№3.2026. Елена Чумакова. Амазонка Клавдия

На букву «Ш»

Клавдия Кошёлкина смолоду умела постоять за себя. Бой-баба, даром что росточку небольшого, только зацепи – упрет кулаки в крутые бока и бесстрашно идет в словесную атаку. Другие женщины в селе Кульково остерегались с ней связываться, а уж мужики и подавно избегали столкновений. Не раз приятели после стычки с Клавдией спрашивали у деда Мирона, как он живет с такой языкастой женой, на что тот неизменно отвечал: «В мире и согласии». А секрет прост – он по-прежнему видел в состоящей из объёмистых округлостей жене с фигой на макушке ту бойкую черноглазую девчонку с косой до пояса, которую ещё в школьные годы «прикрепили» к нему на комсомольском собрании. Девчонке поручили перевоспитать увальня Мирона, увиливающего от всех общественных поручений, сделать из него активного комсомольца. Так и перевоспитывает вот уже полвека.

Дед Мирон отличался добродушным нравом, но время от времени всё же вскипал.

 – Всё, Клавдия! – заявлял он в разгар семейной баталии. – Лопнуло моё терпение. Ухожу я от тебя! Живи одна, раз такая умная.

Жена, прикусив язычок, молча наблюдала, как муж в сердцах швыряет свои вещи в большую хозяйственную сумку и уходит, хлопнув на прощание дверью. Потом, вздохнув, брала вязание и устраивалась перед телевизором. Давно миновали времена, когда она переживала по поводу демаршей мужа, по опыту знала, что уходит он не дальше бани и не больше, чем на неделю-другую.

Дед Мирон оборудовал себе в предбаннике, как он выражался, «запасной аэродром»: продавленный диванчик, электрочайник, запас дошираков и чая, кое-какая посуда. Даже старенький телевизор по вечерам светился голубым светом на тумбочке. Когда надоедало одному ворочаться на комкастом диване, а доширак уже не лез в горло, дед Мирон под каким-нибудь благовидным предлогом возвращался в дом, и семейная жизнь Кошёлкиных входила в привычное русло.

В этот раз конфликт случился дней за десять до дня рождения Клавдии, и не просто дня рождения, а шестидесятипятилетия. Какой-никакой, а юбилей. И Клавдия уже переживала, не останется ли без подарка к знаменательной дате из-за дурацкой ссоры. В окно она наблюдала, как муж отправился под вечер на работу.

После выхода на пенсию дед Мирон подрабатывал бакенщиком на реке. Работа не пыльная – вечером на моторке проплыл по своему участку реки, зажег фонари, проверил буи и вехи, и всё, можешь порыбачить, а то перемёты поставить. А рыбалку дед Мирон ох как уважал! Утром, на зорьке, опять-таки на моторке бакены объехал, фонари погасил, проверил, не занесло ли на участок топляк, не сорвало ли за ночь буй, и рыбачь, сколь хочешь, пока клюет. По душе деду Мирону такая работа.

Смеркалось, всё ярче проступали звёзды на быстро синеющем небосводе. Вот уже и ковш Большой Медведицы проявился. Со своего наблюдательного пункта Клавдия видела, как дед Мирон вернулся с уловом и скрылся в баньке. Из трубы потянулся дымок.

– Ишь ты, баню затопил на ночь глядя, – досадовала Клавдия. – Ну точно, решил пересидеть мой день рождения в своем логове, чтобы не разоряться на подарок, скупердяй старый!  Ну, погоди, явишься ты мириться после дня рождения! Пошлю назад, в баню! – ворчала Клавдия, разбирая постель.

В сенях хлопнула дверь. В горницу заглянул дед Мирон.

– Здравствуй, Клавдия.

– И тебе не хворать. 

– Я там рыбки принес. Улов сегодня знатный, мне одному зачем столько? А ты пирог себе испечешь. Рыбник. И я там это… баньку истопил. Сходи, погрейся, чего жару зря пропадать.

– Да я вроде как вчерась у Семёновны в бане мылась. Ну да ладно, раз уж истоплена, схожу, попарюсь. А у меня там щи сварены, поди, поешь.

– Да я ушицы на бережку поел, не голодный. Ну, если только чуток… Тебя уважить.

