№2.2026. Юрий Горюхин. Пролог

Каждая жизнь состоит из вех, которыми отмеряется жизненный путь человека. Вехи могут быть разными: дни рождения, годы учебы, служба в армии, свадьбы, разводы, смерти. Автор в качестве вех выбрал завершения жизней значимых людей своей эпохи… При всей трагичности, этот процесс закономерный и неизбежный, каждый родившийся на Земле уйдет в небытие, но каждый может оставить о себе память, которая потом станет вехой для какого-нибудь только что родившегося сочинителя. Наверное, книга об этом…

Год 1966-й

Преамбула. Нимиц

Адмирал и кочегар

Во что только не перевоплощаются люди после своей смерти!

Адмирал Нимиц, к примеру, перевоплотился в огромный атомный авианосец. Впрочем, не только в авианосец, он перевоплотился так же в четыре начальные, две средние школы, в бульвар, шоссе, библиотеку, главный въезд в Пёрл-Харбор, в гору на острове Гуам, ледник в Антарктиде, тропинку в Тилден Парке, почтовую марку и даже в вальс Восточного сада.

Адмирал Нимиц, как не трудно догадаться, был немцем, родился в городе Фридриксбург штата Техас и всю жизнь воевал не за своих предков, а против них. Его продвижение к адмиральским высотам не было ровным. Конечно, вырваться из техасской тьмутаракани само по себе уже подвиг. Но вначале его не взяли в сухопутную Военную Академию и пришлось поступать в морскую, потом началась служба, и его миноносец «Декатур» сел на мель, Нимиц попал под трибунал, правда, уже в 1909 году стал командующим Первой флотилии подводных лодок. Трудно подсчитать, сколько людей изничтожил Нимиц, но доподлинно известно, что 20 марта он спас тонущего кочегара Уолша и был награжден Серебряной медалью, видимо, за спасение утопающих. Что еще добавить, кроме того, что адмирал разгромил японцев во Вторую мировую и принял их капитуляцию? Ну: потерял палец, оглох и научился читать по губам.

Для чего я это пишу? Все очень просто: Нимиц умер за восемь дней до моего рождения, похоронен за четыре – 24 февраля 1966 года.

«И что?» – спросит недоуменный читатель. «Да как-то так, брат», – отвечу по-пушкински, точнее по-гоголевски, и продолжу.

28 февраля. Эллиот Маккей Си – младший и Чарлз Артур Бассетт II

Т-38

Утро 28 февраля 1966 года можно было бы назвать странным. Два американских астронавта с непривычными для россиян именами Эллиот Маккей Си – младший и Чарлз Артур Бассетт II вылетели на самолете ВВС США Т-38, как потом выяснилось, лучше бы они выехали на советском танке Т-34, в город Сент-Луис. Вылетели они для того, чтобы поставить свои подписи в формуляре после проверки на стенде космического корабля «Джемини-9». Мировая ли это традиция и ставил ли свою визу первый покоритель Космоса Юрий Гагарин, принимая в 1961 году у генерального конструктора Сергея Королева корабль «Восток», неизвестно. Но не будем отвлекаться. Управляли самолетом сами астронавты, что достаточно логично: коль выучили тебя на покорителя внеземного пространства, посадить какой-то там самолет на какой-то там аэродром с закрытыми глазами должен уметь. Не получилось. При заходе на посадку Эллиот Маккей Си – младший зацепил крылом крышу как раз того ангара, в котором их дожидался космический корабль с неподписанным формуляром. Т-38-й рухнул прямо во двор завода. Эллиот Си и Чарлз Бассетт погибли, формуляр подписали их дублеры и в июне того же года на «Джемини-9» отбыли в Космос – или все же по-простому: в космос? Неважно. Важно другое: 28 февраля 1966 года в 11:40 я, весь сморщенный, красный и жуткий, словно с глубокого похмелья, впервые в жизни проорал миру свое приветствие.

И вот тут возникает эзотерический соблазн предположить: а не переселилась ли душа Си-младшего или Бассетта II, а то и обоих сразу (противоположные черты характера, разнонаправленные эмоции, непоследовательность действий, раздвоенность сознания, частые беседы с самим собой) в мое маленькое, беспомощное, но еще нежное тельце? Соблазн возникает, но хорошо усвоенный в трех вузах Советского Союза диалектический материализм его быстро нивелирует до бесстрастной констатации: когда у нас в городе Уфе 28 февраля часы показывали 11:40, в полностью противоположном городе Сент-Луис было еще только 27 февраля и часы показывали тревожные 23:40.

