№2.2026. Гузаль Ситдыкова. Запах антоновки

Перевод с башкирского языка Алика Шакирова. Публикуется в журнальном варианте

Деревня Кайынлык, если смотришь со стороны, расположена странно. Стоит она на подножии горы между двумя отдалёнными от неё родниками и мучается в летние жаркие дни из-за нехватки воды в выкопанных между улиц колодцах. А недалеко за тугаем, широко раскинувшись, течёт Агидель.

Получилось так от безысходности. Раньше деревня ютилась в пойме реки, но однажды во время сильнейшего половодья вода стремительно поднялась и полностью снесла нижнюю часть деревни вместе с не успевшими убежать людьми и скотиной, закрытой в сараях. Спасшиеся были настолько в панике – говорят же, испугавшийся ночью днём зажигает лучину, – что спешно переселились на находившееся на возвышенности пастбище, перетащив туда уцелевшие дома и скарб. В то время им, наверное, и в голову не приходило, что население будет расти, что с новых улиц будет далеко ходить к родникам, станет не хватать воды. Главное – чтобы подальше от таящей опасность реки.

Ближний к дому Сабили родник годится только для полива грядок и для других хозяйственных нужд, уж больно вода жесткая. А вот в другом – Акшишмэ – вода и вкусная, и мягкая, и накипи от неё никакой, но слишком уж он далеко. Для чая только и берут оттуда. Только зимой в ту сторону и вовсе не пройти, приходится брать из колодца.

Последнюю из образовавшихся в Кайынлыке улиц называют Акбалсык – Белая глина, потому как недалеко находится яма с белой маслянистой глиной, которую вся деревня берёт для побелки. Ею же и лечатся: говорят, и кровь останавливает, и раны заживляет. Рассказывают, что вернувшиеся с финской войны раненые мужики только благодаря этой глине и смогли встать на ноги. Как-то раз мать Сабили обварила кипятком руку и сразу же сунула её в жижу, оставшуюся после побелки печи.

Запах у глины такой вкусный, что дети до блеска облизывают печные углы. Сабиля с сёстрами и братом как раз в том конце улицы и живут, иногда, сбегав к той яме, отломят по куску глины, наделают из неё конфет и успевают пососать, пока не заметит мама.

Когда началась война, Сабиле было всего девять лет. Старше её на три года – сестра Салима, на столько же лет младше сестрёнка Сахия и совсем ещё сосунок их младший брат Сагитьян с того дня, можно сказать, уже вышли из детского возраста: мать с отцом с раннего утра и до позднего вечера на колхозной работе, дети на весь день остаются дома одни, выполняя все хозяйственные дела. Обойдя всю округу, собирают лебеду, конский щавель, житняк, марь, другие травы, смешивают с катыком и этой смесью кормят домашнюю птицу. Хоть и колхоз, но весь урожай зерновых без остатка сдают государству. А из крапивы мама суп варит.

Хлопот девчонкам хватает. Еда у них такая: поскольку днём печку не топят, опасаясь пожара, через день в самоварном кипятке варят по одному яйцу для каждого, вот этим и довольствуются. Если вернувшаяся уже затемно мать успеет что-то сварить ночью, после съедают, не разогревая.

Ближе к зиме в деревню привезли беженцев из Ленинграда, их поселили в более-менее зажиточные семьи, к учителям, к одиноким, кто хоть немного говорит по-русски. Семья Сабили к таковым не относится, поэтому они остались без постояльцев.

Большинство из эвакуированных ленинградцев – пожилые и женщины, очень измождены, исхудали, болеют. По-городскому щеголеватая одежда потеряла вид, сами завшивели, вещи, что успели взять с собой, драгоценности обменяли по дороге на еду. Деревенские, конечно, старались помочь им, насколько это было возможно, только у них у самих-то была похлёбка из нужды. Ленинградцы остались в деревне только до лета, потом их куда-то увезли, говорят, они сами попросили отправить туда, где есть электричество.

Но даже за это короткое время они смогли оставить о себе добрую память. Что ни говори, были из прославленного своей культурой города: внимательные, открытые, передали в дар деревенской библиотеке как высшую драгоценность сохранившиеся книги, которые не обменяли на еду даже в самый лютый голод.