Клавдия быстро собралась и пошла в баньку. В сенях остановилась, с улыбкой прислушалась, как звякнула крышка чугунка…

Ночью дед Мирон нежился на перине супружеского ложа. Клавдия, лёжа на плече мужа, осторожно спросила, помнит ли он, какой завтра день.

– Ты боишься, не забыл ли я про твой юбилей? Не забыл.

– И подарок мне приготовил, Мироша? – приподнялась на локте жена.

– Приготовил, – лукаво прищурился дед Мирон.

– А что? Что ты мне подаришь?

– Вот завтра и увидишь. Ха-ароший подарок! Довольна будешь.

– А что? Что именно?

– Секрет.

 – Ну, хоть намекни! Хоть на какую букву? – Клавдию разбирало любопытство.

– На букву «ш».

Жена озадаченно смотрела в потолок.

– На букву «ш»… на букву «ш»… Что же это может быть? Шаль? Шкатулка? На букву «ш»… А когда я получу свой подарок? Ты же утром на работу уйдешь?

– Да ты сама его найдешь. В баньке он у меня припрятан. Спи уже, юбилярша.

– Ну ладно, потерплю до утра, – смирилась жена, – а я, пока ты на реке, расстегай с рыбой испеку, наливочку смородиновую достану. Вернешься, и будем праздновать.

Утром дед Мирон встал тихонько, чтобы не разбудить жену, прихватил рыболовные снасти, чтобы порыбачить на зорьке, и вышел со двора. Сразу за калиткой столкнулся с соседом, озабоченным поисками опохмелки.

– Слышь, братан, у тебя самогоночки не найдется? Шланги горят!

–Дык… Клавдия всё попрятала, нет ничё.

– Ну, хоть сотенную дай взаймы, у Егоровны завсегда выпивкой разжиться можно.

– Да ты сперва те, что в прошлый раз взял, верни.

– Да верну, верну! Пенсию получу и верну. Ну, не хочешь взаймы, купи вот это, – сосед вытащил из-за пазухи газетный свёрток, торопливо развернул дрожащими руками и извлек пару женских шлёпанцев, сшитых из дерматина и кирзы. – Ты не смотри, что ношеные, они сто лет прослужат. Сам смастерил для жинки… стервы. Ну, правда, мочи нет! Башка раскалывается!

– Ай… да не отвяжешься ведь! – в сердцах ответил Мирон, взял из рук соседа свёрток и сунул ему сотенную.

Дед не стал заходить в избу, чтобы не тревожить сон благоверной, а вернулся в баньку и бросил свёрток на диван, после чего отправился, наконец, на реку.

Утром Клавдия первым делом кинулась в баню искать подарок. Собственно и искать не пришлось, едва вошла, как увидела свёрток на диванчике. Развернула и обомлела.

– Ах ты, старый хрыч! Скупердяй! Нашел, что жене на юбилей подарить! Шлепанцы дерматиновые! На букву «ш», на букву «ш»… Ну, погоди, навечно в баню выселю!

Дед Мирон вернулся с уловом, когда солнце уже было высоко. Настроение у него в предвкушении пирога и наливочки было отменным. Но пирогами в доме не пахло, а жена встретила его с зарёванным лицом.

– Ты чё такая? – растерялся дед Мирон. – Неужто подарок не понравился? Размер не подошел? Али цвет не тот?

– Ты ещё и издеваешься? Вот тебе твой подарок! Вот! – шлёпанцы, один за другим, полетели в деда. – У самого небось сберкнижка от денег ломится, а жене на подарок потратиться жаба душит?

– Да ты, Клавдия, белены, што ль, объелась? Уж и шуба тебе не подарок? Да я на неё год копил! Ты чё, корону бриллиантовую ждала?

– Шуба? Какая шуба? Не видала я никакой шубы… только вот эти шлёпанцы в бане нашла… – жена растерянно хлопала глазами.

– Дык, в шкафу, в предбаннике шуба висит… Не нашла, што ль?

Через пять минут счастливая Клавдия примеряла новую мутоновую шубу «в пол» и то кидалась целовать своего благоверного, то утирала уже иные, радостные слёзы, то красовалась перед зеркалом, лебёдушкой прохаживаясь по горнице.