А вот вышеупомянутый адмирал Нимиц, в принципе, подходит. Ведь душа, покинув тело, первые девять дней находится на Земле, и только потом тридцать один день до сороковин ей показывают все ужасы Ада, то есть сильно пугают перед тем, как определить дальнейшее местопребывание. И душа адмирала перед этой моральной экзекуцией вполне успевала начать новую жизнь в моей телесной оболочке. Другой вопрос, на кой ляд ей это надо было? Да и в себе я ничего адмиральского не ощущаю, разве что люблю под водой поплавать с маской, ластами и ружьем опять же.

Вопрос остался открытым, но жизнь продолжается.

3 марта. Анна Ахматова

а также Блюхер с Гиммлером

3 марта 1966 года умерла Анна Ахматова. Всю весну шестьдесят шестого года самые выдающиеся поэтессы Советского Союза носили траур, надевая на правую руку перчатку с левой руки. У остальных холодела грудь, они шептали в пьянящий мартовский воздух: «И я тоже. Умру с тобой!», а кругом все горело равнодушно-желтым огнем. Помню… Вру, конечно, – ничего не помню. Но все же моя мама, страстная любительница изящного поэтического слова, тоже сокрушалась: «Ну как же так? Только человек жить начал после двадцати лет гонения, в Италию, Англию съездил-съездила, в Париж, о, Париж! вновь посетил-посетила, почетную степень доктора Оксфордского университета получил-получила, и на тебе! Поедем, Александр (это мой папа), в Комарово, поклонимся праху». Может быть, и съездили бы, поклонились бы, да папа вывез меня в детской коляске на прогулку в ближайший к нашему дому на улице командарма Василия Блюхера парк культуры и отдыха имени башкирско-татарского поэта Мажита Гафури, где по весеннему холодку я освободился от переполнявших меня слез в пеленки с одеяльцами и благополучно заболел пневмонией.

Раз уж был упомянут Василий Блюхер, не могу не вспомнить семейный анекдот.

После того как на телеэкраны страны вышел лучший сериал всех времен и народов «Семнадцать мгновений весны», моя двоюродная бабушка по маминой линии Анна Александровна Косушкина прислала из Казани новогоднюю открытку на наш уфимский адрес. Только вместо командарма Блюхера почему-то вписала в адресную строку рейхсфюрера Гиммлера. Открытка дошла, органы не заинтересовались, пережившие сталинизм адресаты ужас не испытали. Наверное, были наивны и невнимательны – работали, любили, растили детей, не замечая вокруг себя беспросветный мрак развитого социализма.

Год 1967-й

15 января. Давид Бурлюк

Буздяк – Токио – Париж – Нью-Йорк

За полтора месяца до моего первого дня рождения 15 января на американском острове Лонг-Айленд умер восьмидесятичетырехлетний Давид Давидович Бурлюк. Спустя тридцать лет я сидел на посиделках в доме-музее друга Бурлюка Тюлькина Александра Эрастовича и пил водку. Душа компании музыкант Анатолий Иващенко читал свои стихи и не подозревал, что через двадцать лет зачем-то уедет из Уфы в Пятигорск и там 26 января 2020 года покинет всех навсегда.

– Сирень! Толя, сирень! – кричал маленький уфимский бомонд. – Прочти нам «Сирень»!

Иващенко читал, я рассматривал картину на стене напротив.

– Толя, ты гений!

Ваза со сладостями на картине странно нарушала законы гравитации, я замахнул рюмку, чаша вазы с пирожными продолжала нависать над серединой стола, а нога вазы продолжала висеть где-то в пространстве за столом!

– Толя, что-нибудь из нового!

А не Бурлюк ли – пришла в мою голову лучезарная догадка, – приехавший в гости к другу в двадцать первый дом на улице Волновой из башкирского райцентра Буздяк, посоветовал реалисту Тюлькину этот футуризм, фигой выпирающий из кармана? Наверное, веселились потом за чашкой чая, наперебой представляя экскурсантов:

– Марьивановна, а вон там конфеты нарисованы!

– Дети, перед нами замечательная картина Александра Эрастовича! Сколько в ней воздуха! Оптимизма! Веры в светлое будущее! Эти пирожные и шоколадное ассорти в коробке наглядно демонстрируют коммунистическое изобилие советского человека, которое, как обещал Никита Сергеевич Хрущев, наступит в 1980 году!

– Марьивановна!

– Чего тебе, Свистулькин?

– Я в туалет хочу!

– Терпи, Свистулькин, туалет во дворе, деревянный, без унитаза, ты с ним не справишься!

