебный.

– Тайну пока не раскрывай, а в чём же его волшебство?

– Есть такая старинная легенда, передающаяся из поколения в поколение. Говорят, если найти венерин башмачок и при лунном свете примерить его на ногу, станешь невидимым.

– А ты не пробовала?

– Не-е-е-т.

– Не примеряй, ладно? Не лишай меня возможности видеть тебя и твою красоту!

Девушка, улыбнувшись, посмотрела мне в глаза и… пригласила в дом...

Они жили в рубленой избе, сложенной из толстых брёвен, покрытых жестяной крышей. Дом этот стоял за русскими воротами, выкрашенными в синий, и калиткой цвета солнца. Родители были на работе. Назиля быстро приготовила чай. Из погреба достала холодную сметану и густой мёд в сотах. Нарезала хлеб. Мы долго пили чай и беседовали. Девушка училась в Уфе, на биологическом факультете университета. Сейчас шла летняя сессия. Остался один экзамен. Завтра она поедет на автобусе из Дюртюлей в Уфу, сдаст его и вернётся в деревню. На этот раз уже надолго.

Я рассказал, что окончил авиационный институт, устроился на Уфимский моторостроительный завод, отслужил в армии.

Ближе к полудню я поспешил уйти. Не хотелось сегодня встречаться с её родителями. Вернувшись к озеру, я долго лежал в тени деревьев и читал книгу. Проголодавшись, достал из рюкзака бутерброд с колбасой, налил из термоса горячий сладкий чай. Под вечер снова взялся за удочку. Клёв был отличный. Лещей и карасей не было, шли окуни да плотва. Плетёная корзина у воды наполовину заполнилась.

Вдруг поверхность озера замерцала. Мелкие рыбёшки выпрыгивали и снова ныряли. Это повторилось несколько раз. В воде наблюдалось какое-то движение. Клёв внезапно прекратился. Значит, щука вышла на охоту, только и всего. Солнце уже клонилось к закату. В жаркое время щука стоит на месте, не обращая внимания на рыбу. Та же, наученная, в такое время проплывает рядом, не боясь.

Вечером мы с дядей подошли к брёвнам, лежащим за старым амбаром. Я взял острый топор. Осмотрел топорище. Словно для меня делали – идеально лёг в ладонь. С топором я управляюсь мастерски. Мастерство – это так себе, главное, я обожаю это занятие всей душой. Мои знакомые, строившие дачи в Уфе, только меня зовут помочь. И в этот раз я с усердием принялся за работу. К тому времени, как солнце коснулось горизонта, мы успели обтесать немало деревьев и подготовили пять отличных брёвен.

2

После возвращения Назили из Уфы, мы стали видеться каждый день. Я помогал ей по огороду. Ходили купаться на озеро, гуляли по лесу. Познакомился с её родителями. Отец работал механизатором в колхозе, а мать – бухгалтером в конторе. Назиля была их единственной дочерью, других детей у них не было.

В лес мы приходим рано утром, а в жаркий день любили купаться.

Были мы и на Агидели.

– Какую рыбу любишь? – спросил я Назилю.

– Язя.

На реке было глубокое и спокойное место. У самого берега, в прозрачной воде, росли молодые ивовые кусты. Надев маску, я нырнул и вспугнул рыбу. Стая метнулась в гущу ивняка. К счастью, среди них оказался один крупный язь. Он то открывал, то закрывал жабры. Рыба среди веток, видимо, не понимает, что это пальцы, принимая их, должно быть, за ивовые прутья. А попробуй-ка поймай его на открытом месте! Я просунул два пальца в его жабры и вытащил. Назиля была поражена, что я сумел поймать язя голыми руками.

Однажды мы бродили по сосновому лесу. Вдыхали полной грудью хвойный смолистый аромат. Мы оба выросли близ природы недалеко от леса, с детства дышали этим целебным воздухом. Возможно, поэтому девушка была так прекрасна. Я часто наблюдал за ней во время купания: тело её было стройным и упругим – видно, с детства помогала по хозяйству, да и плавала много. Её округлые предплечья во время прополки в огороде казались окутанными особой изящностью, движения были ловкими, излучали женскую силу. Ладони у неё были полными, пальцы длинными, так и хотелось крепко обнять эту красавицу, но я сдерживал свои порывы. Многие городские девушки пытаются добиться такой красоты с помощью массажа. Что касается меня, то считаю себя одним из достойных парней. Бывали моменты, когда я слегка терял голову от внимания прекрасных женщин. Но в этом нет ничего страшного, главное – не упустить свою, да, именно не упустить...

Идя рядом, я спросил:

– Когда же ты покажешь мне венерин башмачок?

– Хитрец! Примерил бы ночью на ногу, стал невидимым, да и подглядывал бы утром, как я плаваю?!

– А что, стал бы! Ты же в купальном костюме плаваешь. А почему утром? Мы же с тобой на озеро днём приходим.

Девушка неожиданно открыла мне свой секрет:

– Иногда мы с подругами купаемся совсем без всего...

Она словно спохватилась («Зачем я это сказала?»), смущённо улыбнулась, вышла на полянку, нарвала разных крупных цветов и трав. Ловко принялась что-то плести, вплетая какие-то ленты. И постепенно под её умелыми, изящными пальцами появился прелестный башмачок. Такой маленький башмачок подошёл бы разве что сказочной принцессе.

Я посмотрел на Назилю и задумался. Ведь я люблю её очень сильно. Да, безумно люблю. Хотя мы видимся каждый день, по вечерам, думая о ней, я начинаю скучать и подолгу не могу заснуть. А нравлюсь ли я ей? Наверное, да. Иначе она не позволила бы мне приходить к ним домой, не купалась бы и не гуляла со мной по лесу.

– Вот как выглядит кукушкин башмачок, – сказала Назиля. – Только этот получился немного больше настоящего. Придёт время – я покажу тебе и живой цветок!

Последнюю фразу она произнесла как-то особенно возвышенно и залилась звонким, подобно ручью, смехом. Я тоже рассмеялся. Хотел уже обнять девушку, но она увернулась. Словно лесная козочка, она юркнула и спряталась за стройную белоствольную берёзу в красивом светло-аквамариновом платье, украшенном черными горошками. Из её рук выпал кукушкин башмачок. Я поднял его.

– Куда же мы его теперь денем? – спросил я. – Может, в музей какой-нибудь отнесём?

– Кукушке наденем! – сказала Назиля.

Я быстро пробежал через папоротники к самой опушке соснового леса, поставил башмачок на траву и вскарабкался на ближайшее дерево. Под моей тяжестью ветка прогнулась и, треща, чуть не сломалась.

– Кукушка там не живёт! – крикнула Назиля.

– Там видно гнездо.

– Сорочье, наверное! Они любят мелколесье на опушке леса.

– А где же живёт кукушка? – притворился я незнайкой, хотя прекрасно знал, что она гнёзд не вьёт.

– Она не вьёт гнёзд, подкладывает яйца в чужие, и те выводят её птенцов.

Я слез с дерева.

– У кукушки нет времени вить гнёзда, – продолжила Назиля. – Она откладывает около двух десятков яиц. Пока разносит их по двадцати гнёздам, время и пролетает незаметно. К тому же надо успеть, пока хозяева не видят.

Я поднял башмачок с травы и, глядя девушке в лицо, сказал:

– Башмачок-то один, а у кукушки две лапки.

Она снова нарвала цветов и травы. С невероятной скоростью сплела ещё один башмак, её пальцы были удивительно ловкими. Он получился точь-в-точь как первый: такого же размера – словно из одной формы, – из тех же цветов, даже изгибы совпадали.

– Наверное, кукушки не одного размера надевают. Если прилетит покрупнее, будет в самый раз.

– Как я?..

Я мельком взглянул на свои грубые стопы, а затем на изящные лодыжки Назили. Девушка улыбнулась:

– Мы не будем кукушками, Рафит.

Словно подслушав наш разговор, неподалёку закуковала кукушка.

– Ку-ку, ку-ку, ку-ку...

– Давай, Назиля, спросим у птицы, через сколько месяцев мы поженимся?

– Откуда у тебя такая мысль?! – воскликнула девушка. – Мы же об этом не говорили...

– Прими мои слова как предложение руки! – сказал я, слишком осмелев.

– Не торопись! – ответила девушка. – Мы и так теперь всегда вместе...

Я и не знал, что ответить – открыл было рот, тут же закрыл его.

Башмачки мы оставили под одной сосной – пусть кукушка заберёт, и продолжили прогулку. Вдруг мне захотелось сочинить стихи. На язык сами собой пришли строки:

Сквозь заросли папоротника ночью пробрался,

К столбу прямому я прильнул,

А он высокой елью обернулся,

Птица там сидит: Сак ли или Сок?

Кого же, надрываясь, так звала?

Послушав её – бурный ветер стих.

За тучей синь небес открылась,

Взошла луна и свет на землю пролила.

– Ты так по-новому рассказал про Сака и Сока, Рафит! Про превращённых в птиц мальчиков за непослушание и обречённых на вечную разлуку. Хватит, мне страшно! Только бы наши судьбы не сложились так же! И зачем ты ночью в лес ходил?.. Можно же заблудиться!

Я не ожидал, что эти странные стихи, внезапно рождённые в глубине души и напоминающие народные песни, произведут на девушку такое впечатление. Глядя в её широко раскрытые глаза, я сказал:

– Хорошо, всё, больше не буду!

Её последние слова запали мне в душу. С одной стороны, я обрадовался. Она же сказала «наши судьбы». Значит, видит себя со мной. С другой стороны, мне стало грустно. Только бы нам не оказаться в положении Сака и Сока.

Весьма вероятно, ведь для этого были серьёзные причины. Но об этом расскажу позже. А на вопрос: «Зачем ты ночью в лес ходил?» – я ответил шуткой:

– Говорят, папоротник ночью цветёт. Сорвёшь тот цветок – и станешь невидимым, будто примерил кукушкин башмачок. Вот я и пошёл искать цветок папоротника. Чтобы подсмотреть, как ты купаешься.

Назиля лишь смущённо улыбнулась в ответ.

...Настоящий венерин башмачок Назиля не показала мне ни в тот день, ни в другие. О волшебстве цветка я узнал тогда же, но сказал ей пока не раскрывать тайну. Если бы она рассказала обо всём в тот момент откровенности, возможно, она бы уже показала.

Может, девушка не до конца мне доверяла. Боялась, что я другим расскажу, башмачок найдут и погубят? А может, в тот раз он ещё не цвёл? Или цвёл, но нам не встретился? Такие мысли тогда приходили. С тех пор прошло более двадцати лет, а тайна венерина башмачка, которая жила в душе Назили, так и осталась для меня тайной.

Однажды утром мы прислушались к пению птиц: лес звенел от щебета. Часто куковала кукушка, слышались трескучие звуки крапивника, а пение дрозда, как бы пытающегося подражать соловью, навевали тоску, хотелось даже тихо подпеть.

– Послушай, как настоящий соловей! – сказал я Назиле.

– Не зря же у нас его называют пегим соловьём, – ответила моя красавица.

Листья, бывшие в мае ярко-зелёными, стали густо-зелёными. «Это потому, что они покрылись восковидным веществом, защищающим от излишнего испарения», – объясняла Назиля.