Среди приезжих была и швея, каким-то чудом сумевшая привезти швейную машинку «Зингер». За короткий зимний день, всё время строча, кому за еду, а то и просто жалеючи – бесплатно, она успела пошить из остатков тряпья немало одежды. Может, и больше смогла бы, да только «сороковых» ниток, годных для машинного шитья, трудно было найти.

Очень скоро поняли эвакуированные и обычаи башкир. В первое время они могли попросить продать молоко, но им молча наливали, причем иногда даже не оставляя себе. А плату не брали ни в какую. Поди же, оказывается, у башкир это табу – брать деньги за молочное, ведь Всевышний им просто дарит. Он ведь за это может и наказать. Быстро смекнули чуткие ленинградцы и стали приходить с какими-нибудь гостинцами для детей. И брали только для чая, ведь безотказным владельцам коров нужно было ещё и государству молочную продукцию сдавать.

В довоенное время в школе в основном работали мужчины, началась большая нехватка учителей. Четырёх ленинградок взяли на работу вместо ушедших на фронт. Только с их приходом деревенские дети узнали, что учителей в школе, оказывается, надо называть по имени и отчеству. Долго не у них это не получалось, привыкли ведь обращаться «апай» и «агай».

Начавшая преподавать русский язык Александра Никандровна вынуждена была вскоре отказаться от занятий – не зная башкирского языка, она не смогла наладить общение с почти не понимающими русский детьми, к тому же для учеников произнесение её имени и отчества стало непреодолимым препятствием.

Когда проходили стихотворение Пушкина «Узник», кто-то из учеников спросил:

– Никадырывна-апай, а что такое «аруль»?

Учительница, предполагая, что возникнет такой вопрос, видимо, по-своему готовилась:

– Сыпсык, – ответила она.

Видать, какой-то шутник так перевёл ей, ладно ещё не научили неприличному слову, и такое бывало иногда, правда, не с учителями. Вот только знающие язык родители выразили несогласие и возмущение тем, что орла назвали синичкой.

Ну а дети эвакуированных за зиму очень даже сносно научились лопотать на башкирском. Жившую у соседей напротив дома Сабили девочку звали Фрида. На русскую совсем не похожа: чёрные, кудрявые волосы, с большими чёрными глазами, смуглым лицом. Она обязательно присоединялась, когда дети выходили играть на улицу: куклу свою даст понянчиться, играм разным, о которых деревенские никогда не слышали, учит – где жестами, где недавно выученными словами. Связанную с ней смешную историю потом не раз вспоминали. Зимой снег завалил все заборы, ограды, дорогу к источнику воды, хотя и чистили постоянно, всё равно колодец, постепенно утопая в сугробах, остался внизу, в яме. Поскольку сюда пригоняли поить и скотину, возле него скопилось изрядное количество коровьих «лепёшек». Весна до самого конца апреля всё не решалась вступить в свои права, а потом, как будто резко проснувшись ото сна, так начала припекать, что весь снег с улиц едва ли не в течение дня растаял, превратившись в бурные потоки воды, которые даже через края колодца начали переливаться. Пришедшая за водой Фрида увидела на дне колодца кизяк и прибежала домой с криками:

– В колодец усырык (пук) упал! В колодец усырык упал!

Ясное дело, думала, что кизяк на башкирском так и называется.

А кайынлыкцам пришлось полностью вычерпать воду из колодца, очищая от «газа».

Эта забавная история и имя девочки остались в памяти деревни. И не только её имя. Родившимся в те годы детям жители Кайынлыка начали давать понравившиеся имена беженцев – Роза, Лена, Рита, Фира, Славик, Радик.

Голодали деревенские, очень сильно голодали. Пока отец не ушёл на войну, было ещё терпимо, а последующие годы остались в памяти только лишь нестерпимым желанием есть, поисками съедобной травы. В туалетах было зелено, как в хлеву.