– Марьивановна!

– Чего тебе, Закладова?

– Ваза-то на картине неправильно нарисована! Меня мама в художественную школу записала, бабушка вчера водила!

– Да как ты смеешь!.. Что такое?! Диверсия! Весь класс на улицу! Ждать меня у крыльца, я на инспекцию в санузел!

Раздались бурные аплодисменты. Анатолий прижал руку к груди:

– Стихотворение еще не совсем закончено.

– Но уже прекрасно! – заверил его маленький уфимский бомонд.

Я встал, облокотился на гнутую спинку венского стула, выкрашенного в радикально черный цвет, и сослался на неожиданно образовавшуюся глубокую занятость. Никто на мои слова внимания не обратил, поэтому я решил, что вышел из башкирского дома-музея на морозную темную улицу по-английски. Снег под ногами скрипел и крякал.

– Куда теперь? – скрипел под ногами Александр Эрастович.

– Сначала в Москву съезжу, – крякал под ногами в ответ Бурлюк, – потом, думаю, в Японию, Париж, Америку.

– Эк тебя! – поскользнулись мы с Александром Эрастовичем и шмякнулись задом на припорошенную тропинку.

8 октября. Че Гевара

Если бы не кокороко!

Агенту ЦРУ Феликсу Родригесу позвонили. Родригес взял трубку. Ему передали секретный код из двух чисел 500 и 600. Пятьсот означало «Че Гевара», шестьсот – «немедленно расстрелять».

– Команданте, мне очень жаль, – сказал Родригес раненому Че Геваре, лежащему на земляном полу в деревенской школе, – я сделал все, что мог.

Родригес вышел из глинобитной маленькой школы и подошел к группе боливийских военных.

– Стреляй так, – приказал Родригес сержанту Терану, – чтобы все подумали, будто Гевару в бою убили.

– Зачем? – удивился сержант.

– Если пленный, то судить надо! – вспылил полковник Зентено. – Он на суде такое наговорит! Весь мир будет его коммунистическую агитацию слушать и сочувствовать! Русские на атомных подлодках приплывут! А они ракеты, как сосиски, пекут!

Родригес усмехнулся:

– Все варят, а они пекут! Но не в русских сосисках дело! – агент ЦРУ потрепал сержанта по плечу: – У вас в Боливии нет смертной казни, разве это справедливо? Ведь команданте убил стольких твоих товарищей, сынок.

Теран перезарядил свою винтовку М1 и вошел к Че Геваре.

– Че, я пришел поговорить, – замешкался сержант.

– Не будь кретином, – прохрипел команданте, – я знаю, что ты пришел убить меня. Но хочу, чтобы ты знал: ты убиваешь человека!

В 13 часов 10 минут Теран выпустил в Че Гевару девять пуль: пять в ноги, одну пулю в правое плечо, одну в руку, одну в грудь и последнюю – в горло.

– Убит? – спросил вышедшего из хижины сержанта католический священник.

Бледный Теран кивнул. Священник шагнул за порог школы и совершил обряд причастия над уже мертвым Че.

Тело Че Гевары привязали к полозьям вертолета и перевезли из деревни Ла-Игера в городок Вальегранде. Мертвый команданте был выставлен напоказ репортерам. Несколько дней к телу шли боливийские крестьяне, охотники, рыболовы, лесорубы, старатели, несли разлагающемуся Че съестное, водку кокороко, самодельные сувениры и просили заступиться за них там за верхушками деревьев, за облаками, у самых звезд перед самим… – он знает перед кем!

– Одних наших слов мало! – кипятился боливийский генерал Овандо Кандиа. – Нужны материальные доказательства его смерти!

– Что вы предлагаете? – усмехнулся в ответ агент ЦРУ Феликс Родригес.

– Нужно отрубить ему голову! – рубанул ладонью Кандиа.

– Умоляю, генерал! – закатил глаза Родригес. – Двадцатый век на дворе! Предлагаю отрубить только кисти рук.

По отрубленным рукам Че Гевару и нашли в общей могиле у взлетной полосы аэродрома Вальегранде.

16 октября 1997 года останки Эрнесто Че Гевары и шестерых его соратников были перезахоронены в мавзолее кубинского города Санта-Клара.

– А ведь, – вспоминал лет через десять шахтер Хьюго, – не случись вся эта заваруха во время нашего осеннего карнавала, – Хьюго протягивал стаканчик биографу Че Гевары Джону Андерсону и кивал: – Плесни мне еще немного кокороко, гринго!