Вдруг мимо нас промчалась длинноногая косуля – лесная коза. Не знаю, выскочила ли она из-за кустов, испугавшись нас, или от кого-то убегала. Но нам стало весело. Мы встречали её и раньше как-то раз.

Идя дальше, мы вышли к лесному роднику.

– К этому роднику ещё два примыкают, – рассказывала Назиля. – Они, образуя водопад, падают на каменистый склон и, слившись с Агиделью, уносятся вдаль.

Наклонившись над родником, мы утолили жажду, освежили водой лица и руки. Почувствовали прилив сил. Весело разговаривая, мы двинулись дальше. Среди пёстрых, сине-лиловых цветов и порхающих с одного цветка на другой бабочек мы сами, словно окрылённые, вышли на ровное место, похожее на дорогу. Она плавно спускалась вниз по пологому склону. Похоже, дорога была очень старая. Местами её уже скрывали кусты и деревья. В одном месте я заметил что-то, напоминающее рельсы.

– Похоже на железную дорогу, – сказал я Назиле.

– Да, это старая дорога, – ответила девушка.

– Это остатки деревянных рельсов. В нашем детстве их было больше. Они почти истлели. В годы Великой Отечественной войны по ним ездили вагонетки вниз, к Агидели, возили дрова и древесный уголь. Там с царских времён была пристань, оставшаяся от бояр Селивановых. Грузили на баржи и отправляли по реке на запад. Уголь жгли прямо на склоне. Копали ямы в форме горшков, набивали древесиной, поджигали и закрывали почти наглухо, оставляя лишь небольшой дымоход-отверстие. Из-за недостатка воздуха дерево тлело, медленно обугливалось и превращалось в топливо, похожее на каменный уголь. Теперь пристани нет. А угольные ямы ещё не все засыпаны.

Назиля привела меня к тому склону. Мы ходили и смотрели на эти ямы. Края их осыпались, они стали меньше, обмельчали, поросли травой.

– Подальше есть место, называется Калатау, – продолжила Назиля. – Гора крутая. С подножия – широкий луг и пойма Агидели. На Калатау была крепость. Рвы и валы от неё ещё остались. Люди там находят наконечники стрел. По преданию, в середине XVI века татарский хан Сафа-Гирей с женой Сююмбике какое-то время там жили. Вскоре вокруг стали появляться побеги дуба. «Не к добру это, – сказал хан. – В Казань вернёмся». Случилось это около 1549 года. Через три года Иван Грозный Казань взял. От тех событий у нас поговорка осталась: «Придёт неверный – дуб станет щитом».

Потом она рассказала занятную историю. Неподалёку от Калатау есть овраг под названием Чекушка. На краю его стояла сторожка лесника. С людей, приходящих с ручной тачкой за дровами, лесник брал чекушку водки. Некоторые приносили полбутылки. Он им говорил: «Два раза придёшь».

Мы собирались как-нибудь прийти на Калатау специально...

На обратном пути у деревянных рельсов мы встретили женщину.

«Здравствуйте, тётя Рафида!» – сказала Назиля.

«Здравствуй, дочка Назиля, как дела, парень?» – ответила она и пошла дальше.

– Эта женщина из вашей деревни?

– Да. В молодости она в заготовках дров и угля участвовала, вот и приходит сюда, юность вспоминает.

– По кому-то, видно, тоскует.

– Вспоминает. Здесь работал парень по имени Назиль, с фронта вернувшийся раненым. Они сильно любили друг друга. Когда рана зажила, он снова на фронт ушёл. И не вернулся.

Слева, у крутого обрыва, лес кончался. Внизу, среди зарослей, лежало несколько продолговатых озёр. Они соединялись узкими протоками, словно держась за руки. По берегам виднелось множество лодок.

– Байбак, Акчарлак, Миркей, – перечисляла Назиля названия озёр. Больше десяти назвала. Многие я и не запомнил.

На следующий день мы спустились туда и покатались на лодке по озеру Миркей.

– Лодка отца, – сказала Назиля. – Он часто сюда приезжает рыбачить.

Гладко обтёсанным веслом я оттолкнулся от берега, поросшего травой. Лодка плавно скользнула вглубь, едва задев жёлтые кувшинки. Вода была прозрачной, видно было илистое, заросшее дно. Весной, когда разливается Агидель, рыба заходит сюда на нерест. А в середине лета мальки щуки, говорят, выплывают по тонкому ручью, соединяющему озёра с рекой, и устремляются в Агидель. Я посмотрел на небо. Над низиной кружили ястребы, выискивая добычу...

…Я и представить не мог, что много лет спустя воспоминания об этих днях, въевшихся горькой памятью в душу, поднимут осадок, образовавшийся от моих слёз, страданий и сожалений, разобьют его и сквозь трещины вдохнут в мою душу огненное дыхание. Ведь слёзы мои не текли тогда, они испарялись…

3

Хоть я не примерял ночью венерин башмачок и не искал цветок папоротника, чтобы, проглотив его, подглядеть, как Назиля купается в тайне от меня, мне всё же удалось её увидеть. Нет, я не поджидал её специально. С того утра, когда мы ловили рыбу, я больше ни разу не приходил на озеро так рано. Но однажды, едва взошло солнце, я вдруг проснулся и вскочил с постели. Почему-то неудержимо потянуло к озеру. Рыбачить в этот раз я не собирался.

Я шёл босиком по просёлочной дороге, утоптанной в серую пыль. Туфли свои пожалел – они тут же запылились бы. Да и пришлось бы потом полчаса отчищать их от грязи. Я связал их за шнурки и перекинул через плечо. Вокруг колосилась рожь. Утренняя прохлада, смешанная со сладковатым запахом зреющих колосьев, наполняла воздух, щекоча ноздри.

Я размышлял об озере Арапас. «Ара» означает 'болотистый', а «пас» – это сокращённая форма древнетюркского слова «бэзе-базы-газы» со значением 'река'. Говорят, Агидель когда-то текла здесь, но, сменив путь, оставила после себя озеро. Когда большая река отступила, наши предки, вероятно, назвали её старицу «Заросшей рекой», используя древнее слово «бэзе», употреблявшееся в то время.

Другой конец озера я видел лишь однажды. Туда я и направился. Здесь деревья были гуще. У самого берега росли в основном ивы, а дальше поднимались высокие тополя, изредка мелькали берёзы, а низины поросли ивняком. Где-то неподалёку звонко пел соловей. Справа озеро разделялось на несколько узких заливов. Их называют «заводями». Здесь водилось много лягушек, в глубоких же местах они не встречались. В этих сильно заболоченных водоёмах плавали большие зелёные кочки, которые местные называют «кютеры». Они образованы из вида камыша, чьи корни не достают до дна и питаются лишь растворёнными в воде минералами. Старые кочки постепенно перегнивали, превращаясь в почву, молодые же не распадались, будучи опутаны живыми корнями. Крупные из них уже проросли мхом, а на некоторых даже выросли ивы и черёмуха.

Служил я в армии на севере, в тундре, сплошь покрытой озёрами. Мой якутский друг Алексей – по-ихнему Улекей – называл такие плавающие островки «кюте». Языки наши схожи, якутский ведь тоже тюркский. Позже я прочитал в статье одного языковеда, что это слово происходит от древнетюркского «кютюр», означающего 'топкое болото'.

По кочкам можно было пройти и до середины озера. Но долго стоять на них нельзя – ноги начнут увязать, и вполне возможно, что можно и провалиться. Тогда – конец, не вытащишь! Поэтому по кочкам ходят, опираясь на шест. Если начнёшь проваливаться, кладёшь его поперёк и спасаешься. Вчера вечером старик-охотник Шайми из Кондызлов рассказывал: «Однажды я подстрелил уток в заводях. Добыча упала далеко вглубь. Собаки со мной не было. Подумал немного и решился рискнуть. Произнёс: “Бисмиллях!” и пошёл по кочкам. Утку нашёл быстро. А когда возвращался, левая нога провалилась в одну тонкую кочку! Хорошо, что у меня за спиной было ружьё. Перекинул его поперёк и едва выбрался».

Я раньше думал, что дикие утки гнездятся на этих кочках. Но, оказывается, там гнездятся только чирки. Утки, гуси, крохали выводят птенцов в более сухих местах, среди кочек и кустов. А журавль, вытянув шею и осмотревшись, не станет вить гнездо там, откуда не видно окрестностей. Говорят, здесь каждый год выводят птенцов пять-шесть пар лебедей. Водоплавающих птиц в глубоких частях озера можно увидеть только ранней весной или в середине осени.

Значит, они останавливаются здесь лишь на отдых по пути перед отлётом в тёплые края и возвращением, а для кормёжки такие места не годятся.

К северу от Арапаса начинается гора, которую называют Ар-тау. Удмуртов в наших краях зовут «ар». Когда-то здесь были земли удмуртской деревни Ташкичу, от неё и название пошло. У подножия горы журчал родник. Рядом стояли несколько шалашей, сплетённых из веток. Тут жили колхозники, заготавливавшие сено.

– Во время выведения птенцов лебеди становятся злыми, – говорил мне дядя. – Если подплыть на лодке, могут опрокинуть. Когда лебедята немного подрастут, они по узкой тропке спускаются к Агидели. На реке есть остров – туда они и направляются. А когда птенцы станут взрослыми, возвращаются обратно на Арапас.

Птенцы диких птиц вылупляются из яиц все вместе, в течение часа. А у домашних гусей и уток в инкубаторе или гнезде проклёвывание птенцов занимает два-три дня. «Почему так?» – спросил я у старика Шайми, и он ответил:

– Дома, как только гусыня или утка снесёт яйцо, их уносят в надёжное место, чтоб не разбились. Яйца подкладывают под неё только тогда, когда наберётся нужное количество, и тогда птица садится высиживать. За это время яйцо успевает «забыть» наседку. Проходит много времени, пока она «вспомнит». Кто вспоминает раньше, тот и вылупляется. А дикие птицы не оставляют яйца надолго. Поэтому их птенцы вылупляются почти одновременно.

Верно это или нет, не знаю, но слова Шайми-бабая заставляют задуматься.

Вспомнив о диких утках, я подумал о той, что видел у Шайми-бабая во дворе. Она была похожа и на дикую, и на домашнюю.

– Это подсадная утка, – пояснил старик. – Манная утка.

– Значит, как у русских – подсадная утка, – предположил я.

– Наверное. Прошлой весной дикая утка свила гнездо в кустах за картофельным полем. Где был её селезень, не знаю. Она подружилась с моим домашним селезнем. Когда вывелись утята, она увела их всех к водоёму. Можно и не заметить, и не увидеть, как это произойдёт. Но мне всё же удалось поймать одного. К счастью, попалась именно уточка.

Некоторые специально скрещивают диких уток с домашними селезнями, чтобы вывести манных. Таких уток используют на охоте. К лапке привязывают верёвку и пускают в воду. С одной стороны, она, как дикая, зайдя в озеро, начинает громко крякать, и к ней слетаются десятки селезней. Охотнику только того и надо. С другой стороны, она, как домашняя, наверняка не улетит осенью на юг вместе с дикими утками. Однажды утка Шайми-бабая, последовав за дикими, улетела на юг. Весной он пошёл на охоту со своей собакой. Вернулся с хорошей добычей. Когда жена начала ощипывать утку, она вдруг воскликнула:

– Да это же наша подсадная!

Смотрит, а на лапках были его собственные метки. Шайми-бабай, вспомнив народную шутку, полушутя воскликнул:

– Эх, воля Аллаха – теперь и дикие утки все меченые!