– Ай да Мироша! Ай да муженёк! Красота-то какая! Неужто ж это мне?! Ой, а я-то, дура, пирогов тебе не напекла! Думала, не достоин ты пирогов-то. Ну, это я щас быстро сварганю, настряпать недолго. Ты, Мироша, умойся да поспи чуток, а, как пироги поспеют, я тебя разбужу. А наливочка – вот она.

Выпив чарочку, дед Мирон блаженно растянулся на перине. Слушая, как жена кулинарничает на кухне, напевая знакомую с юности мелодию, как мерно тикают ходики на стене, он погрузился в сладкую дрёму.

Катафалк

Ночью у деда Мирона прихватило сердце. А может, это было и не сердце, а какой-то другой орган… но чувствовал дед себя отвратительно. Как-то всё поплыло перед глазами, дышалось тяжко. Такое с ним изредка и раньше случалось, однако рядом была жена Клавдия: капель на кусочек рафинада накапает, даст мужу, глядишь – отпустило. Сейчас Клавдия спит себе в доме, на мягкой перине, а он один ворочается на бугристом диване в бане. Поругались они с супругой накануне, он и ушел, хлопнув дверью, на «запасной аэродром», в баню то есть. Да ладно бы повод какой серьёзный был, а то… из-за соседской козы!

А дело было так. В огороде за баней росла старая груша. Плодоносила как сумасшедшая, Клавдия не успевала повидло варить. Падалицы вокруг ствола полно было. И, главное, сорт какой-то нелёжкий, груши быстро бродить начинали, собирая тучи мух. Клавдия, уходя в магазин, поручила Мирону собрать и закопать падалицу, а заодно и забор поправить – отвалившуюся жердь на место приколотить. Только Клавдия за ворота, как сосед Захар тут как тут, компанию ищет, а из кармана горлышко беленькой торчит.

– Моя Зинка, – говорит, – тож в магазин пошла. А ежели они там с твоей встретятся, так быстро не разойдутся. Успеем пропустить по стаканчику.

И ведь не хотел Мирон пить-то, да разве от Захара так просто отделаешься? Проще выпить. А где один стаканчик, там и второй… и третий. За беседой Мирон забыл и про падалицу, и про забор. Спровадил гостя и прикорнул на диване. И надо ж было соседской козе через ту самую дыру в заборе в огород забраться и этой самой забродившей падалицы наесться! А потом пьяная коза пошла шататься по двору, набрела на сохнущее на верёвках бельё, пожевала портки Мирона, запуталась рогами в халате Клавдии. С перепугу коза давай брыкаться и метаться. Тут как раз Клавдия-то и пришла, глядь – а навстречу её цветастый халат скачет. Что дальше было, дед Мирон и вспоминать не хочет.

И вот теперь лежит он в бане, помирает, а помочь-то некому. Стало деду страшно и очень себя жалко, пошел к жене мириться. Света в окнах нет, дверь изнутри на засов закрыта, спит себе Клавдия, и нет ей дела до умирающего мужа. Побрел Мирон обратно в баню, лег на диван и стал представлять, как жена утром найдет его бездыханное тело, как станет рыдать и виниться:

– Что ж я мужа свово единственного не сберегла? Хороший же был мужик-то! А я, дура, из-за какой-то пьяной козы до смерти его довела-а-а.

Вот тут-то он ей и скажет… а, нет, ничего уже не скажет… Дальше дед Мирон стал представлять, как положат его в гроб и повезут на кладбище… А на чём повезут-то? По весне бабку Матрёну хоронили, так родственники вызвали из города спецборт – «буханку» серую с надписью «ритуальная», затолкали гроб с бабкой внутрь и сами туда залезли. Отвезли, закопали – делов-то на полчаса. Потом до ночи поминки в доме шумели. Нет, Мирон так не хочет. Один раз в жизни похороны, всё должно быть красиво, торжественно. Он вспомнил, как по телевизору показывали проводы в последний путь известного деятеля: гроб, весь в цветах, везли на этом, как его? А-а, на катафалке. Сзади шел оркестр, играл траурный марш, несли венки, ордена на подушечках, и шла целая процессия народу. Вот он тоже так хочет. Чтобы почёт и уважение. Чем он хуже? Орденов, правда, нет, придется без них… Но без катафалка он не согласен. Только где ж его взять? Размышляя на эту тему, дед Мирон не заметил, как заснул.