Хьюго выпивал, чмокал губами и продолжал:

– Не будь этого чертова карнавала, гринго!

– И что было бы? – изображал наивное удивление Джон Андерсон.

– А то, гринго! – опять протягивал стаканчик шахтер Хьюго. – Не будь этого чертова карнавала, мы бы вместо водки кокороко пили бы безалкогольный мате и не лежали бы пьяными около танцующих капоралес жен и любовниц!

Джон налил Хьюго еще стаканчик кокороко:

– И что это поменяло бы?

– Гринго! – Хьюго опрокинул в себя стаканчик. – Если б мы не лежали в пыли у ног своих танцующих баб, то мы сжали бы свои мозолистые пальцы в пролетарские кулаки и, как обещали команданте, ударили в тыл этим предателям! Этим боливийцам, которые никакие не боливийцы, которых выучили на рейнджеров твои американские друзья, гринго! Плесни мне еще кокороко.

Год 1968-й

1 апреля. Лев Ландау

Белая спина и пакт о ненападении в личной жизни

Первого апреля шестьдесят восьмого года мой папа в очередной раз усмехнулся. Коллеги по авиационному институту имени Серго Орджоникидзе в очередной раз сказали ему, что его спина белая.

Моя сестренка Наташка пнула изнутри маму в живот. Мама погладила Наташку снаружи и ласково улыбнулась:

– Не шути!

Я застыл с резиновым зайцем в правой руке и плюшевым медвежонком в левой: вроде не шутил, да и с шутками у меня в два года было так себе.

В это время у Льва Давидовича Ландау оторвался тромб и закупорил артерию, навсегда остановив кровоток к его могучему мозгу. Нобелевский лауреат по физике, кстати, пошутить любил. Считается, что шутил очень остроумно. Ну вроде: «Я убежден, что, если бы мужчинам пришлось рожать, человечество быстро бы вымерло», «Предпочитаю быть пять минут трусом, чем всю жизнь – трупом», «Английский надо знать! Даже самые тупые англичане знают его неплохо» или любимое изречение, выбитое на медали к его пятидесятилетию: «От дурака слышу!», на латыни, конечно: Ot duraca slychu. Можно пожать плечами, но двенадцать лет жить с любимой женщиной, заключив с ней вместо брака «пакт о ненападении в личной жизни», – шутка будь здоров! За ревность – штраф! Если любимая Кора вдруг проявляла непокорность, то Лев Давидович изымал из доли, которую выделял благоверной, контрибуцию и перекладывал ее в «Фонд помощи подкаблучным мужчинам, желающим поблудить». Нет, после рождения сына великий физик все-таки женился на Коре, но «шутить» не перестал. Как-то позвал домой очередную возлюбленную, а жену заставил спрятаться в платяной шкаф. Кора подчинилась, но в самый ответственный момент вывалилась из шкафа, все испортила и наверняка была оштрафована. Не могла не быть оштрафована – Ландау был принципиален. По воспоминаниям академика Исаака Халатникова в группу его учеников попал борец с космополитами, но великий физик отказался исключать этого антисемита из своих рядов, ведь тот сдал его теоретический минимум, тот самый минимум, который за тридцать лет смогли сдать всего сорок три молодых физика!

– Ты где спину извозил? – спросила мама зашедшего домой папу.

Папа поморщился – сколько можно! Снял пальто, хотел повесить на вешалку, но замер в недоумении: вся спина была в свежей побелке.

Год 1969-й

1 января. Константин Иванович Горюхин

Борода до колен

Точнее все еще 1968-й. Деда моего отца зовут Константин, он огромен, страшная борода его до колен. Сидит себе на кровати и что-то говорит мне или ничего не говорит, а только улыбается, впрочем, может, и не улыбается. Я боязливо выхожу из комнаты на кухню, где огромный буфет и молчаливая прабабушка Татьяна. Прабабушка открывает скрипучую дверцу буфета и возможно хочет достать мне чего-нибудь вкусненького, но я бегу на улицу, ведь летом во дворе, как, наверное, и зимой, которую я пока не помню, столько неотложных дел. Потом я проживу огромную жизнь длиною в осень и зиму, и 28 февраля 1969 года мне надарят кучу всяких подарков, потому что на вопрос, сколько мне лет, я смогу показывать большим тетькам и дядькам три вытянутых вверх пальца. Потом времена года замельтешат велосипедными спицами, в какой-то из скучных вечеров, перелистывая семейный фотоальбом, я переверну фотографию маленького старичка со всклоченной бороденкой и прочту на обороте, что это Константин Иванович Горюхин, почивший 1 января 1969 года в возрасте 99 лет.