История с подсадной уткой глубоко запала мне в душу, расскажу о ней подробнее позже.

Задумавшись, я вдруг услышал кряканье диких уток. Весной их, наверное, было больше. Сколько из них Шайми-бабай подманил и подстрелил со своей уткой в этом году? Я взглянул на озеро. Вдали сидела стайка чирков, свила гнездо, пока они сидели тихо. Вечером их гвалт, похожий на карканье вороньей стаи, бывает слышен аж до Кондызлов. Название деревня получила от водяных бобров. Когда-то их здесь было очень много.

Теперь же их не видно. По ночам они наполняли окрестности громкими звуками. Говорят деревенские старики, что, опустив морду в воду, они кричали и голос их напоминал рёв быков. Вот и вышло название – «Озёрный бык».

Пройдя через заросли, я вышел на широкое, совершенно открытое место на озере. Остановился на мысу. Разделся, на мне были только лёгкие брюки и футболка. Я положил их на траву. Надел маску, трубку и ласты и вошёл в воду. Вода была прозрачной. Солнце ещё не поднялось высоко, но света было достаточно, и подводный мир отлично просматривался. Это место оказалось глубже, чем то, где мы обычно купались с Назилёй. Проплыв немного, я приблизился к знакомому месту. Услышав всплеск воды, как и в тот день, я повернулся в сторону звука. Повернувшись, я не поверил своим глазам: рядом со мной плавали настоящие русалки. Их волосы, спадая на плечи и рассыпаясь в воде, покачивались из стороны в сторону, приобретали изумрудный оттенок, напоминая лягушечью икру. Пока они плыли, у каждой, двигаясь в такт, покачивались две красивые округлости. На них виднелись маленькие тёмно-коричневые кружочки, размером с медный пятак. На животах были заметны небольшие углубления. Засмотревшись на них, я чуть не потерял сознание и едва не пошёл ко дну. Взяв себя в руки, я снова посмотрел на них. У русалок не было плавников, вместо них были только стройные и изящнее самых изящных ноги...

По ногам я узнал Назилю. Такие стройные, крепкие икры могли быть только у моей возлюбленной. Я взглянул на её подругу: её ноги тоже были красивы, но не дотягивали до ног Назили. Грудь у моей красавицы тоже была пышнее, у её подруги тоже ничего так; все они были такими соблазнительными, манящими, притягивающими к себе…

Я бросил взгляд на их пупки. У Назили был более округлый, у её подруги – немного плоский. Девушки поплыли к берегу. Их стройные тела становились всё меньше и меньше, пока не скрылись из виду.

Провожая их взглядом, я не заметил, как у меня перехватило дыхание, и едва не захлебнулся. В горле встал ком. Изо всех сил прокашлялся. Откашлявшись, я поднялся на поверхность, глотнул воздуха, затем, нырнул поглубже и направился к противоположному концу озера. Если бы я внезапно вынырнул рядом с ними, это выглядело бы как насмешка, пренебрежением к ним. Поэтому я не стал подплывать, а свернул к правому берегу.

Когда я вынырнул, они уже оделись. Стояли у кромки воды, слегка склонив головы и отжимая волосы.

– Назиля! – крикнул я. Помахал рукой. Она не ответила, лишь спокойно дождалась, пока я подплыву. Подруга отошла в сторону. Она бросила на меня резкий взгляд, в её глазах читалась злость.

Когда мы заговорили, девушки, казалось, успокоились. В их взглядах и разговоре не чувствовалось ничего необычного. «Наверное, мне показалось, что в их взглядах была злость?» – подумал я и успокоился. И всё же в душе шевелилось сомнение: «Неужели они не заметили, что я их видел? Или заметили, не дали понять, что заметили?..»

Позже я узнал: Назиля с подругой Василёй приходили сюда купаться каждое утро. В то утро, когда я рыбачил и мы встретились, Василя почему-то не смогла прийти. Поэтому, оставшись одна, Назиля купалась в купальном костюме.

4

Девушек я проводил до самой деревни Йолдызлы и отправился обратно в Кондызлы. Весь день они не выходили у меня из головы. До сих пор под водой я никогда не видел такой красоты. Меня вдруг сморила сонливость. Я зашёл в каретник и прилёг на сеновал. Заснуть не удалось. Я был безумно влюблён в Назилю. Никогда ещё ни одна женщина не волновала меня так сильно. Растерявшись, я взялся за топор, нарубил веток, обтесал невесть сколько брёвен и заготовил их для строительства. Приглашать Назилю, как обычно, в лес, а потом на озеро купаться у меня язык не поворачивался.

К вечеру я не выдержал, направился в деревню Йолдызлы. Три километра преодолел в мгновение ока и открыл калитку к дому Назили. Девушка вышла из огорода и бросила на меня сердитый взгляд. Внутренний червячок сомнения зашевелился, начав точить мою душу. Сердце забилось чаще. Я понял это по её взгляду. Девушки действительно заметили меня, когда я за ними наблюдал! Вода-то была прозрачной.

Я взглянул на её руки и вспомнил, как сравнивал их со спелыми плодами. Боярышник – дерево красивое, его созревающие плоды напоминают девичьи ладони, загоревшие на солнце, но это дерево ещё и колючее. Назиля оказалась такой же.

Мы обменялись парой слов. О чём именно – не помню. Затем я пригласил её искупаться. Она всё же согласилась. Значит, и она меня любит, иначе не пошла бы. Зашла в дом, быстро переоделась и вышла.

Мы пришли на озеро. Она сбросила пёстрое платье. На ней был тот же красивый голубой купальник. Мы долго плавали.

Девушка не была такой откровенной, как раньше. Держалась холодно. Мои подозрения, похоже, подтвердились. Я постоянно возвращаюсь к этой мысли. Они видели меня утром. Не могут простить, вот и всё. Я попытался развеселить её, рассказав историю про подсадную утку Шайми-бабая. Безуспешно.

– Вот какая поговорка появилась благодаря охоте на подсадную утку: «пустить утку», то есть «обмануть», «распустить ложный слух»…

Эти слова крепко засели у меня в памяти.

Когда мы решили выйти из воды, обсохнуть и одеться, по мне запрыгала мелкая рыбёшка. Некоторые шлёпались на спину, другие, проплывая, щекотали низ живота. «Что это они на меня нападают? Хотят отомстить за Назилю?»

– Ажгыр рыщет, – сказала Назиля, словно спеша меня успокоить. – Они убегают от него.

– Кто это?

– Там зубастый злодей с выпученными глазами.

Действительно, неподалёку от меня показалась щука, сверкая глазами. Щука была огромная, голова – как у детёныша крокодила.

– Столетний дед Чурагай твердит ему: «Не будь таким жадным!», но тот не слушает, всё гоняет рыбу. – Любящая свой родной край Назиля немного развеселилась, чем меня обрадовала.

Оказывается, в озере живёт столетняя щука по имени Чурагай. Говорят, вся спина покрыта мхом. Когда плывёт по поверхности, на солнце отливает изумрудной зеленью. Назиля тоже столетнюю щуку видела.

– Я тоже поищу, найду, увижу и непременно передам привет, прежде чем сделать хоть шаг из ваших краёв в сторону Уфы! – сказал я девушке.

Весной, когда вода поднимается и пойменные озёра сливаются воедино, дед Чурагай, говорят, обходит окрестные водоёмы, Агидель и родное озеро Байбак, откуда родом. В Арапас столетняя щука попала десятки лет назад, будучи щурёнком, во время половодья. С тех пор каждый год сюда заплывает. Озеро очень понравилось. Говорят, во время разлива за столетней щукой последовал и щурёнок Ажгыр. Осваиваясь в чужих местах, разинув рот от изумления, он упустил из вида Чурагая и, сбившись с пути в мутной воде, заплыл на луг. Вода уже начала спадать, обнажая берега. Приняв луговую яму за озеро, щурёнок чуть не остался там в плену. Почувствовав беду, столетняя щука громко шлёпнула хвостом по воде. Сбившийся с пути щурёнок, прислушавшись к знакомому звуку, определился в направлении к своему озеру…

Кто все это видел? Сказки… Об этом Шайми-бабай рассказывал, а я только слушал, даже, поверив, записал. Кто знает? Может, и правда. Видели рыбаки на лодке или инспекторы рыбоохраны на обходе. Как говаривали, чего только не бывает на белом свете, небо-то безгранично.

Я проводил девушку до деревни. Пригласил в лес искать венерин башмачок, но она не согласилась.

– В огороде полоть надо, – отговорилась.

Я предложил помочь – отказалась наотрез.

Когда я вернулся в Кондызлы, дядя как раз продолжал строить. Я тоже взял топор.

На следующий день, когда солнце уже высоко поднялось, я пришёл на Арапас. Разделся, надел снаряжение для подводного плавания и нырнул в озеро. Обследовал все уголки. Прошло часа три. Когда я всплыл и взглянул на землю и небо, в глазах замелькали синие пятна – после долгого плавания так бывает. Всё не мог найти столетнего Чурагая. Уже собрался выходить, как у самого берега заметил торчавшую корягу. Подплыл. Вижу – у края лежит длинное толстое бревно. Присмотрелся – это был тот самый столетний старец, которого я искал. Отдыхает. В длину он был больше двух метров. А глаза его! Глаза Ажгыра рядом с ними – словно куриные рядом с коровьими.

«Привет!» – сказал я через трубку. Кажется, он услышал. Почувствовав его пристальный взгляд, я поспешил уплыть. Вдруг нападёт, вцепится в меня... Проплыв немного, оглянулся. За мной не было никого.

Днём я заходил к Назиле, но её не оказалось дома. Уехала в соседний район, в гости к сестре. Почему мне не сказала? Я думал, к утру всё забудется, но, видно, её обида за ночь только разгорелась, как гроза. Наверняка не спала всю ночь, всё обдумывала – и теперь злится на меня ещё больше.

Больше я старика Чурагая не тревожил. Когда зашла речь о щуке, деревенские ребята сказали:

– На крючок не поймать, в детстве раз попался, да сорвался. Если с бреднем зайти, то либо выпрыгнет сверху, либо рвёт и уплывает.

– А дед Чурагай рыбаков не трогает?

– Нет, не трогает. Он и сам рыбу ест, и людям не мешает. Если станут ловить слишком много, схватит сеть и утащит на дно, говорят. Поэтому в Арапас с сетью за всё лето больше пяти-шести раз не ходят.

За неделю-полторы мы сложили срубы, подняли и покрыли крыши. Дядя проёмы дверей и окон забил досками. Наличники и косяки заказал умелому мастеру по имени Сахип. «Если до твоего отъезда будет готово, поставим вместе, нет – я и один справлюсь», – сказал мне дядя.

Без Назили я потерялся: не знал, куда себя деть ни утром, ни днём, ни вечером. Пару дней ходил на рыбалку, но азарта не было. Потом помогал дяде по хозяйству: два дня рубил дрова, три дня – косил сено.

За работой вспоминал про Калатау. Туда мы с Назилей вместе так и не поднялись.