Утром проснулся с мыслью о катафалке. Так и крутилось красивое слово в голове. Недаром говорят: утро вечера мудренее, на свежую голову и решение пришло: катафалк можно заменить обычной телегой, на коей сено возят. Укрыть красным бархатом, украсить цветами – и хоть в телевизоре показывай! А где ж телегу найти? Сейчас, почитай, в каждом дворе машины да мотоциклы, лошадей-то в деревне не осталось… Тут дед Мирон вспомнил, что в соседнем Иваньково есть фермер Тимофей, который держит конюшню. Туда дед и направился. По пути завернул в сельмаг.

Продавщица Анжелина перед началом рабочего дня протирала витрины, поправляла выставленный товар, сноровисто работая полными руками с аппетитными ямочками на локтях.

– Доброго здоровьичка, сосед, – обернувшись, хозяйка сельмага поприветствовала деда Мирона. – Что-то вы рано сегодня, магазин только открылся, а вы уж тут как тут. Нужда какая срочная?

– Да уж, нужда. У тебя красный бархат найдется, метра два?

– Красный бархат? А на кой он вам? На платье бабе Клаве взять хотите или портьеру какую смастерить задумали?

– Да не-е, катафалк укрыть надо.

Анжелина выронила тряпку и с изумлением уставилась на деда:

– Ка… катафалк?! Кто помер-то? Клавдия вчера заходила, здоровая была…

– Не, не Клавдия. Я. Ещё не помер, но вот-вот помру. Сердце прихватывает, так и жмет, так и жмет. Вот и хочу всё приготовить, чтобы похороны мои как следует прошли, красиво. Так найдется у тебя бархат?

Анжелина, не в силах вымолвить ни слова, только отрицательно помотала головой.

– Нету, значит. Так ты, того, закажи на складе-то.

– Может, кумач или плюш сойдет? Бархат дорогой, да и нет его на складе, поди…

Дед Мирон задумался, почесал затылок.

– Не, бархат нужон. Один ведь раз помирать собираюсь, пусть всё будет честь по чести. Деньги-то с собой в могилу не заберешь.

Он вышел из сельмага. Августовское утро бодрило, радовало взгляд цветочками в палисадниках. Из сельского клуба доносились нестройные звуки, там шла репетиция оркестра. Дед Мирон замедлил шаги, подумал и свернул к клубному крыльцу. Местный оркестр был небольшим: трубач, скрипач, барабанщик и баянист, он же руководитель оркестра. Дед Мирон отозвал баяниста в сторонку:

– Послушай, Борька…

– Борис Иванович, – поправил его музыкант, – я при исполнении.

– Ладно, пусть будет Борис Иванович… Давно ль крапивой тебя со свово огорода шугал… Я к тебе по делу. Сколь возьмешь, чтобы со своими подельниками на похоронах сыграть?

– На чьих похоронах? Вроде не слышал, что кто-то помер, – удивился баянист.

– На чьих, на чьих… На моих.

– Да ты, дед, вроде живой.

– Сегодня живой, а завтра, глядишь, помру. Пока живой и хлопочу, чтобы всё честь по чести было, чтобы оркестр до кладбища за катафалком шел. Помру – кто хлопотать будет?

– До кладбища? За катафалком? За каким катафалком? – изумился баянист.

– За моим. Так сколь возьмешь?

– Ну… это надо с ребятами перетереть. А сколько предлагаешь?

– Эт смотря как сыграете. Ежели с душой, так и двадцатки не жалко, а ежели спустя рукава, то больше десятки не дам.

Руководитель оркестра ошалело смотрел на деда Мирона, оглянулся на товарищей и снова уставился на деда.

– Надо бы того… аванс. Чтобы наверняка… А то мало ли, вдруг ещё какой заказ на этот день предложат.

Дед Мирон порылся в бумажнике и вложил в руку баяниста пятёрку:

– Вот. Тока вы уж постарайтесь, чтоб вся округа знала, что деда Мирона хоронят, штоб все сбежались, целая процессия штоб за вами шла.

С приятным чувством решённого дела дед Мирон спустился с крыльца клуба и бодро зашагал в сторону рощи, за которой и находилась деревня Иваньково.