В 1942 году отца Гиззатуллу призвали на фронт – аннулировали его бронь как передового механизатора. То, что этот документ отца четырёх детей так быстро потерял свою силу, не было случайным. После разоблачения на колхозном собрании махинаций при сдаче государству хлеба, его, механизатора с золотыми руками, способного до седьмого пота работать на любой технике, быстро отремонтировать её при поломках, сочли более целесообразным отправить на фронт. От отца они успели получить только одно письмо, и почти следом за ним пришло известие о его героической гибели. От переживаний мать даже слегла, но тоскливые взгляды в одночасье осиротевших дочерей заставили её собрать все силы и встать на ноги.

– Вернётся он, обязательно вернётся, ваш отец, жив он, чует моё сердце, – говорила она, возможно уверяя больше себя, чем малышей.

Говорят, беда не ходит в одиночку, в тот год не уродились ни пшеница, ни картошка, да и последующие годы были не лучше. Пшеницу заставляли сдавать государству до зёрнышка, с поля не разрешалось выносить даже горсточку. Сабиля вместе со своими одноклассниками выходила днём в поле на сбор колосьев за комбайном, они были должны сдавать до единого грамма. По ночам трепещущих как лист осины, совсем исхудавших от голода детей выводили на зерноток. Удавалось им немного вздремнуть лишь прислонившись к лобогрейке.

Младший сын дедушки и бабушки Сабили дядя Файзелгаян после смерти стариков жил в соседней деревне один. Он был родным братишкой их мамы, и дети называли его абзыкай. Иногда он заносил им одну-две горсти муки – неизвестно, откуда брал, её они по одной только ложке, как кисель, заваривали в травяном супе, и это помогало хоть чуточку утолить голод. Однажды мать принесла, спрятав в нагруднике, совсем немного, с одну чашку, пшеницы. И всё время приговаривая: «Харам, харам» (Грех, грех), пугаясь даже собственной тени, спустилась в погреб, чтобы смолоть ручной мельницей. Какой же это харам, думает сейчас Сабиля, если, работая в колхозе днями и ночами, не разгибая спины, за одни лишь «палочки», нельзя было взять и малую толику для детей, чтобы не умерли с голоду!

Что такое «работать за палочки», нынешнее поколение, конечно, не знает. С 1930 по 1966 годы в колхозах каждый должен был выработать определённое количество дней, и отмечали их теми самыми палочками. В апреле 1942 года норму обязательной выработки трудодней повысили. За её невыполнение была предусмотрена даже уголовная ответственность. Деньгами зарплату за трудодни не давали, после выполнения государственного плана часть оставшегося урожая раздавали колхозникам. Если ещё оставалась эта часть.

Кабы можно было хоть как-то терпеть, разве мать пошла бы на такое неблаговидное дело, которое душа не приемлет?! Караулить посадили на забор Сахию, велели, если кто-то появится, подать знак плачем. Только сели дети вокруг матери, только успели макнуть наслюнявленные пальцы на начавшую сыпаться из-под двух тяжёлых плоских камней муку и облизнуть их, как послышался громкий рёв Сахии. Мать вздрогнула, и как только сил хватило – подняла тяжеленный верхний камень, быстренько собрала с нижнего зёрна и смешала всё с землёй фундамента. Когда вышли во двор, выяснилось, что Сахия свалилась с забора в крапиву, потому и орала.

– Знать, не суждено отведать запретного, – только и вздохнула мама.

В справедливости слов матери, что им «не подходит харам», Сабиля убедилась после ещё одного горького случая.

Наступила страда, поспели и лесные орехи. Девочка как свои пять пальцев знала все богатые на калину, черёмуху, на хмель и фундук места. Да и собирала их быстрее всех. Удивляла, с быстротою кошки забираясь на самые верхушки деревьев. Вот и прозвала Сабилю соседка «кошконогой».

Однажды собравшаяся на ток веять зерно сестра Салима позвала её собирать орешки в ближнюю рощу. У девчонки глаза загорелись: эх, какие же они вкусные, и голод можно немного утолить. Хоть и неблизкий был путь до зернотока, шла она так быстро, аж пятки сверкали, и так же быстро собрала с целую шапку орехов. И тут, откуда ни возьмись, перед ней как-то тихо предстала сестра с почти полным ведром с зерном.