Я расспросил дядю об этой горе и услышал много интересного:

– В отрочестве, в морозный день, мы с соседом, дядей Файзи, запрягли лошадь и поехали за дровами. Во время работы мы не замёрзли, даже немного вспотели. Работали не покладая рук. На обратном пути холод дал о себе знать. Дядя раскурил трубку. «Хоть дымом погреюсь», – сказал он. И начал рассказывать предания, услышанные от стариков. Ещё при ханах было это озеро Арапас, и лебеди на нём жили. Сююмбике, любившая свободу, гуляла по берегу. Она подружилась с несколькими лебедями, которые жили у берега, а потом стала плавать на лодке в их окружении. Несколько птиц сопровождали её за бортом. Если она долго не приходила, они летали в тех местах, где она гуляла, и звали к озеру. Хан Сафа-Гирей никак не мог смириться с этой «смелостью» Сююмбике. Ибо на другом берегу Агидели расположился сибирский хан.

Эти места издревле славились красотой и богатством природы. Ханы часто воевали за эти земли. Найденные на Калатау наконечники стрел остались с тех времён.

Хан Сафа-Гирей и сам часто передавал командование Сююмбике. Мужчинам это не нравилось. Возвышение авторитета женщины сулили им трудности.

Однажды башкирская девушка привезла Сююмбике в подарок коня. Долгое время жила при ней на Калатау. Народ приветствовал эту девушку так же, как саму Сююмбике.

Я сравнил Назилю с ней. Она тоже любит быть свободной. Не будет ли ей со мной тяжело, если выйдет замуж?..

Мой отпуск тоже подходил к концу. Несколько раз я ходил в Йолдызлы и обратно. Но, видимо, мои визиты Назиле не понравились, она не вернулась.

5

Когда отпуск подходил к концу, я отправился в город. Назиля не выходила у меня из головы. Я не мог забыть её и на работе, думал только о ней. В тоске ждал наступления осени.

Однажды вечером я пришёл в университетское общежитие, где жила она. Девушка встретила меня холодно.

– Ты так и не показала мне настоящий венерин башмачок. Я сам его не нашёл, – начал я разговор.

– Не нашёл башмачок, зато другое нашёл!

Мне снова вспомнился образ спелого плода боярышника. Не зря же у нас называют его «энәлек», то есть «колючник» по-другому.

– Прости, – сказал я девушке искренне. Она, кажется, почувствовала это. – Я ведь не видел, что вы пришли купаться. Вы, наверное, были за деревьями или пришли, когда я уже нырнул. Увидев вас, я смутился и тут же отвернулся. К тому же... открыты был лишь ваши груди. В Африке так всю жизнь ходят.

– Это же Африка! К тому же ты и Василю видел!

Я внутренне себя высек. Назиля права. Я действительно видел, более того – сравнил обеих девушек. И даже обрадовался. Ведь можно только её видеть! Чувствую, что она ревнует. Значит, любит. К такой мысли я пришёл. А что, если сейчас я попрошу её руки?.. Но не знает милая, какая весть её ждёт впереди, не знает...

По ходу разговора сомнения девушки, казалось, растаяли. Мы в тот же вечер снова помирились.

– Прости меня за то, что тогда уехала из Йолдызлов, не сказав тебе, – сказала Назиля. – В тот момент, когда увидели щуку – ненасытного Ажгыра, я подумала, что это наш последний совместный заплыв, прощальный.

Мы вышли на улицу. На ней была красивая синяя кофта. Сидела она на ней так же хорошо, как и тот купальный костюм, в котором она плавала в Арапасе. Спустились сумерки. На небе зажглись звёзды.

– В деревне небо выше, – сказал я.

– И звёзды ярче, – отозвалась Назиля.

Я взял девушку под руку. Впервые. В деревне мы просто ходили рядом. Прикоснувшись к её мягкому, тёплому телу, я погрузился в блаженство. Не разберёшь, дрожали ли мои руки, или её, или уже наши вместе. «Значит, мы любим друг друга», – пронеслось у меня в голове.

– Назиля! –говорю.

– Слушаю.

– Хочешь ходить со мной в бассейн? Скоро начнут продавать абонементы. И тебе куплю.

Девушка согласилась. Я попросил её надеть тот синий купальный костюм.

– Ладно, на следующих выходных привезу из деревни, – ответила она...

*  *  *

…Погружённый в мысли, перебирая в памяти нить событий, я сижу у венерина башмачка. Сначала просто присел на корточки, но, когда ноги затекли, удобно улёгся на землю. Снова взглянул на цветок. Как же искусно сплетённый Назилей из цветов и трав башмачок был похож на настоящий!

Она была мастерицей. Какими красивыми и мягкими получались варежки и носки, которые она вязала. А душа у меня была жестокой. Я удивлял Назилю, ловя руками язей в ивняке на Агидели. Чего стоит парню, научившемуся обманывать рыбу, обмануть и девушку!

Сколько лет прожил, а до такой мысли никогда не доходил. Это было для меня большим открытием. Размышляя об этом, я поразился тому, как мало знаю о самом себе.

Неожиданно рядом со мной кто-то остановился. Это произошло так внезапно, будто человек вырос из-под земли. На нем была форма лесника.

– Это кукушкин башмачок. Не рвите его! Очень редкое растение. Незнающий человек может просто сорвать его и уйти. Когда же ты расцвела, красавица моя! Всего три дня назад цветов на тебе ещё не было. Почему-то в этом году ты очень запоздала.

– Знаю, – ответил я. – Меня ждал. Не сорву, только полюбуюсь.

Разговорились с лесником, познакомились. Оказалось, он из деревни Йолдызлы. Зовут Ильсур. Я сказал, что меня зовут Рафит.

– Ты знаешь женщину по имени Назиля? – спросил я его.

– Знаю, это ведь моя двоюродная сестра.

Я обрадовался.

– Ведь я её первый муж, брат.

– Так вы, значит, и есть тот самый, я слышал о вас.

Я просил его рассказать о ней. Но он не рассказал.

– Много лет прошло, многое забылось, зачем же ворошить прошлое, переворачивать всё с ног на голову?! – сказал он мне.

Вижу, что в последние дни он сильно пил и отходил ещё от похмелья. Может, поэтому не хочет разговаривать. Чтобы разговорить его, я решил использовать последний шанс. В моём маленьком рюкзаке за спиной был коньяк. Я достал его.

– Не надо, убери обратно! – сказал он мне.

– Выпьем чуть-чуть только, и тебе, и мне станет легче, – стал уговаривать я его.

– Ладно, раз так, наливай, – сказал лесник, немного помолчав.

Я налил полный стакан и протянул ему. Он выпил залпом. Затем взял предложенный мной кусок шоколада. После этого и я за компанию граммов пятнадцать выпил. Всё-таки за рулём.

– Только не думай, что я испорченный человек, ещё и лес продаю, чтоб выпить. Не-е-ет! Лес я очень хорошо берегу, стараюсь охранять. Если бы не я, этих венериных башмачков, пожалуй, не осталось бы. Я их растил, как собственных детей. А это всего лишь болезнь. Стоит немного переборщить, как говорят русские, начинается «запой». Я вот в лес пришёл, чтобы от этого избавиться. Сестра Назиля, наверное, рассказывала тебе про Чекушку. Это про дядю Гыйсми, который работал в этих лесах. Я за дрова водку не прошу. Если документы в порядке, этого достаточно. «Чекушку» я за свои деньги беру. А коньяк у тебя хороший. Только больше не предлагай, прошу тебя. Пусть то, что я выпил, будет лекарством. Если переборщить, только усилит болезнь. Вижу, что ты очень по Назиле-апе тоскуешь и совесть тебя замучила, наверное. Тогда послушай, я расскажу тебе о ней.

Я был ещё совсем маленьким. Как-то раз мы с мамой, проходя по деревенской улице, встретили молодую женщину. Она стояла у калитки. Они с мамой поздоровались. Расспросили друг друга о делах, о родных. Потом о чём-то поговорили. В памяти осталось только это:

– Вернулась, Фарида-апа, вернулась, – отвечала она моей маме. – Жить с ним невозможно. В трезвом виде – хороший вроде бы. Но, как попадает ему в рот эта чёртова вода – становится чудовищем. Черти вселяются в него. Не ведает, что говорит, даже руки распускает.

– Пьющий человек превращается в свинью, Фариха.

– В свинью-то ещё куда ни шло, сестра! Свинью можно отмыть, одеть, сделать человеком. Он превращается в дьявольское отродье. Глаза становятся стеклянными. Изо рта огонь пышет. Начинает буйствовать.

Хоть я и был маленьким, но быстро понял, о ком идёт речь. Я хорошо помнил, как Фариха вышла замуж за Гамира-абыя. Свадьба у них была очень весёлой. На санях, запряжённых тройкой лошадей, поднимая снежную метель, они объехали всю деревню. У подножья калиток сыпали монеты, сладкий чак-чак. Мы, дети, собирали их. Чак-чак ели, а на мелочь покупали в магазине конфеты и сосали. Гамир увёз Фариху на санях через деревянный мост. Тот мост соединял берега реки, разделявшей деревню надвое. Дом его был на другом берегу…

А вашу свадьбу с Назилёй я не помню. В то время я гостил у тёти по материнской линии в татарском селе Аджибя на берегу Камы.

На чём я остановился? Ах, через некоторое время после встречи с Фарихой, в деревню приехала моя двоюродная сестра Назиля. К этому времени Фариха уже ушла от Гамира и уехала.

Вскоре поползли слухи, что она снова вышла замуж. Однажды к нам зашёл дядя Гамир. Он сел на стул и, отодвинув предложенную мамой чашку чая, сказал:

– Фарида, может, ты поговоришь с Назилёй, чтобы она вышла за меня замуж! Мама её не против, но сама она не соглашается.

– Гамир! – ответила моя мама. – С Фарихой ты не смог хорошо жить, обижал её. Зная это, как я посмотрю в глаза Назиле и стану уговаривать выйти за тебя?! – отрезала она.

– Больше пить не буду. Я просто ревновал Фариху. Она встречалась с парнем по имени Насих из соседней деревни. Нет, между ними ничего такого не было. И встречались они недолго. Поссорились и расстались. Когда я женился, она была девственницей. Но Насих, наверное, её обнимал. Целовал. И грудь, наверное, трогал. Когда выпью, это представляю, и схожу с ума… Я знаю, что Назиля рассталась с мужем, вижу, как она старается не попадаться на глаза людям, выйдя за калитку. Если выйдет за меня, переедет на тот берег, ей самой будет легче.

– Брось, она тоже побывала замужем! Разве её муж только грудь трогал?!

– Я тоже развёлся, значит, мы квиты, не буду ревновать.

– Ладно, попробую поговорить, – сказала мама.

Хоть и был маленьким, чувствовал: она скажет Назиле совсем обратное. Эти слова она произнесла, лишь бы отвязаться от Гамира.

Прошло больше года, а может, и два после этого случая. Однажды к нам сама пришла Назиля. Они с мамой долго разговаривали. Я не всё понял:

– Я простила бы ему измену. Ждала два года, не вернулся. Когда я уезжала на время, он даже в деревню не приезжал. И письма не написал! (Узнав про письмо, я был удивлён, об этом расскажу позже.) Я разуверилась в Рафите. Куда мне теперь идти?! В Уфе, где он жил, жить не хочется. В другие города меня не тянет. Я пожила уже немного в Стерлитамаке и в Туймазах... Думала, как Фариха, уехать в Ташкент, но почему-то ноги не идут. Кому нужна женщина, брошенная мужем?! Выйду замуж за Гамира. Его первая жена Фариха уже замужем. Пусть живут хорошо. Что касается Гамира, то он, как говорится, «обжёгшись на молоке, будет дуть на воду». Со мной, возможно, у него будет всё хорошо, – сказала она моей маме.