Фермера Тимофея дед Мирон застал за работой, тот чистил денник. Перед конюшней стояли видавшие виды дроги, на них живописно разместились плетёная корзина и горшок с цветущей петуньей. Дед обошел вокруг сооружения, слегка попинал колеса.

– Привет, Мирон! Чё надо? Сфоткаться хочешь? – Тимофей вышел из конюшни, прислонил вилы к стене и подошел к гостю.

– Не-е. Телегу вот у тебя одолжить хочу, ежели она на ходу.

– А на кой она тебе? У тебя ж и лошади-то нет.

– Так я и лошадь одолжу у тебя. Катафалк соорудить хочу.

– Зачем тебе катафалк? Бабку свою на погост свезти хочешь? Шибко допекла?

– Не-е… О себе хлопочу. Хочу, чтобы меня в последний путь не спецбортом, а на катафалке везли. Лежишь – над тобой небо, облачка плывут, ветерком обдувает… птички чирикают. Понимаешь?

– Ну, не знаю… Не думал об этом.

– А я вот задумался. Так одолжишь телегу и коня? Только телегу подремонтировать надо бы… покрасить, смазать, чтобы не скрипела.

Тимофей подошел к повозке, тоже зачем-то попинал колесо, подумал и сказал:

– Да забирай, всё равно без дела стоит. Ремонтируй, крась, смазывай – чё хочешь делай. Тока потом вернуть не забудь.

– Ну, ясный пень, верну. В смысле – Клавдии накажу, чтобы вернула.

Дед Мирон вновь обошел вокруг телеги и опять попинал колесо:

– Тряско, поди, ехать будет, амортизаторов нету, рессор тоже.

– Знамо дело, тряско. Где ж ты видел дроги с амортизаторами? Чай не авто.

– А ежели покрышки для велосипеда натянуть?

– Можно и натянуть. Что ж не натянуть, ежели они имеются. В райцентре в магазине спорттоваров можно, наверное, купить.

– А давай, Тимоша, прям щас и съездим на этой самой колымаге? Заодно проверим, как она на ходу.

Вечерело, когда каурая лошадка, запряженная в повозку, въехала в Кульково. На повозке, обнявшись и распевая «Эй, баргузин, пошевеливай вал…», сидели дед Мирон и конюх Тимофей, оба в изрядном подпитии и отличном настроении. Возле дома Кошёлкиных приятели увидели небольшую толпу: заплаканную Клавдию, Светку – дочь Кошёлкиных, зятя Серёгу, сына  с невесткой, продавщицу Анжелину, соседа Захара, милиционера Юрку Плещеева и баяниста Борьку. Дед Мирон прекратил петь и сник, вобрав голову в плечи.

– Вот он, ваш покойничек, – сказал Юрка Плещеев. – Жив-здоров, как видите.

Полчаса спустя дед Мирон возлежал на кушетке в сельской амбулатории, а фельдшерица Фаина снимала ему кардиограмму, мерила давление, температуру, пульс. Проделав эти манипуляции, вышла в коридор к поджидавшим родственникам.

– Не вижу никаких поводов для беспокойства. Есть некоторые возрастные изменения в сердце, но в пределах нормы. Вызывать скорую и отправлять деда в районную больницу нет смысла. Забирайте домой своего здорового «больного».

Она распахнула дверь в кабинет, взорам собравшихся предстала мирная картина: дед Мирон, утомленный хлопотным днём, сладко спал на больничной кушетке, подложив ладонь под небритую щеку.

Амазонка Клавдия

В жаркий июльский день Клавдия Кошёлкина варила вишнёвое варенье. Занималась она этим приятным делом в летней кухне – здесь было не так душно, как в доме. Варево булькало в медном тазу с деревянной ручкой, доставшемся Клавдии по наследству – теперь такой и не купишь. Аромат плыл над участком Кошёлкиных, дразня соседей и приманивая пчёл. Клавдия досадливо отмахивалась от них полотенцем. Но ещё сильнее её раздражало вороньё, облюбовавшее старую грушу, растущую возле бани. Мало того, что птицы день-деньской каркали над головой, так ещё грозили оставить без урожая, нагло хозяйничая на их с дедом Мироном территории: то рассаду подёргают, то ягоды склюют. Устав от их гвалта, Клавдия в очередной раз вышла из себя и накинулась на мужа:

– Да сделай же ты, в конце концов, что-нибудь! Ведь спасу нет от проклятых! Хозяин ты или кто?