Это первое воспоминание, которое я могу соотнести со временем и пространством: лето 1968-го, мне два с половиной года, я в Уфе на улице Блюхера в однокомнатной квартире на первом этаже дома номер десять.

Год 1970-й

2 февраля. Бертран Рассел

Фарфоровый чайник

В 1901 году двадцатидевятилетний Бертран Артур Уильям Рассел, 3-й граф Рассел катался на велосипеде. Вдруг 3-й граф Рассел подумал, что не любит свою жену Элис Пирсолл Смит. Философ не только подумал, но и рассказал об этом своей благоверной, когда благополучно докатил на велике до дома. Ничем хорошим это не закончилось, через двадцать лет они развелись.

А в 1948 году Бертрана Рассела спас никотин, тот самый, капля которого убивает лошадь (в действительности лошадь убивают восемь капель никотина – доказал в 1889 году член французской Медицинской академии и, как у академиков водится, живодер Камиль Леблан). Граф летел в норвежский Тронхейм читать потомкам викингов лекцию об отсутствии Бога… Наверное, просто бога, без заглавной, раз он отсутствует. Не долетев до места назначения, самолет упал в холодные беспощадные воды фьорда около деревни Хоммельвик. Девятнадцать некурящих пассажиров утонули, двадцать четыре курящих спаслись. Нетрудно догадаться, что знаменитый философ тоже сидел во вредном для здоровья салоне курящих, который под воду не ушел. Или Бог все-таки с большой буквы?

Зимой 1970 года девяностосемилетний атеист заразился гриппом, тем нестрашным, от которого умирало всего 0,02 % заболевших, и 2 февраля в восемь часов вечера в своем доме в Пенриндодраете вошел в эти 0,02 %. Бертрана Рассела кремировали, а прах развеяли не очень далеко от его имения над горами Уэльса. Графский дом с землей были оценены в 69 423 фунта, что через пятьдесят лет тянуло уже на миллион с гаком! Впрочем, вирусы гриппа через пятьдесят лет тоже мутировали и стали забирать уже по два-три человека не с десяти тысяч, а с сотни инфицированных.

Но мы забежали вперед, через два года после чудесного спасения в авиакатастрофе философ Рассел получил Нобелевскую премию по литературе, что и понятно, отдельной нобелевки по философии нет. Формулировка была классической, если не сказать банальной: «…в знак признания разнообразных и значительных произведений, в которых он отстаивает гуманистические идеалы и свободу мысли». Но есть подозрение, что графу Бертрану дали премию вовсе не за идеалы, а за чайник! Тот самый – фарфоровый! Помните его атеистическое: «Если бы я стал утверждать, что между Землей и Марсом вокруг Солнца по эллиптической орбите вращается фарфоровый чайник, никто не смог бы опровергнуть мое утверждение. А раз мое утверждение невозможно опровергнуть, никто не имеет права сомневаться в том, что чайник вращается вокруг солнца! Вне сомнения слушатели тут же посоветовали бы мне обратиться к психиатру. Однако если бы о вращении фарфорового чайника было написано в древних книгах, о нем твердили на всех воскресных проповедях и вдалбливали с детства в головы школьников, то неверующих в него опять же отправили к психиатру, а в радикальные времена – к инквизитору!»

Метафора с чайником так понравилась Расселу, что он продолжал ее использовать на протяжении многих лет в своих выступлениях, интервью и статьях. «Считаю существование христианского Бога, – говорил третий граф, – не более вероятным, чем существование богов Олимпа или богов Валгаллы, и не более вероятным, чем существование фарфорового чайника, вращающегося по эллиптической орбите между Землей и Марсом». Соглашаясь с остроумной метафорой Бертрана, до сих пор не могу взять в толк, почему философ все время подчеркивал, что чайник вращается по эллиптической орбите? Чем не устраивала правильная окружность? И почему фарфоровый? Кстати, пару раз в полемике с адептами попытался воспользоваться чайником Рассела – безрезультатно…

Год 1971-й

19 января. Николай Рубцов

Механическая асфиксия

«Масоны!» – шепталось патриотическое крыло. «КГБ!» – одними губами произносило либеральное.

В Вологодское отделение Союза писателей пришла весть, что 19 января, не дожив до 3 марта, то есть до своего тридцатишестилетия, был удавлен собственной невестой «надежда русской поэзии» Николай Рубцов.

– Как и предсказывал, – сокрушалась вологодская творческая интеллигенция, – «умру в крещенские морозы»!