– Положи сверху свои орехи и иди домой, только смотри, не просыпь, – сказала она.

Ах, прожорливая, ненасытная, ведь можно же было и вернувшись домой поесть этих орехов, так нет, шла, щелкая по дороге, и, когда проходила мимо колхозной конторы, ведро-то и выскользнуло из рук. И тут же на просыпавшееся зерно набросились из соседних домов гогочущие гуси, крякающие утки, кудахтающие куры, курлыкающие индюшки и в мгновение ока склевали едва ли не всё зерно – такого лакомства они ведь отродясь не видали. Во время уборочных работ в конторе обычно никого не бывает, все в поле, но из ворот соседнего дома, привлечённая птичьим гамом, вышла старушка. Увидев, как заплаканная девочка пытается собрать смешанные с землёй остатки зерна, она быстро подошла и проговорила:

– Беги, прячься, доченька, как бы кто не увидел, маму вашу ведь могут посадить, – и даже немного проводила её.

Конечно, дома от сестры крепко досталось, она-то ведь уже надеялась, что с мукой будут. К тому же всю ночь не спали, боясь, что кто-нибудь увидел и донёс в контору, арестовывали ведь тогда обычно по ночам. Не пришли. Выходит, и та старушка умела держать жемчужинку во рту.

*  *  *

Между тем в деревне прошёл слух и о беглом солдате, дезертире. Якобы уроженец соседней деревни – дядя Федя, Фидкэ-дэдэй по-местному – сбежал с войны. Про него говорили, что один может поднять и положить бревно на венец, а поди ж ты, с заячьим сердцем оказался мужик!

Как-то вечером мать послала младшенькую Сахию принести из бани полотенце. Ребёнка долго не было, забеспокоившись, мать пошла за ней, открыла дверь в предбанник, и, увидев лежащую без сознания дочку, сама едва не упала в обморок. До полотенца ли тут, растерявшаяся от такой неожиданности, мать и сама не помнила, как занесла домой малышку. Бабки предположили, что девочка испугалась банной нечистой силы, разными заговорами, молитвами пытались вылечить, ничего не помогало. И только когда очнулась, смогла рассказать о том, что видела в бане: как только открыла дверь парной, как в тусклом, падающем из крошечного окошечка свете на глаза ей попалась поднимающаяся с полка большая, безобразная, голова шурале. То, что этим «шурале» был Фидкэ-дэдэй, поняли лишь потом, когда его поймали.

В собственном доме схватили его. Смастерил себе логово из кирпичей под печкой в подполе. Когда пришли с обыском в очередной раз, там его и обнаружили. Увидев, что мужа поймали, жена тут же свалилась замертво от разрыва сердца. А совершеннолетнюю дочку, обвинив в том, что скрывала отца-дезертира, в тюрьму посадили.

Зимой, едва исполнилось Файзелгаяну восемнадцать, призвали и его на войну. Росту он был небольшого, худенький, щупленький – за черенком лопаты мог бы спрятаться; деревенские бабки судачили, что мол не выдержит парень трудностей, не вернётся домой живым. Мать тоже очень переживала за братишку.

Проводы абзыкая на войну как раз совпали с бегством того дяди Феди. В клубе, в школе стали активно проводить собрания по дискредитации дезертиров – «они даже хуже, чем враг; вместо того чтобы защищать страну, свою семью, нарушают присягу, позорят честь Красной армии». Однако после поимки беглеца, последующих событий в его семье пыл активистов несколько поугас.

Хотя война и шла где-то там, далеко, кровь проливалась в тех краях, которых деревенские не знали и не видели, отголоски её доходили и досюда – как будто и бураны бушуют свирепее, и дни холоднее, и тучи ходят ниже; с грустью наблюдает подросток Сабиля, как из деревни уходят уют и благодать. То в один дом, то в другой приходят чёрные вести, не так часто вытаскивает почтальон из своей сумки радостные треугольники, месяцами не получают весточки семьи ушедших на фронт солдат.

У исхудавших, изнемогших от голода женщин и детей нет сил, чтобы даже почистить снег, с улицы к воротам домов тянутся лишь узенькие, словно мышиные, тропки.