– Ты с ним разговаривала?

– Он приходил раз десять. Мама тоже говорит: «Разрезанный хлеб не склеишь. В Рафите уже разуверилась, болезнь пройдёт, привычка останется, всю жизнь будет таскаться от одной женщины к другой, измучаешь себя. Я не хочу, чтобы мой единственный ребёнок был далеко. Гамир из нашей деревни, не связывается с женщинами, у него руки на месте. А что касается выпивки, найди сегодня мужчину, который не любит выпить: увидев водку на столе, все рты открывают!» Вчера, когда я сказала Гамиру: «Я здесь уже сыграла одну свадьбу», он ответил: «У меня здесь тоже была свадьба. Давай поженимся скромно. Жить будем на том берегу. Люди на этой стороне будут видеть тебя редко, немного поговорят и замолчат». Когда он так сказал, я согласилась. Появилась и работа по моей специальности: учительница биологии Фанзиля-апа уходит на пенсию, меня на её место зовут.

Лесник Ильсур замолчал. Слова, сказанные обо мне: «...будет таскаться от одной женщины к другой всю жизнь, мучая тебя...», звучали и звучали в моих ушах, как эхо. «Несправедливые слова, несправедливые...» – повторял я про себя, пытаясь остановить их и избавиться от них.

Посидев немного молча, лесник сказал:

– Вас же зовут Рафит. Она о вас рассказывала, – добавил он.

Услышав это, я растерялся, звон и гул в ушах словно исчезли. Может, из-за похмелья он забыл, что я сказал, что я первый муж Назили, то ли он хотел сказать: «Плохой ты человек, брат!»

Лесник замолчал. Мы сидели в тишине. У меня в горле встал ком. Я сделал глоток коньяка, почувствовал облегчение. Затем сказал:

– Ждала. А я не вернулся. Потом, даже если бы хотел вернуться, не смог бы.

– Что же у вас случилось? – спросил лесник. – Почему вы расстались? Я о вас много слышал, но причины вашего расставания не знаю.

– Слушай, брат, расскажу. Сначала расскажу, как мы познакомились, потом услышишь остальное.

Мы с Назилёй познакомились на озере Арапас. Я как раз перед твоим приходом сидел, глядя на венерин башмачок, и вспоминал тот год. Пересказывать тебе это, пожалуй, не стоит. Я освежил события в памяти, и этого достаточно. В Уфе мы дружили с ней два года. Мы оба любили плавать. Уже первой осенью я купил абонементы в бассейн «Буревестник» нам. Ходили два раза в неделю: по понедельникам и пятницам. Я приезжал после работы из Черниковки, она после учёбы – с улицы Фрунзе. В дни, когда мы не ходили плавать, мы просто встречались.

Обычно я приходил к ней. Хотя виделись часто, всё равно скучали по друг другу и радовались каждой встрече.

Войдя в здание бассейна, мы расходились в разные стороны. Она – в женскую раздевалку, я – в мужскую. Переодевались, мылись под душем, затем надевали купальные костюмы и шли плавать.

Однажды я задержался под душем. Когда подошёл к нашей дорожке, увидел, что рядом с Назилёй стоит какой-то парень. Он что-то говорил ей, улыбаясь. Было видно, что он здесь впервые. С нашего же завода. Инженер из соседнего цеха. В душе у меня шевелилось что-то похожее на ревность.

– Назиля! – окликнул я её довольно резко.

Девушка обернулась, улыбнулась, помахала рукой и поплыла в мою строну.

– Давай познакомимся, говорит. Это чуть было не вывело меня из себя. Ответила, что есть парень, не верит. Пусть теперь поверит!

Тот парень начал разговаривать со своим другом, и его слова резанули слух.

– Разве у него нет жены?! Зачем тогда он здесь с этой красоткой?

Речь шла обо мне. Вижу, Назиля тоже слышит эти слова. Смотрю на неё. Кажется, её щеки слегка побледнели.

– Может, сестра?

– Если бы сестра, он бы так свирепо не смотрел. А та, между прочим, говорит: «У меня есть парень».

– Любовница.

– Не похоже.

– Тогда не знаю. Впервые в этом году вижу её в бассейне. Не помню, чтобы он с кем-то ещё из женщин общался, – ответил ему товарищ.

На душе у меня потеплело. Я сказал Назиле:

– Меня, наверное, с кем-то путают, не слушай их!

Девушка, кажется, успокоилась. Улыбнулась, глядя на меня. Мы поплыли. Тем временем бассейн заполнился народом. Помещение высокое, слышны были голоса, звуки всплесков. Целый час пролетел незаметно. Устав плавать, мы забрались на трамплин и нырнули. Выйдя из бассейна, мы немного отдышались, а затем разошлись по своим раздевалкам. Переодевшись, высушили волосы феном в комнате отдыха.

Выйдя на улицу, я проводил её. Медленно падали редкие пушистые снежинки. На снегу оставались наши следы, и следом их тут же заносило свежевыпавшим снегом. Неужели она думает о том разговоре в бассейне – неприятном для нас обоих? Нет. Она отвечает на мои слова оживлённо. Время от времени шутит и смеётся.

А однажды, плавая в бассейне, я спустил плавательные очки со лба и направился на глубину. Достигнув дна, я оттолкнулся вверх. Мои глаза искали Назилю. Было немало стройных женщин в синих купальных костюмах. Среди них я быстро нашёл свою Назилю. Вот она плывёт. Не спеша рассекает воду своими красивыми ногами и изящными руками. Точно так же, как плавала летом в озере. Невозможно, чтобы такое прекрасное тело было у другой женщины! Обогнав её, я вышел перед ней. Поднял очки на лоб.

– Ты плаваешь прямо как на озере Арапас! – сказал я, глядя ей в лицо.

– Может, как в то ясное утро? – ответила она мне, поддразнивая. – Со мной, разве не было Васили?

Я случайно застал ту сцену, когда обе девушки – Назиля и Василя – купались без всего. Ильсур, брат! Я не поджидал и не подсматривал специально, всё вышло случайно.

– Ты, наверное, знаешь Василю?

– Это подруга Назили, преподаёт русский язык и литературу в школе.

Ильсур сказал это и, сорвав какую-то траву, стал её жевать. Я продолжил рассказ.

После той стычки я сравнил Назилю с прекрасным, но колючим плодовым деревом. И на это раз:

– Ты – боярышник со сладкими ягодами! – сказал я. Она лишь улыбнулась.

После того случая я больше не выныривал перед ней из-под воды. Я нырял, много нырял, очень люблю это, наблюдал за ней снизу, вспоминая прошедшее лето.

7

Мы с Назилёй любили ходить в Башкирский государственный академический театр драмы. Не осталось спектаклей, которых бы мы не посмотрели. На некоторые даже возвращались по несколько раз. В спектакле по повести Мустая Карима «Долгое-долгое детство» песню «Марахим» очень красиво исполнял Фидан Гафаров. Назиле эта песня особенно нравилась. Слова «Половинка, половинка...» до сих пор будто звучат у меня в ушах.

Как-то раз, сидя в комнате общежития, где она жила, вдруг вспомнила ту песню, тихонько запела, потом посмотрела на меня и сказала:

– У человека должна быть только лишь одна половинка. Один – муж, одна – жена. А если их будет трое, это уже не целое, выходит, больше – полтора. Как же определить половину тому, кто женился дважды или трижды?..

Меня будто обдали кипятком! Всё тело охватил жар, потом под мышками, по спине выступил пот. Потом тело похолодело и меня начало знобить. Я посмотрел в зеркало: не покраснело ли лицо? Нет, оно, наоборот, побледнело. Я повернулся к девушке, думая: заметила ли Назиля моё состояние? Она сидела на кровати, поджав ноги, и листала книгу. Рядом лежал белый носок, который только начала вязать. Пряжа была из овечьей шерсти. Моя девушка была невероятно красива. Не думаю, что так видится лишь влюблённому. Она и вправду была красавицей среди красавиц. В том году она оканчивала четвёртый курс. Почему за всё время ни один парень не посмел за ней поухаживать? Этот вопрос порой мучил меня, но спросить у неё было неловко.

«Какая же ты красавица, моя любимая, лишь бы чей-то взгляд не сглазил нашу дружбу», – подумал я. Больше всего на свете я боялся потерять её.

У Назили был зелёного цвета баян. Играть на нём – одно из моих любимых занятий. Она и сама играет хорошо. Но, когда я приходил, к инструменту не прикасалась. Сначала я исполнял несколько весёлых танцевальных мелодий. Потом, разнежившись, сыграл самые задушевные старинные народные напевы. А затем, обнявшись, мы долго сидели целовались. Назиля опустила глаза на баян и многозначительно сказала:

– Баян – свидетель.

Мне стало весело. В душе родились строки стихотворения:

Баян – свидетель, парень, целовались вы,

Не думай, будто здесь вы лишь вдвоём,

Чтоб, узнав, не завидовали другие,

Не играй, трогая души струны!

– Боишься, что, если слишком страстно играть, наши тайны раскроются?! – спросил её. И, улыбаясь, посмотрел на любимую. Это было второе стихотворение, родившееся после встречи с ней. Хоть до этого я и не писал стихов, но и эти, и сложенные прошлым летом в лесу вышли, кажется, ладными.

Как-то вечером мы с ней опять пришли на спектакль. Сдав зимнюю одежду в гардероб, не спеша прошли в зал и сели на свои места. До начала спектакля оставалось ещё много времени. Мы так сидели, не особенно разговаривая. Вдруг я почувствовал, что с левой стороны, с ряда позади, кто-то пристально смотрит на нас. Назиля, видимо, тоже почувствовала этот взгляд. Мы по очереди повернули головы в ту сторону. Увидев знакомое лицо, я остолбенел, будто меня чем-то оглушили. Женщина, смотревшая на нас, была непостижимо близка и в то же время бесконечно далека. Тут я понял: моя половинка – лишь одна, и это только Назиля.

– Девушка, которая смотрит в нашу сторону, разве твоя знакомая? – спросила меня Назиля.

– Нет, – ответил я. – Может, смотрит не на нас, а на других...

Она, конечно же, смотрела на нас, её звали Рания. «Кто она такая, не спрашивай. Расскажу потом». Назиля узнала об этом позже. А сейчас я рассказываю о наших самых счастливых моментах. Начав говорить о них, совсем не хочется отрываться от этих светлых воспоминаний.

До конца спектакля Рания не отводила от нас глаз. В антракте Назиля, сказав, что хочет пить, увела меня в буфет, а я боялся, как бы Рания не пошла за нами. И когда спектакль закончился и мы одевались, её тоже не было видно.

В год окончания Назилёй учёбы я сделал ей предложение…

Вот, брат, я добрался до самого трудного момента в своём рассказе.

– Свадьба, значит, была весёлой, Рафит-агай?!

– Это да, братишка Ильсур. Но Назиля не знала всего о моём прошлом. Нужно было избавиться от паспорта. Сначала меня терзала эта мысль. Решил схитрить. Сжёг свой паспорт и, сославшись на потерю, получил новый.