– Все предвидел! – стряхивали с шапок и воротников выпавший в Вологде из-за оттепели обильный мокрый снег любители изящной словесности.

– Только ведь книжка вышла! – качали головами вологодские библиотекарши.

– Столько дней у него на квартире обсуждали его «Сосен шум», – кивали головами соратники и поклонники, – а последнюю неделю так вообще безвылазно!

«Механическая асфиксия от сдавливания органов шеи руками», – записал в заключении судмедэксперт.

«Я сжимала его шею, и мне было безразлично, что будет дальше, – говорила Людмила Дербина на первом допросе, – мы заявление в загс подали, через месяц пожениться должны были, до его дня рождения хотели. А он спички в меня зажженные кидал! Нажрался! В постель тащил, череп обещал молотком раскроить!»

Суд приговорил Дербину к восьми годам лишения свободы, отсидела она пять лет и семь месяцев. Выйдя на свободу, написала правду.

В книге Людмила рассказала, что всего лишь теребила двумя пальцами правой руки кадык Рубцова, и в это время у того случился инфаркт. В доказательство своей версии Людмила уверяла, что поэт перед смертью просил у нее прощение, которое, будь у него пережато горло, ну никак бы попросить не смог!

11 сентября. Никита Хрущев

Сто метров асфальтированной шоссейки и ватерклозет во дворе

К приезду Никиты Сергеевича Хрущева в совхозе имени 1 Мая готовились основательно. Заасфальтировали первые сто метров шоссейки, ведущей от федеральной трассы М-5 к совхозу, где должны были показать большое и возможно образцовое садовое хозяйство. Директором сада, как его по-простому называли совхозные рабочие, был мой дед Мухаммед Сафиуллович Салимов. На случай минутного отдыха для главы государства в тенечке деревьев был спешно сколочен дощатый домик и поставлен невиданный туалет, соединивший в себе прелести деревенского дворового сортира и городского ватерклозета с белым унитазом и смывным бачком. Это сооружение я видел собственными глазами, когда мы на телеге объезжали с дедом огромный совхозный сад.

– Мальчика-водовоза заставляли каждый день заполнять бочку, которая все время подтекала, – показывал мне дед Мухаммед негерметичную, но «высочайшую» сантехническую конструкцию.

Сто метров асфальтированной шоссейки еще долго вводили в заблуждение путешественников, сворачивающих с трассы М-5 на загадочный «Первомай». Сейчас по шоссейке давно уже никто не ездит, разве что редкий заготовитель кормов для домашней скотины пропылит по заросшей бурьяном дороге.

10 августа 1964 года Хрущев в совхоз имени 1 Мая не приехал. По рассказам жены деда Мухаммеда моей бабушки Марии Александровны Люлькиной в городе Октябрьском изголодавшиеся на талонах и кукурузном хлебе, измученные дефицитом табака пролетарии забросали Никиту Сергеевича букетами, к которым привязывали обломки кирпичей. Хрущев скрылся в Доме техники нефтяников, толпа шла следом и требовала разъяснений, обещаний, материальной базы коммунизма. Мобилизованная со всего Туймазинского района милиция с трудом сдерживала разгневанных граждан. Успокоить народ удалось, только когда на балкончик Дома техники нефтяников вышел самый молоденький клерк Туймазинского райкома и объявил, что сейчас выступит Первый секретарь ЦК КПСС, Председатель Совета министров СССР Никита Сергеевич Хрущев. Толпа затихла. Глава ядерной супердержавы просеменил по коридорам, спустился вниз, вышел из здания Дома техники нефтяников через черный выход, сел в автомобиль и умчался прочь.

– Н-да!.. – подивился народ вслед Никите Сергеевичу.

Через два месяца, 14 октября, Пленум ЦК КПСС освободил Хрущева от должности Первого секретаря ЦК КПСС. После отставки он жил в подмосковном Петрово-Дальнем на охраняемой госдаче, на которой у него, наверное, тоже был ватерклозет, как в совхозе имени 1 Мая. Через семь лет, 11 сентября 1971 года, умер от сердечного приступа.