А однажды как гром среди ясного неба по деревне прогремела весть о том, что и Файзелгаян сбежал с фронта. Тотчас же в школе директор вызвал к себе Салиму с Сабилёй, строго наказав, если объявится их абзыкай, тут же, немедленно сообщить об этом в контору. С их матерью тоже провели беседу. Если не сообщите – тюрьма, сказали. Учительница в школе провела воспитательный урок о пионере-герое Павлике Морозове, который помог арестовать своего отца, вредительствовавшего против советской власти, при этом во время рассказа она многозначительно посматривала в сторону сестёр. Дни проходили за днями, а их абзыкай так и не объявлялся.

...Керосина не хватало, лампу зажигали лишь на посиделках, когда женщины собирались с рукодельем у кого-то по очереди. И в этот вечер, взяв начатое вязанье, мать направилась к очередной соседке. Дети одни остались сидеть в свете догорающих дров в печи. Старшая сестра Салима, как обычно, начала рассказывать никогда не надоедавшие им сказки про волшебный клубочек. А не надоедают сказки потому, что каждый раз они рассказываются по-новому, всё там меняется. Клубочек катится в такие места, где он доселе не бывал, даже в бункер к самому Гитлеру скатывается, связывает его, а потом, пробравшись к нашим солдатам, показывает им дорогу. В этот раз он укатился за тридевять земель, за семь морей, в Индию. Вот он добрался до джунглей, а из кустов стал выходить со страшным рыком тигр. Вдруг послышалось, как скрипнула калитка во дворе, дети затихли, подумав, что мама вернулась. Дверь открылась, и в дом вошёл, впуская клубы холода, некто в белом полушубке, в меховой ушанке на голове. В полутьме девочки поначалу не узнали его, запищали от страха, Сагитьян начал громко плакать.

– Не шумите, тихо, тихо, – проговорил вошедший человек. – Это я, ваш Файзелгаян-абзыкай.

Девочкам стало ещё страшней, в эту минуту он показался им не родным человеком, а предавшим свою страну чудищем хуже врага.

Салима тут же взяла себя в руки:

– Абзыкай, мама на посиделки ушла, я сейчас позову её, – прямо в чулках, лишь накинув на плечи бешмет, выскочила на улицу. Вызвав мать, наскоро выговорив о случившемся, стремглав побежала в сторону конторы. Страх, что сейчас придут и заберут в тюрьму маму из-за брата, гнал её, она не чувствовала ни холода, ни боли в кровь ободранных о снег ступнях ног.

В колхозной канцелярии, раз уж из деревни был дезертир, скорее всего наготове держали караульных. Едва мать, зайдя домой, успела обнять брата, к воротам подъехала кошёвка, и целая толпа людей с фонарями в руках ввалилась в дом. Побледневший от страха, со скрученными назад руками Файзелгаян-абзыкай, бросая обиженный взор то на сестру, то на детей, со скорбным видом вышел из дома.

До самого конца войны не было от брата ни единой весточки. Мать очень переживала, но и на дочь не сердилась – да, сдала дядю, однако этим же её от тюрьмы, а сестрёнок и брата от сиротства спасла. Если бы её детки остались одни, без матери, что бы они делали?

А Салиму уже после войны, когда затеплилась надежда на то, что жизнь начнёт налаживаться, во время сенокоса змея ужалила. Поскольку в доме не было мужчины, вся тяжёлая работа легла на плечи матери и ещё не окрепших старших дочерей. Косили, убирали, копны и стога сами метали.

Рядом с их сенокосной поляной протекала небольшая речка. В тот год было очень много змей. В жаркий день они обычно прятались под рядками сена ближе к родинку. Прежде чем начать сгребать подсохшую траву, издали простукивали валки граблями. Когда валки уже сгребли, откуда ни возьмись выползла гадюка и укусила Салиму в голень. Деревня далеко, и лошади нет. Пытались и кровь выжимать, и промыть, но пока мама с Сабилей бегали к соседям за лошадью, у девочки изо рта уже кровь пошла, она опухла вся и начала задыхаться.