Дед Мирон в этот момент помогал участковому Юрке Плещееву чинить бредень: поутру приятели договорились вместе отправиться на рыбалку. Бредень был хитрый, с мотней, в одиночку с ним не управиться, вот и растянули его во дворе Кошёлкиных аккурат рядом с летней кухней.

– Дык, я же сделал Агафью, – дед Мирон указал на торчащее посреди грядок пугало.

 Агафья представляла собой деревянный крест с надетым на него цветастым халатом Клавдии, тем самым, в котором недавно запуталась рогами соседская коза, объевшаяся забродившей падалицы под грушей. Сверху Мирон водрузил на крест пятилитровую пластиковую бутыль, нарисовал на ней дочкиной косметикой лицо, надел на «голову» платок жены. Из-под платка на манер кудрей вились пряди мочалки. Получилась очень даже симпатичная баба, вот супруги и назвали её Агафьей. Ветер трепал рукава халата, и казалось, что баба размахивает руками.

На ворон Агафья произвела впечатление ровно на один день. Потом птицы захотели познакомиться с новой соседкой поближе, убедились в её безобидности и вскоре с ней подружились: вороны садились бабе на «голову», устраивались отдохнуть на «плечах» и понемногу выщипывали «кудри».

Клавдия посмотрела на эту идиллию и плюнула в сердцах.

– Толку от тебя, Мирон, никакого. Юрка, у тебя ружьё есть?

– Ну… есть, охотничье.

– Тащи сюда!

– Так ты, Клавдия Петровна, стрелять-то умеешь?

– Умею!.. Научишь.

– Да всё одно: не попадешь ты в летящую ворону.

– Это Клавдия-то не попадет? – заступился за жену дед Мирон. – Клавдия в кого хочешь попадет! Спорим? На полторашку пивка.

Юрка сдвинул форменную фуражку на лоб и почесал затылок. В жаркий день холодное пиво? Да ещё на халяву! Кто не соблазнится? И он помчался домой за ружьём. Обернулся быстро, протянул Клавдии оружие, показал, как его держать, как целиться, как нажимать на курок.

– Только имей в виду, Клавдия Петровна, отдача у ружья сильная, саданет в плечо – мало не покажется.

Клавдия сдёрнула с верёвки почти высохшее полотенце, свернула его и перебросила через плечо, встала у стены, решительно взяла оружие и вскинула, целясь в стаю ворон. Дед Мирон бросил бредень и отошел за спину Юрки, опасливо выглядывая из-за его плеча. Клавдия зажмурила оба глаза и нажала на курок. Ружьё оглушительно бабахнуло. Толчок в плечо отбросил её к стене дома, по ней Клавдия и сползла на траву. Следом шмякнулась сбитая ворона.

– Попала! – завопил дед Мирон.  – Я ж говорил, что Клавдия в кого хочешь попадет! Юрка, беги за полторашкой!

Вороны снялись с груши и с возмущённым карканьем улетели прочь.

Участковый присвистнул, сдвинул фуражку на затылок и почесал лоб. Затем осторожно забрал из рук бабы Клавы оружие и пошел в сельмаг за пивом.

Вскоре приятели расположились с полторашкой и вяленой рыбкой в тенёчке на колоде для колки дров, но их тет-а-тет нарушила баба Клавдия. Она появилась с шестом, которым обычно подпирала верёвки с сохнущим бельём, чтобы не провисали. К концу шеста была крепко привязана дохлая ворона.

– Вот, сначала закрепите это над грушей, чтобы гады видели, что их здесь ждет, а потом пировать будете.

– Ну, не горит же. Щас пивка попьем и сделаем, – начал было дед Мирон, но, увидев, что жена приняла боевую стойку – руки в бока, вздохнул и встал с полена:

– Пойдем, Юрка, водрузим труп, а то худо нам обоим будет.

Вскоре шест с вороной гордо возвышался над старой грушей. И, удивительное дело, больше ни одна ворона не пересекала границ участка Кошёлкиных, на лету поворачивали и облетали опасное место стороной.

А Клавдию после этого случая с лёгкой руки участкового Юрки Плещеева односельчане прозвали Амазонкой.