Год 1972-й

5 апреля. Дядя Коля

В Уфе на улице Ветеринарной в одноэтажном деревянном доме номер три было весело. Всегда весело. Ну, или мне так запомнилось. Точнее ничего другого не запомнилось, а только застекленная веранда с большим столом посередине, за которым взрослые шумно и задорно играли в дурачка. Дом скорее всего был небольшой, навроде тех, что возводили в садово-огородных кооперативах по всему Советскому Союзу. При доме, как и положено, существовал малюсенький плодово-ягодный участок, на участке росли яблони, вишни и, кажется, протекал ручей. Все это принадлежало дяде Коле и жене его Руфине Ивановне. Дядя Коля, конечно же, был вовсе не дядя, а приходился моей бабушке Ирине Петровне младшим братом, то есть мне – двоюродным дедушкой. Но тогда, как и сейчас, все взрослые граждане для удобства маленьких граждан звались дядями, тетями и, как правило, дядьвасями и тетьзинами оставались до конца своих дней.

Николай Петрович Зыков родился между Февральской и Октябрьской революциями – 7 августа 1917 года. В начавшееся лихолетье моя прабабушка Мария Николаевна взяла в охапку младшенького Коленьку, старшенькую Ириночку и уехала от адвоката Петра Зыкова из жаркого Ташкента в слякотные Чебоксары. Что там случилось между Петром и Марией, неизвестно. Возможно, она была за белых, а он за красных, возможно, наоборот. А скорее всего не сошлись характерами. Прожив в Чебоксарах до совершеннолетия, моя бабушка Ирина отправилась в Казань и поступила там в университет, в нем же познакомилась с моим дедушкой Сергеем, они поженились и после учебы приехали в Уфу. Следом в Уфу перебрались прабабушка Мария Николаевна и дядя Коля. Всем гуртом поселились в доме прадедушки Константина. Потом дедушка Сергей, поднакопив денег, тут же на приусадебном участке своих родителей поставил дом, и молодые, что называется, обзавелись собственным хозяйством. Через некоторое время дядя Коля женился, хотя, возможно, сначала они с матушкой Марией Николаевной переехали на улицу Ветеринарную, а уж потом дядя Коля женился.

Как-то раз взрослые Горюхины в очередной раз стали собираться на Ветеринарную играть с Зыковыми в подкидного дурака, меня, чтобы не мешал, выставили за дверь. Выставили и наказали ждать, мол, минут через пять пойдем к дяде Коле. А я по своему детскому разумению отчего-то решил, что пойдем мы к моей двоюродной сестренке Оле, что жила через дорогу. Ну а раз решил, то времени терять не стал и пошел. И, конечно, через дорогу. Шоферы ударили по тормозам, постовые в свистки засвистели. Часа через три родители нашли меня в детской комнате милиции. Дядя Коля в тот день нас не дождался, а 5 апреля 1972 года принес своей сестре и моей бабушке Ирине старый родительский ковер. У бабушки как раз шла большая запланированная стирка, дядя Коля немного посидел на стульчике, помолчал и ушел. В тот же вечер он зажал в зубах сладковатое железо охотничьей двустволки, и никто больше не играл на застекленной веранде дома номер три по улице Ветеринарной в веселого подкидного дурачка...

17 августа. Александр Вампилов

Прошлым летом в Листвянке

Лето на Байкале длится всего два месяца, но и его хватает лишь на то, чтобы вода в самом глубоком озере мира перешла из обжигающего состояния только в чуть менее обжигающее. Поэтому водная процедура всегда вмещается в десять секунд: девять – на визг с погружением и одна – пробкой шампанского на берег.

Наш экскурсионный кораблик плыл от Шаман-Горы у поселка Хужир к ступе просветления дакини Трома Нагмо на острове Огой. Плыл себе и плыл, оставляя за собой белый след от винтов двигателя. Местный гид рассказывал, сколько раз надо обойти босиком вокруг ступы, чтобы обрести просветление, как вдруг дремлющие на верхней палубе тетушки истошно завопили: «Держи его!» Молодой папаша чуть успел подхватить трехлетнего сынишку, почти пролезшего в полуметровую ячейку палубного ограждения. Я тут же представил, как за ребенком прыгает папаша, как летят пенопластовые красно-белые круги, как пытаются спустить с кормы спасательную резиновую лодку без весел и сиденек, ныряющих в воду голенастых подростков, плюхающихся следом пузатых дядечек – и как все это поглощает бескомпромиссный Байкал…

Мотор «Вихрь» ревел, как ураган. Плоскодонная «Казанка» вышла на глиссирование и почти летела над водой.

Белый мотоцикл Иж Юпитер несся в Листвянку. Кузьминский мчался к теще, которая ждала с утра. Сено подсохло, лежало несобранным, а обещали дождь.

– Глеб! – перекрикивая «Вихрь», позвал Пакулова Вампилов: – Дай закурить!