Старик с соседнего участка, увидев следы от двух зубов, только горестно покачал головой, поняв, что укусил самец, чей яд бывает смертельным. Не зная, чем помочь в такой ситуации, он проговорил:

– Змея наверняка где-то здесь недалеко, после укуса они обычно в воду уползают. Если найти её и убить, то укушенный человек, говорят, в живых остаётся, – но сколько бы ни искал гадюку, так и не нашёл.

Девочку положили на телегу и что есть мочи погнали лошадь, стараясь успеть к старухе-знахарке, которая, по слухам, умела заклинать змей. Только не успели они.

После этого трагического случая нашлись в деревне и злословившие, что, мол, это проклятие абзыкая упало на племянницу. А кто-то, может, из злорадства или же в самом деле испытывая восхищение перед пионером-героем, прицепил Салиме прозвище Павлик Морозов.

В то лето было нашествие змей и в деревне. Где только не появлялись ужи, к некоторым даже в дома, бани заползали! Поверье, что этих неядовитых гадов нельзя убивать, вовсе дало им волю. Как будто чувствовали, что нет причины остерегаться. У соседки напротив завелось целое семейство, самая толстая и длинная забиралась в солнечную погоду на поленницу, сложенную вдоль забора, и знай себе спокойненько возлежала, не боясь людей. Бедная женщина, напуганная до смерти, пришла к знахарке. А та так и сказала, что, мол, змеи понимают человеческую речь:

– Подойди к ней, посмотри в глаза, и скажи: «У тебя есть дети, и у меня есть дети. Твои боятся меня, а мои – тебя. Лучше уберись куда-нибудь в лес, не пугай детей».

Верь не верь, после этого она больше не показывалась. У Сабили сердце бы разорвалось со страха. После смертельного укуса сестры у неё остался леденящий страх от одного вида даже нарисованной на картинке змеи. Но ей предстояло ещё раз пройти потрясение. Пошла как-то за водой всё на том же сенокосе. Увидела, как дети с соседних наделов собрались возле затухающего костра, где готовили обед, и уж очень взбудораженно себя вели. Решила посмотреть. О ужас, друзья-близнецы их соседа Кавыя передавали друг другу подержать живую змею, которая пыталась вырваться, но цепкие руки мальчиков крепко держали её за голову, заставляя держать пасть открыто. Заметив Сабилю, державший ползучую тварь мальчик вовсе расхрабрился и, видимо решив показать отвагу, бросил беднягу в костёр. Змея начала извиваться, оказавшись спиной на углях, но не смогла отползти. Запахло палёной кожей. Вдруг со стороны хвоста на брюхе показались два розовеньких комочка.

– Титьки вылезли, титьки, смотрите, ребята, – загоготали мальчики.

Сабиля этого уже не слышала – упала в обморок.

Когда пришла в себя, услышала голос знахарки, бабушки Кавыя. Та выговаривала внуку:

– Разве можно так мучить божью тварь, хоть она и змея? Лучше бы сразу размозжили голову, и всё.

Своими заговорами Закия-инэй всё-таки поставила девочку на ноги. Но страх где-то глубоко так и засел в её душе.

А отправленный в штрафной батальон Файзелгаян, пройдя первое испытание в бою, переборол-таки свой страх, откуда ни возьмись и отвага появилась. А их, штрафников, как известно, бросали на самые тяжёлые участки боевых действий. В одном из боёв Файзелгаян вытащил из огня своего раненого командира, после чего по ходатайству этого капитана был переведён из штрафного батальона в обычную военную часть. Был не раз награждён медалями и даже получил орден Славы III степени, дошёл до самого Берлина, но при штурме города разорвавшийся рядом снаряд изрешетил его тело осколками, раздробил кость на ноге.

Долгое время пролежав в разных госпиталях, с незажившей раной солдат вернулся в деревню, в дом своей сестры. Нет, к родным у него обиды уже не было, себя одного во всём винил и только из-за стыда не писал писем. Лишь Салима не смогла встретить своего дядю. Услышав это тяжёлое известие, столько всего повидавший Файзелгаян-абзыкай расплакался. 