Ох, тяжело мне говорить об этом – я ведь был женат, почти три года прожил с женой. С женой мы расстались ещё до того, как я встретил Назилю на озере Арапас. И долгое время после развода, как ни старался, не мог взглянуть ни на какую другую…

...Мы устроили шумную свадьбу. Я заранее предупредил своих родных: ни слова о моей прежней женитьбе – ни-ни. Если что, я рискую потерять Назилю. Девушка моя, как и я, очень гордая.

– Надо было рассказать, – сказал отец.

К этому мнению хотели присоединиться ещё двое-трое родственников, но я, резко перебив, сказал: «Поздно, выпущенную стрелу не вернёшь!» – и они замолчали, будто согласились со мной.

Свадьба началась в Йолдызлах. Сначала нам прочитали никах. Если скажу, что в то время религия не была сильна, обману. Без никаха женились очень редко. Людей, знающих Коран, молитвы, хадисы Пророка, хватало. Нам никах прочитал старик Хадимулла из нижнего конца деревни. Помнишь того деда? На обряд пришли в основном бабушки. Во время чтения никаха мы с Назилёй сидели в соседней комнате. Приглушённо доносилось размеренное чтение старика. Потом за вечерний стол собрались родственники.

Соответствовала ли свадьба всем условиям древних обычаев? Не знаю. Помню только, что гости пировали до полуночи. Отец Назили, который теперь стал моим тестем, не позволил ставить на стол водку.

– Раньше наши деды пили только медовуху, – сказал он и закинул занавеску на печи. Взгляды гостей устремились туда. Там, словно как поёт из нашей деревни сархуш Самай, было едва слышно жужжание, в бочке закисал мёд. В соседней уже замолчало – там мёд был готовый. У бочки была деревянная пробка. Он вынул её, наполнив до краёв пять чайников, поставил на стол. Мёд оказался густым. Гости захмелели. Потом и я попробовал. Напиток был сладким, лёгким, градус его терялся в густоте медовухи, становясь неощутимым...

На третий день приехал брат на тройке лошадей с бубенцами на дугах. Кроме его саней, были ещё трое. Посадив невесту, родителей, мы выехали из деревни. На остальные сани сели гости. Моя деревня находится довольно далеко от Йолдызлов. Поэтому дальше путь лежал на машинах. Мы разместились в трёх «Жигулях» и одном «Москвиче». Так я привёз невесту в деревню на машине.

У нас, то есть в Чишмалах, свадьба тоже длилась два-три дня.

Гости уже разъехались. Вечером зашёл двоюродный брат моего отца, дядя Ханиф. Пришёл, как водится, «опохмелиться». Мы накрыли небольшой стол. Сидели, выпивали. У меня в душе созревало уже третье стихотворение... Но рассказать его Назиле я не успел. Разгорячённый дядя Ханиф, выпрямив грудь, встал и провозгласил:

– Братишка! Назиля намного красивее твоей первой жены Рании, будьте счастливы! – и опрокинул рюмку.

Ах, пустая башка! Только и сумел, что испортить наше счастье! Разбил! Разрушил в щепки! То ли забыли его предупредить, то ли сам забыл в пьяном угаре. Говорят же: «Шило в мешке не утаишь». Рано или поздно моя тайна всё равно бы раскрылась. Но тогда прошло бы немало времени, и наши судьбы были бы крепко переплетены. Наше счастье не разбилось бы вот так, в одно мгновение, а лишь треснуло бы. Но вещь с трещиной, если с ней бережно обращаться, не рассыплется.

У меня закружилась голова. Назиля побледнела. Долго молчала. Постелила постель. «Ложись», – сказала она. Я лёг. Сама ко мне не прилегла. Села. Стала расспрашивать. «Был женат», – сказал я и рассказал всё.

– Почему скрыл? – спросила.

– Боялся тебя потерять, – ответил я.

– Тогда, когда ты наблюдал за нами со дна озера, я потеряла к тебе доверие, но ты снова завоевал его, – продолжила она. – На следующий день ты заговорил о хитрой утке Шайми-бабая. Ты издевался надо мной?! Ты сказал, глядя мне в глаза: «Я пускаю утку – я тебя обманываю, издеваюсь»?! Помнишь ястребов, которых мы видели, когда плыли на лодке по озеру Миркай? Они кружили в небе, ища добычу. Сейчас я сравниваю тебя с одним из них. Если бы ты обращал внимание только на меня, я бы ничего не сказала, но ты смотрел на меня и на Василю! У тебя ненасытные глаза, словно у демона, ты падок на женщин!

Какие несправедливые слова! Но всё же, услышав это, моё сердце словно успокоилось. «Она простит, как тогда, останется», – подумал я. Сделаю всё, чтобы она забыла мою глубокую ложь, если прикажет, хоть волосами землю подмету.

Назиля договорила:

– Я не поверила словам, услышанным в бассейне, и в театре не обратила особого внимания на ту девушку. Я думала: «Наверное, у тебя когда-то была девушка, которую ты очень любил. В бассейне, наверное, говорили именно о ней. И в театре эта девушка, наверное, смотрела на нас». Не стала расспрашивать, не хотела тебя расстраивать.

Я ждала и твоего вопроса: «Неужели ты ни с кем не встречалась в университете за три года?» Чувствовала, ты думал об этом, но просто не спрашивал. Был один парень. Мы дружили всего три месяца. Потом почему-то разочаровались друг в друге. Он был хвастливым, заносчивым. Когда я остыла, его пыл тоже угас. Он успел подружиться с несколькими девушками, жениться на одной из них и развестись. Это, наверное, не была настоящая любовь, а просто увлечение. А тебя я полюбила по-настоящему, и до сих пор люблю, но простить не могу.

– Не уходи, я тоже полюбил тебя всем сердцем!

– Нет, я ухожу!

Мы долго спорили. А потом во мне стала подниматься злость.

– Уходи раз так! – крикнул я. – Но запомни, я не буду бегать за тобой!

– Не бегай, я не жду, и ты мне не нужен!

Она отвернулась и легла. Я попытался её обнять, но она не позволила. Охваченный гневом, я уже хотел взять назад свои слова, сказанные от отчаяния... Но она не слушала. Утром она попросила отвезти её в Уфу. Я отвёз. Она сказала: «Прощай!» и быстро ушла. С тех пор она исчезла. Мы больше не встречались.

Она ушла. Я погрузился в отчаяние, а потом жалящая сердце боль прошла, сменившись тихой тоской. Рядом со мной остался свидетель наших поцелуев и нашей любви – баян Назили, маленький сундучок с приданым. В нём лежало немного вещей. Прошло двадцать лет. Я ни разу не брал в руки инструмент. «Сыграю грустную – только сердце надорву», – думал я. Открывая сундук, я целовал её одежду. Казалось, в такие мгновения глаза мои медленно наполнялись влагой, будто подземный ключ. Я касался их пальцами – веки были совершенно сухими. Я плакал без слёз.

Когда наш деревенский дом опустел, я привёз баян и сундук в Уфу. Там не так уж много вещей. Свадебное платье Назили, несколько нижних сорочек и летних платьев, белый платок и вышитые полотенца. Я часто проветриваю их, оберегаю от моли и храню под замком. Ключ никому не даю. Где бы я ни жил, я не расстанусь ни с сундуком, ни с баяном.

8

Братец Ильсур! Кто же она, моя первая жена?.. Назиле я так и не рассказал всего. Если честно, я сомневался, что, узнав правду о моей первой жене, она захочет простить и снова принять меня. Но тебе всё расскажу. Не подобает мужчинам очернять женщину. Говорю это тебе лишь потому, что ты из моего рода – рода мужчин. К тому же в моих словах не будет ни единой лжи, ведь это чистая правда, брат.

Мне тогда ещё и семнадцати не исполнилось. Окончив десятый класс, я собрался в Уфу, чтобы разузнать о порядке поступления в институт. Остановился у братьев. Вечером кто-то позвонил в дверь. Открыл я. На пороге стояла красивая девушка.

– Спички кончились. Не дадите пару спичек? – спросила она.

Я вышел на кухню, принёс спички. Отдал. Она поблагодарила и исчезла за соседней дверью.

На следующий день я встретил её на улице. Разговорились. Оказалось, её звали Рания. Она была открытой девушкой. Школу окончила два года назад. Прошла какие-то курсы и работала секретарём-машинисткой в небольшой строительной конторе. Узнав, что я собираюсь поступать, сказала: «Когда будешь приезжать к братьям, меня не забывай». Моё юное сердце встрепенулось.

Сдав экзамены хорошо, я поступил. Приехать к братьям смог только с началом зимы. В тот вечер снова позвонили в дверь. И в этот раз открыл я. На пороге стояла Рания. И на этот раз у неё «кончились спички»...

Позже она призналась. Она увидела в окно мой приезд и, боясь, что мы так и не встретимся, придумала хитрость – зашла под предлогом, что ей нужны спички.

– На этот раз почему соль не попросила? – спросил я.

– Первой в голову именно эта мысль пришла, – ответила она.

Мы подружились. Она часто, следуя за мной, приходила в общежитие. Хоть выросла в городе, любила башкирско-татарский театр. И язык знала хорошо, прекрасно понимала, говорила сносно. Поэтому и в театр мы ходили. Рания мне нравилась. Но я не был в неё влюблён. Однако до этого я ни в кого не влюблялся, думал, что, наверное, это и есть любовь. Что такое любовь настоящая, я понял, лишь встретив Назилю, брат. Как-то вечером, вернувшись с концерта, я был в приподнятом настроении и сказал девушке:

– Как это я жил раньше без тебя, Рания?

Её глаза широко распахнулись.

– Значит, ты не можешь жить без меня, Рафит! – сказала она.

На третьем курсе, хочешь верь, хочешь нет, она сама стала меня торопить: давай поженимся, давай, твердила она, не отставая. Моё сердце дрогнуло, в душе заиграла буря. Я поделился своими мыслями с братом.

– Рания – красивая девушка. Но её же слишком избаловали, – прямо высказался брат.

Чувствую, он против моей женитьбы на этой девушке. А сам я тоже колебался: и хотел жениться, и не хотел. Оказался между двух огней. С одной стороны, казалось, что мне ещё рано жениться. С другой стороны, мне было жаль девушку. Постепенно второй вариант победил. В конце лета мы расписались. В общежитии нам дали комнату.

Слова брата оказались правдой. Она не любила ни убираться, ни готовить. Когда мы стали семьёй, потребовалось больше денег, и я устроился грузчиком на завод. Днём я учился, вечерами работал. В оставшееся время готовился к занятиям. Когда речь заходила о еде, Рания говорила: «Мне есть не хочется», – и всё. Но стоило мне приготовить, как она ела больше меня. Видимо, вкусно готовил. Со временем моё терпение лопнуло. Работы много, времени не хватает. Я стал говорить: «Ну хоть что-нибудь приготовь сама... После окончания учёбы я не дам тебе и руки пачкать, – говорил я. – Ты же видишь, у меня нет времени».

Один раз она приготовила, второй. Готовила она, конечно, не очень вкусно. То макароны были жёсткими, то слишком солёными, то совсем пресными. Потом ребята, с которыми мы вместе учились, рассказали. Подглядели на кухне, как она стояла у плиты, ухмылялись. Она набивала в кастрюлю макароны, заливала холодной водой из-под крана, а потом ставила на огонь. Когда вода закипала, она даже не помешивала, говорили они. Немного покипевшую воду сливала, а макароны вываливала на смазанную маслом сковороду. Перемешивала и относила в комнату.