Сидящий на носу лодки прозаик Пакулов повернулся к газующему драматургу Вампилову, подумал: «Ну лихач-кудряч! Штормовка, хемингуэевский свитер, туристские ботинки – мореман!» и кинул пачку сигарет. Вампилов поймал.

Иж Юпитер Кузьминского на скорости вылетел из-за поворота.

Лодка на скорости налетела на топляк.

Кузьминский резко сбросил скорость.

«Казанку» подбросило, и она перевернулась.

Кузьминский, не заглушая мотоцикл, остановился.

Вампилов поплыл к берегу, Пакулов вцепился в перевернутую лодку и истошно закричал.

Кузьминский дал газу и рванул за помощью. Влетел во двор ближайшего дома, крикнул двум пацанам: «Тонут!» Втроем бросились назад.

Вампилов доплыл до берега, достал ногами дно, встал и тут же упал на спину.

С крутого берега кубарем скатился Кузьминский, вошел в воду, взвалил обмякшего драматурга себе на плечи и потащил по косогору к дороге. Парнишки оторвали от лодки вцепившегося в нее прозаика и доплыли с ним до отмели. Кузьминский положил Вампилова на обочину, вокруг собралась толпа. Медленно подошла женщина лет пятидесяти, пощупала пульс, потом осторожно подняла веки, посмотрела в зрачки, покачала головой и ушла.

Пакулов выжил и, как водится, был молчаливо осужден за то, что выжил.

– А если бы, – Кузьминский подхватил вилами добрую копну сена, забросил ее на самый верх стога и повернулся к очередному летописцу с диктофоном, – сердце тридцатичетырехлетнего Вампилова выдержало, а сердце его сорокадвухлетнего товарища, наоборот, разорвало бы от байкальского жгучего холода?! Что тогда? От кого бы при встрече отводили взгляд библиотекарши и члены литкружков? Чей бы памятник стоял на повороте дороги?

– История, – многозначительно произнес летописец, выключая диктофон, – не знает сослагательных наклонений!

Всю обратную дорогу от острова Огой до поселка Хужир папаша с трехлетним сынишкой просидели в духоте нижней закрытой палубы.

5 сентября. Валерик

Быстро бежит Валерик

Быстро бежит Валерик. Я бегу следом. Мы бежим в детский сад. Валерик прыгает на тетраэдр пустого молочного пакета. Раздается великолепный хлопок. Я вижу рядом еще один пустой пакет и тоже прыгаю на него! Но вместо хлопка слышен всего лишь позорный звук быстро выходящего воздуха. Валерик бежит дальше, я бегу следом. Мы бежим в детский сад, и не в какую-нибудь младшековую группу, мы бежим в подготовительную группу, после которой наступит загадочная школьная жизнь. Нас отпускают одних, потому что про социалистических бандитов и маньяков газеты не пишут и телесериалы не снимают. Быстро бежит Валерик.

В детском саду много мальчиков и девочек. Мне нравится девочка Света, но я никому об этом не говорю. Все завидуют мальчику Вове, он на целую голову выше всех, и голова у него, как глобус, но главное, он ходит во взрослых резиновых сапогах и может запросто перейти глубокую лужу перед воротами детсада. Самый авторитетный в нашей группе мальчик Флюр, его вечером забирает старший брат, который учится в школе и чуть ли не в пятом классе! Я принес из дома оловянный парабеллум и на время тоже стал центром внимания. Не знаю, откуда у меня взялся этот тяжелый, выкрашенный черной липкой краской пистолет, возможно, принес отец, преподававший на кафедре литья авиационного института. Но как появился, так и пропал. Пистолет пошел по рукам одногруппников и вдруг исчез, а мальчик Сережка Воробьев, последний державший его в руках, на чистом детсадовском глазу рассказал драматичную историю о том, как подошел к забору, а большие злые мальчишки по другую сторону забора отобрали у него пистолет. Я вздохнул и побежал с Валериком домой. Через неделю, гуляя перед обедом во дворике детсада, вижу Сережку Воробьева, играющего с парабеллумом. Валерик мне тут же говорит: «Ба! Твой!» Я же, по наивной вере в невозможность такого коварства, головой мотаю: «Нет, это не мой пистолет, на моем черной липкой краски было больше». Лет через десять я читал «Отверженных» Гюго и в том месте, где епископ Мириель говорит жандармам, что сам подарил бывшему каторжнику Жану Вальжану свое фамильное серебро, вдруг вспомнил Сережку Воробьева: «Как он там?..» Валерика тоже вспомнил, к тому времени его тельце, наполненное водой реки Белой, старшая сестра уже принесла домой.

Медленно течет река Белая, быстро бежит Валерик…