Спустя где-то месяц от его командира пришло письмо с вложенной в него фотографией. Узнав, что его спаситель попал в госпиталь, командир, теперь уже в звании майора, приезжал проведать солдата. Когда деревенские увидели фотографию, где они вдвоём были сняты на память, очень удивились тому, как такой худенький, щуплый Файзелгаян смог на своей спине вытащить на голову выше него, довольно грузного командира.

Вот только рана на ноге у солдата никак не заживала, почему-то и белая глина не помогала. Старуха-знахарка, оглядев рану, посоветовала: твоё лечение рядом с тобой ходит, пусть племянник твой, Сагитьян, справляет малую нужду на рану. А малец и рад помочь, как только захочется ему «опорожняться», так бежит «лечить» своего дядю. После нескольких таких «сеансов» в ране появились личинки. Парень, увидев такое, встревожился, а знахарка, напротив, обрадовалась, сказав, что это личинки мясных мух, здоровое тело они не трогают, а едят только гниль, раз так, рана вскоре затянется. В самом деле, рана зажила, только нога у парня стала чуть короче. 

До самой смерти, каждый раз вспоминая допущеное в молодости своё малодушие, он с благодарностью вспоминал Салиму: ладно ещё она вовремя сообщила, а иначе сколько бед пришлось бы испытать и ему самому, и сестре. Может, и в живых бы не остался, а сейчас он – уважаемый человек. 

В школах по-прежнему не хватало учителей, как только зажила рана, Файзелгаяна с его всего лишь семью классами образования направили в соседнюю деревню на работу учителем, вот с этого и начался его путь к успеху. Он и сам продолжил учёбу в вечерней школе, получив аттестат о среднем образовании, заочно окончил пединститут. Со временем стал уважаемым, известным педагогом, несколько лет до пенсии работал директором школы в районном центре. Выйдя на пенсию, получив звание заслуженного учителя, он уже учительствовал в Уфе. И здесь опытного педагога долго не отпускали на заслуженный отдых, несколько лет продолжал «сеять разумное, доброе, вечное», передавая детям знания.

*  *  *

Не хватало школьных принадлежностей, бумаги, не было ручек и карандашей, приходилось писать углём, свекловичной водой. Из появлявшихся на дубовых листьях шариков – галлов личинок орехотворки – учителя готовили красные чернила. Дров тоже было в обрез, поэтому топили не часто, понемногу. В холодных классах школы успевшие по дороге из дома замёрзнуть чернила не могли растаять, до самой весны дети вынуждены были сидеть за партами в стёганках, ватниках, замерзающие пальцы не слушались во время письменных работ. Уроки проводили только в светлое время суток, экономя керосин. Даже свеч не хватало.

В 1943 году зима выдалась очень холодной, с трескучими морозами, топили так сильно, что случился пожар. Как ни старались потушить, от здания школы одни головешки остались. Крутившиеся под ногами мальчишки, которые не очень любили заниматься, радовались, что теперь не надо будет рано вставать, идти в школу. Но только утром их всё равно отправили в школу – оставшиеся в колхозе по брони мужики, подростки-комсомольцы, деревенские активисты за ночь смастерили в клубе из досок похожие на парты скамейки и столы.

Деревня была очень сильно измучена – многие из тех, кто ушёл на фронт добровольцем в твёрдой уверенности, что к зиме разгромят врага, сложили головы в боях уже в первый же год войны, либо вернулись домой ранеными, искалеченными.

Осиротевшая улица Акбалсык, хотя и прошло уже два года после завершения войны, всё никак не могла прийти в себя. Отсюда на фронт ушло двадцать семь человек, а обратно вернулось лишь семеро. В некоторых семьях сиротами остались по четверо, по пятеро детей. И тем не менее их матери ни одного ребёнка в детский дом не отдали.

...В пору, когда ранняя осень стала вступать в свои права, в удалённый от больших дорог, расположенный где-то на краю земли Кайынлык пришла повестка: Сабиля вызывалась на учёбу в ФЗО в прославленный своим металлургическим заводом Белорецк.