Я начал учить её готовить, но она обиделась и ушла. Вернулась к вечеру.

После этого случая мы стали часто ссориться. Постепенно, после каждой ссоры она уезжала к родителям. Я ездил за ней и забирал.

Сначала я сразу же ехал за ней. Потом стал ездить не раньше, чем через неделю-две. Однажды я не ездил больше месяца. А в другой раз прошло около двух месяцев.

Была у Рании ещё одна плохая привычка. Сколько бы я ни старался, с ней не смог справиться. В праздники, если немного выпивали, она закуривала сигарету. Комната наполнялась едким дымом от её затяжек, хоть топор вешай. Сам я не курил, и это мне не нравилось. Перед сном открывал окно и проветривал. А когда ложился, от неё пахло табаком.

– Почисти зубы и прополощи рот, – настаивал я, а она даже не двигалась с места.

Так, живя, как кошка с собакой, провели год. На летних каникулах я работал на стройке на юге. На пятом курсе не стал снимать отдельную комнату, а поселился четвёртым к трём ребятам. Узнав об этом, Рания совсем обиделась на меня. Она жила у родителей, я – в общежитии. Как-то раз пришёл к ним домой – родители встретили холодно. Она сама не разговаривала, обидевшись, сидела в другой комнате, дулась. Мы так и прожили отдельно, пока я не получил диплом.

Я думал, может, после окончания учёбы наладим жизнь, но нет. В заводском общежитии она повторяла свои прежние привычки. Думал, если бы ребёнок был, она бы привыкла к работе, но она не хотела рожать.

– Так больше нельзя, давай разойдёмся! – резко сказал я. Её родителям тоже об этом сказал.

Отец сказал лишь:

– На этом свете бывают встречи и расставания, что поделаешь.

Мать вздохнула, но ничего не ответила. Мы развелись официально, а через полгода Рания пришла ко мне.

– Давай сойдёмся снова, вся вина на мне, буду жить, как ты захочешь, – говорила она, плача.

Я не поверил.

– Не будем мучить друг друга, найдёшь кого-нибудь, с кем совпадут характеры, прощай! – и проводил её.

Потом я два года служил офицером-двухгодичником и вернулся.

Долгие годы я не интересовался её судьбой. Когда я женился на Назиле, она ещё не была замужем, в тот раз в театре была одна.

Позже в голову пришла такая мысль: не был ли я жертвой, как селезень-кряква, что сел рядом с подсадной уткой, роль которой сыграла Рания?

Рассказав это, помолчав, я спросил лесника:

– А как сложилась жизнь Назили с Гамиром?

Ильсур, словно ждал своей очереди, быстро начал:

– Гамир, хоть и говорил, что больше не будет пить, пил как прежде, ревновал. Причины ревности были те же. «Я живу с женщиной, которую обнимал другой мужчина, которую любил!» – кричал он, распускал руки, вымещая злость. У них родилось двое детей. Дочь замужем в городе. Сын пока не женат. Я никогда не видел Гамира трезвым. Как говорят у нас в народе, пил беспощадно, кувыркаясь на своей машине. В очередной раз машина в самом деле перевернулась, и он оказался под ней.

Машину подняли с помощью крана. Оказалось, что он вылетел из кабины и оказался под машиной. Так Назиля-апа осталась вдовой.

– А разве она замуж больше не выходила?

– Нет. А ты почему не искал её?

– Моя гордость была сильна. Подумал, что, если заставлю её ждать месяц, она станет умнее. А потом на работе я упал с высокой лестницы в цеху и сломал ногу. Она срослась неправильно. Я мучился, очень долго. Мне снова сломали ногу и срастили. Это было в молодости, затянулось, нога зажила. Однажды начали собирать нефтяников в командировку в Йемен. По моей специальности тоже нужен был специалист. Мне предложили. Я рискнул и уехал в ту далёкую страну. Проработал там три года, накопил денег и решил вернуться за Назилёй на машине – представлял, как она, увядая от тоски, снова расцветёт при моём появлении. Увидит меня, её щеки, которые побледнели, снова порозовеют, подумал я и даже улыбнулся. Глупец! Как будто она должна была ждать меня годами… Командировка закончилась, вернулся я в Уфу. Купил новенькие, блестящие «Жигули». Сначала в разведку отправил в Йолдызлы одного друга-односельчанина, который ехал на выходные. «Узнай о Назиле», – сказал я. Но он не принёс хороших новостей.

– Твоя любимая замуж вышла, – сказал он.

Чтобы заглушить свою боль, я отправился в родную деревню Чишмалы. Дома меня ждал судебный документ о нашем разводе. Оказывается, пока меня не было, Назиля хлопотала об этом.

Держа его в руках, сидел и размышлял над этим, и вспомнились мне слова Шайми-бабая из Кондызлов, сказанные тем летом:

– Каждый раз, когда домашние гуси и утки несут яйца, их аккуратно складывают в сторону, в безопасное место, чтобы не разбились. Только когда их накопится достаточно и наседка готова высиживать птенцов, яйца подкладывают ей. За это время яйца успевают «забыть» о матери. Много времени проходит, прежде чем они «вспомнят» о ней. Чья «память» лучше, тот и вылупится быстрее. А дикие птицы не оставляют снесённые яйца надолго. Поэтому их птенцы вылупляются одновременно.

Мы долго не виделись, и наша общая с Назилей любовь, наверное, тоже успела нас «забыть», иначе я бы не уехал, а она бы не вышла замуж. У нас могли быть дети, которые резвились бы вокруг нас.

Оставшись без Назили, я долгие годы не женился. Мне уже было за тридцать пять. На этот раз я рассказал своей будущей жене, что уже был женат дважды. У неё был ребёнок, её это не смутило. Но и с ней мы не сошлись характерами. Прожили пять лет, развелись. От той жены у меня есть сын. Я снова женился и снова развёлся. Она родила дочь. С этими женщинами мы не особо сблизились, обе не восприняли наш развод как трагедию. С Назилёй мы прожили бы прекрасную жизнь... А теперь я один.

– И писем ты не писал, что ли?

– Когда сломал ногу и попал в больницу, каждый день отправлял по письму. Но ответа не было. Должно быть, сильно обиделась, даже не читая, бросала в огонь. Потом, разозлившись, перестал писать. В Йемен уехал, не написав ей ни слова. Оттуда тоже не отправлял вестей. Раз я сам не вернулся, её гордость, наверное, помешала ей меня искать. Раз не было вестей, со временем она развелась без меня через суд и вышла замуж.

– Этот вопрос я задал неспроста, Рафит-агай. Письма ты писал, я знаю. Но Назиля-апа не получила. В деревне почтальоном работала Гамиля, родная сестра Гамира. Кстати, она до сих пор работает на этой должности. Как-то в деревне поползли слухи: «Письма, что писал первый муж Назили, Гамиля рвала и бросала в печь». И бабушки болтали. Я думал: «Может, она не отдавала письма, потому что Назиля вышла замуж за её брата Гамира». Потом моя мать сказала, что Гамиля думала, что её брату не найти жены удобнее, чем Назиля. Поэтому каждое письмо от Рафита, ещё до их женитьбы, она уничтожала, Гамиля. Это она и сговорила Гамира с Назилёй пожениться.

Я перевёл взгляд на растущий передо мной венерин башмачок.

– Назиля знает об этом?

– Знает. Как-то раз мать сказала ей: «Рафит, оказывается, писал тебе письма. Гамиля уничтожала». Назиля не ответила. Потом начала плакать.

Лесник снова умолк. Я сказал ему:

– Назиля сначала хотела показать мне венерин башмачок. Потом передумала. Она показала, конечно, мне башмачки, сплетённые из цветов и трав.

Сказав это, я вдруг подумал о чём-то и поделился с лесником:

– Если бы мы вместе увидели настоящий венерин башмачок, может, и судьба наша сложилась по-другому.

– И причину этого я знаю, агай.

Запомнилось мне со слов Назили. В нашей деревне живёт старушка по имени Рафида. В войну она полюбила вернувшегося раненого солдата по имени Назил. Любили они друг друга сильно. Но не смогли быть вместе, парень снова ушёл на фронт и пропал без вести. Рафида-апа очень горевала. Долгие годы ждала возвращения своего солдата. Но он не вернулся. Вспоминая своего парня, она до сих пор рассказывает один сон. Виновником того, что они не сошлись, был венерин башмачок, говорит она. «Когда мы работали в лесу, я показала венерин башмачок Назилю, а он сорвал и сунул за пазуху, а я и не заметила. В тот же день мне приснился сон. “Зачем ты позволила парню сорвать венерин башмачок, теперь вам не быть вместе!” – сказал какой-то голос. Я не рассказала об этом Назилю, через несколько дней он должен был уйти на фронт, не хотела портить ему настроение. Хоть этот сон и запал мне в душу, я всё ещё жду его».

Назиля-апа тоже боялась, что ты сорвёшь венерин башмачок. «Боялась, как бы и со мной не случилось, как с Рафидой, когда думала об этом, вся дрожала, – рассказала она много лет назад моей матери. – А потом и имена наши совпадали. Они были Назил и Рафида, а мы – Рафит и Назиля».

Так открылась и тайна кукушкина башмачка, которую я не знал долгие годы.

Я рассказал леснику о том, как мы с Назилёй видели Рафиду в лесу в молодости.

– Поженившись, она хотела привести тебя в лес, чтобы показать венерин башмачок, – сказал Илсур. «Говорят, пары, которые находят его вместе, становятся счастливыми, – я показала Рафиту кукушкин башмачок, сплетённый из цветов и трав, может, это помешало нашему счастью», – говорила Назиля-апа, что я до сих пор помню.

– Значит, она полюбила меня уже тогда и думала о возможности выйти за меня замуж. Но, даже не сорвав башмачок до свадьбы, жить вместе нам не довелось...

Мы ещё немного помолчали. Я продолжил разговор:

– Ты расскажешь Назиле о нашей встрече, брат?

– Нет, агай. Не хочу ворошить прошлое и бередить её душу.

Когда зашла речь о прошлом, я вспомнил ещё кое-что и задал леснику вопрос:

– Раньше в этом лесу часто встречались косули, лоси, а сейчас они есть?

– Их уже не видно, агай.

Мы попрощались с лесником. Я погладил кукушкин башмачок и сказал ему: «Прощай!»

Прислушался к лесу. Он был совершенно безмолвен. Птицы уже вывели птенцов и теперь заняты их кормлением и воспитанием, готовят к полёту (некоторые, наверное, уже улетели), петь им некогда. Размышляя об этом, я спустился к озеру Арапас.

По дороге попытался найти старые деревянные рельсы. Место быстро нашёл, хорошо запомнил низину. Но рельсов не было видно. Старая дорога заросла густыми деревьями и кустарниками.

Места, где раньше были угольные ямы, сравнялись с землёй. У меня потемнело в глазах. Мне почему-то почудилось, будто вошёл в баню, которую топят по-чёрному, где в открытой печи без дымохода тлеют угли. Будто дым заполнил дыхательные пути, а душу окутала копоть. Потом мне показалось, будто я стою у потухшего костра, где догорели деревья и обуглились, размокли под дождём. Вся моя сущность покрылась пеплом. Всё вокруг было окутано пепельно-серым цветом. Не зря же я тогда, смутив Назилю, сочинил стихи: «Сквозь заросли папоротника ночью пробрался». Видимо, я предчувствовал, что наша судьба сложится именно так.

Мне привиделось, будто передо мной появилась Рафида-апа. Потом в голову пришла мысль: «Любопытно, – сказал я сам себе, вспоминая недавний разговор. – Как похожи наши имена. Старушку зовут – Рафида, меня – Рафит, её парня – Назил, мою любимую – Назиля».

Захотелось поскорее уйти отсюда. Я вышел к роднику, где мы с Назилёй пили воду и умывались. Он журчал, как и прежде. Серая дымка рассеялась, и перед моими глазами открылся простор. В том месте я увидел парня и девушку, держащихся за руки. Подойдут ли они к венерину башмачку? Не знаю, но пусть будут счастливы.

Впереди раскинулся Арапас. Поверхность озера местами покрыта ярко-зелёной водной растительностью. Его отделили от Агидели защитной дамбой. Вдоль реки она тянется, как высокая дорога, не видно ни начала, ни конца. На реке Каме построили плотину. Эта дамба должна весной защищать земли от паводков. Я слышал об этом несколько лет назад, но не представлял, что ситуация настолько печальна. Весной, когда вода не разливается, не спасает озера от застоя, его берега заболотились, не осталось даже места, где можно искупаться. В одном месте выловили рыбу, на берегу белели мальки. Под ивой сидят двое мальчишек, с удочками.

– Вы хотите поймать Ажгыра на удочку? – спрашиваю я.

– Какой ещё Ажгыр?

Я отвечаю словами, которые тогда сказала Назиля:

– Там есть злая, большеглазая щука.

– В этом озере уже нет щук, агай. Мой брат рассказывал: «Последнюю щуку мы поймали, когда тебе исполнилось два года». Озеро мелеет, зимой замерзает.

– А мой отец говорит так, – вступил в разговор второй: «Хорошо, что весной Багазы наполняет его водой. Хоть река и небольшая, но богата окунями и плотвой, их оставляет в озере, чтобы дети могли ловить рыбу и радоваться». Здесь в основном живут только окуни. Летом они на крючок почти не попадаются. Тем не менее мы сидим, грея спины на солнце, и говорим: «Не то чтобы коза, но хоть какая-то забава».

– Значит, и старика Чурагая тоже нет?

– Какого Чурагая? Он есть. Живёт в деревне Йолдозлы. Приезжает в гости к нашим соседям. К Насиме, жене агая. Она его младшая дочь.

– Нет, братец. Раньше «стариком Чурагаем» называли столетнюю щуку, жившую в этом озере. Спросите у своих родителей, может быть, они помнят.

– Я однажды слышал от отца.

– А мой отец, наверное, не знает. Он, окончив сельскохозяйственный институт, пять-шесть лет назад приехал в эту деревню зоотехником. Потом нас перевёз. Моя родная сторона в соседнем районе. Там не течёт Агидель и таких озёр нет. Поэтому, хоть там и есть немного леса, те земли называют степными. Тем не менее мне там нравится, я езжу в гости к бабушке и дедушке. Там на лугах много цветов. Пчёлы жужжат. «Нет в округе такой красивой земли и такого вкусного мёда, собранного пчёлами, как там», – говорит мой отец.

– Эх, каждому мила своя сторона!

– Там правда очень красиво, и мёд очень вкусный, люблю есть его с маслом и сметаной, намазав на хлеб.

От новых знакомых я снова услышал, что Чатлытармак мелеет, превращаться в торфяник. Дикие утки покинули это место и теперь гнездятся в зарослях у берега заболачивающегося озера. Полевые гуси и журавли стали появляться очень редко, даже чайки летают лишь изредка. Утки и кулики совсем исчезли. Лебеди тоже перестали прилетать на озеро, а ведь им есть где жить, в Арапасе достаточно корма. А ондатры покинули эти места и теперь обитают в заболоченном углу большого и широкого пруда, построенного на реке Яубазы. Озёра Байбак, Акчарлак и Миркай, что мы видели с Назилёй, тоже оказались отгорожены дамбой. Рыба из Агидели теперь не может заходить туда для нереста. Даже стаи мальков-щурёнков не спускаются по протокам в Агидель. Когда начали травить сусликов-хомяков, чтобы предотвратить распространение болезней, исчезли коршуны.

У берега озера заметил несколько лягушек. Раньше они в основном жили в районе Чатлытармака. Это один из признаков заболачивания водоёма.

Я присел на траву у берега и посмотрел на озеро. На одном конце плавали пять-шесть островков. Раньше его поверхность была совершенно чистой и блестела на солнце. А это уже второй признак заболачивания.

Я встал, попрощавшись с ребятами, ушёл от озера. Они остались разговаривать, и, похоже, их разговор начал перерастать в спор.

По дороге я снова вспомнил деревянные рельсы и угольные ямы, которые мы рассматривали с Назилёй. Ветер занёс их пылью, дождевая и талая вода смыла на них землю. Время словно всё засыпало.

И лесного козла не встретил. Если подумать, удивительно: молодость быстро промчалась. Зато ручей, утолявший нашу жажду, журчит и течёт. Значит, жизнь продолжается. Двадцать лет назад не пришлось увидеть настоящего кукушкина башмачка. Сегодня же я наткнулся на него. Это событие взволновало струны души. Я понял: надежда угасла, но остался уголёк, готовый разгореться ярким пламенем. Может быть, третья, недосказанная тогда строфа стихотворения хочет возродиться в моей душе?..

Арапас – это старое, отставшее от Агидели русло реки. Оно лишено своего родного агидельского питания, поэтому мелеет, начинает высыхать. Такие озёра не могут жить отдельно. В отличие от живых существ на земле их пуповина не должна быть отрезана от родительницы.

Отношения между мужем и женой тоже чем-то похожи на это. Ведь они порождают друг друга. Женщина делает мужчину мужчиной, а мужчина – женщину женщиной.

Вспомнилась Рания. Как она живёт? Не вышла замуж, всё одна, говорили в прошлом году общие знакомые. Я бросил её, вместо того чтобы сделать её своей. Мы были молоды, она бы ещё изменилась в нужном мне направлении. Я любил её хоть немного. Со временем, возможно, наша жизнь наладилась бы. Из-за того, что бросил её, я предстал перед Назилёй как обманщик. Случайно увидев, как они купаются, я предстал перед ней как «ненасытный упырь». Если бы я не бросил Ранию, я бы не встретил Назилю, а если бы и встретил, то, вероятно, не влюбился бы. Вернее, если бы моя жена была рядом, или, даже не будучи рядом, её присутствие жило бы в моей душе, я бы не успел влюбиться.

«Мы в ответе за тех, кого приручили». Кто же сказал эти слова? Антуан де Сент-Экзюпери в своём бессмертном произведении «Маленький принц». Я, конечно же, слышал и раньше. Но, прочитав книгу, стал понимать глубже. Если вы ещё не читали, то тоже прочитайте. За Ранию я не ответил. Бросил её – совершил очень плохой поступок. Нет, это не «подсадная утка», которая меня обманула.

И с Назилёй тоже приручили друг друга. Оба были слишком горды, из-за этого расстались и не смогли снова сойтись, потому что, хоть и не забыли друг друга, наша любовь «забыла» нас.

Всё хорошо, и всему своё место. Это касается и гордости. Я понял это лишь спустя годы. Назиля, наверное, тоже поняла.

Размышляя так, я почему-то начал сравнивать Назилю с Гамиром. Что же их объединяет? Восприятие прошлого, случившегося до встречи друг с другом, как измены – вот что! Гамир страдал из-за отношений своих жён с мужчинами из прошлого. Назиля тоже восприняла как предательство то, что я когда-то был женат и развёлся. Нет, прошлое не может быть изменой. Предать верность после того, как приручили друг друга, – вот это уже измена. Разве я сам не был далёк от этого – восприняв своё прошлое как предательство для Назили, обманул её. В итоге, Назиля ведь не бросила меня из-за предательства, а из-за моего обмана! (Как думала Назиля, моё небольшое предательство тоже имело место: я увидел Василю, которая тогда разделась и купалась, причина этого – тот же мой обман, о котором я говорил раньше.) Значит, девяносто девять процентов вины на мне! Сколько у меня грехов перед этими двумя женщинами! Почему я понял это только сейчас, когда состарился?!

Подумав об этом, я почувствовал стыд за то, что сравнил её с Гамиром.

В голове возникла ещё одна мысль. В жизни человека случаются ошибки. Стоит ли сожалеть? Наверное, нет, прошлое не вернуть. Нужно извлечь из него уроки и думать о будущем.

«Почему я так увлёкся философией? – подумал я и продолжил идти. – Куда же я иду?..»

В Кондызлах моего дяди больше нет. Я не хотел идти в ту деревню. Может, поехать в деревню Назили – в Йолдызлы? Мы бы вместе посмотрели на башмачок кукушки. Я бы его не сорвал. Но почему-то объехал Йолдызлы стороной. По дороге – уже в который раз! – я вспомнил рельсы, которые мы с Назилёй видели в лесу, и ямы для угля. «Мои молодые годы тоже остались под пылью лет, забываются», – подумал я. Но тут же вспомнился венерин башмачок. Почему он расцвёл так поздно, может, ждал нас? Хоть мы и расстались по бумаге, я ведь не произнёс слова «талак». Говорят, если пара молодожёнов вместе придёт посмотреть на венерин башмачок, они будут счастливы. Хотя я и не принимал всерьёз слова Ильсура, такие мысли пришли мне в голову.

Я направился к машине, завёл ее, бросил взгляд в сторону Йолдызлов. Нет, венерин башмачок, наверное, не ждал, когда мы придём вдвоём. Он ждал только меня. У этого есть причина: хоть наш брак и был действителен – она вышла замуж, я женился. «Вы оба одиноки, вспомни ещё раз Назилю», – сказал он, наверное.

В голове бурлили мысли: к чему это всё, к чему?..

Подумав немного, я повернул руль в другую сторону, выехал на большую дорогу и направился в сторону города, откуда выехал сегодня в раннее утро...

*  *  *

Я записал рассказ Рафита на бумагу и погрузился в раздумья. Лесник отказался рассказывать о нём своей двоюродной сестре Назиле, но сам хотел пойти к ней, но передумал. Позже он всё же не выдержал, видимо желая, чтобы «Назиля прочитала», записал свои воспоминания о прошлом на бумаге. Решил ли он отправить их письмом, или в голове у него были другие мысли? Не знаю. Я верю, что эти записи однажды дойдут до Назили и прочитает их сам Рафит. Возможно, их любовь «напомнит им». В народе говорят: «Лучше поздно, чем никогда». Хотя он и говорил, что больше не будет сюда возвращаться, кто знает, может быть, однажды Рафиту и Назиле посчастливится вместе посмотреть на венерин башмачок. Я уверен, что, пока Ильсур здесь лесник, цветы и башмачки будут продолжать сиять. Маленький сундучок и баян его возлюбленной находятся у самого Рафита, они ждут Назилю. В сердце Рафита есть и третья, невысказанная стихотворная строка: «Отпусти меня на волю, птицей полечу, в дом Назили загляну, пусть прочитает, пусть вспомнит меня!» Назиля очень хочет познакомиться с этим стихотворением, это её сильное желание. Ручей тоже журчит и весело течёт. Как сказал Рафит в конце своих записей: «Жизнь продолжается».