Девушка уже стала надёжной помощницей во всех делах матери. Хоть и шёл ей шестнадцатый год, на вид не дашь больше четырнадцати – дитя голодных, нищенских военных лет, что и говорить. И тем не менее любая работа в её руках спорилась, всё делала: и дрова колола, и сено косила, и землю копала. Между делом быстро научилась управляться крючком и спицами, уже могла и носки, и варежки вязать. И вот теперь оказалась нужна не только дому своему, но и стране. 

Оглушённая этим известием, преждевременно постаревшая мать всё же без слёз, без причитаний стала собирать свою дочь в дорогу. Всё стерпит башкирская женщина, даже если кишка оборвётся, там же, в животе, и завяжи, как учили бабушки-прабабушки.

Накануне назначенного дня отправки, хотя и проговорили всю ночь, не сомкнув глаз, всё же на прощанье мать не утерпела, посадив напротив себя дочь, ещё раз повторила материнские наставления.

– Доченька, русского языка не знаешь, не ходи одна, постарайся подружиться с девчатами, в город вместе выходите. Учителей своих слушайся. Блюди себя. Какое бы дело ни поручили, не отказывайся, старайся, от работы ещё никто не умер...

Дочь лишь терпеливо и согласно кивала головой. Неизвестность её тоже пугала: и то правда, и работы она не побоится, и со сверстницами постарается подружиться, а вот как быть, когда нужное ей сказать не сможет, а сказанного не поймёт? 

Мать посидела некоторое время в задумчивости, как будто вспоминая, о чём ещё забыла сказать, затем дрожащим голосом произнесла:

– Годами ты вполне вышла, мне уже в пятнадцать лет никах прочитали. Если вдруг надумаешь замуж выходить, понаблюдай за парнем, произносит ли он после еды слова благодарности Аллаху.

Вот тебе к старой шубе новая пуговка! Эти слова матери показались Сабиле странными, неожиданными: в школе учат, что Бога, Аллаха нет, а есть ли сейчас в деревне кто-то, кроме них, кто поев за столом и проведя ладонями по лицу, говорит слава Аллаху – Аллаху акбар? Да к тому же ещё и в городе... Да и замуж она не собирается, учиться едет. Услышав такие слова, девушка даже застеснялась, покраснела.

К воротам уже подъехала повозка, на которой сидели три девушки.

Мать положила ей в дорогу рано утром пропущенную через сепаратор у соседки сметану, корот, испечённую из взятой в долг муки лепёшку. Уже присев на дорожку, чтобы прочитать молитву-благословение, вдруг вспомнив о чём-то, встала, из кухни вынесла завёрнутое в чайную фольгу нечто и сунула в подготовленный узелок:

– Квасцы это, доченька, если горло заболит, полижешь – станет легче, чуть соскоблив с поверхности и для омовения можешь использовать.

Как же мамочка всё заранее предусмотрела, предугадала, в самом деле, сколько раз спасал её этот волшебный камень от разных болезней.

Сабиля погладила по головкам безмятежно спавших сестрёнку и братишку, поцеловала их в лобики и вышла из дома.

Шагая за телегой по хлюпающей под ногами грязи, мать проводила дочь до деревенских ворот на околице. В старом бешмете, с выцветшим платком на голове, с надетым новым передником, чтобы скрыть заштопанные полы платья, прислонившаяся к столбу ворот, съёжившаяся фигура матери всю жизнь будет стоять перед её глазами. 

Забрав по дороге ещё несколько подростков, утопая в осенней грязи, их повезли на телеге в районный центр. А там за ними закрепили ответственного человека – сопровождающего. Изматывающая дорога заняла больше недели времени.

*  *  *

Наконец добрались они до города, именовавшегося среди местных башкир Заводом или Идельбашы, что переводится «Исток реки Агидель».

Сначала их привели к зданию завода. Возле проходной, не пропуская дальше, вновь прибывших попросили оставить свои вещи и повели в столовую на обед, а после этого, сказав, что нужна «санитарная обработка», отправили в баню.

С наслаждением помывшись с источающим запах дёгтя мылом, с появившейся в теле лёгкостью вышли из бани не с той стороны, откуда вошли, а с противоположной, в раздевалку, где им вручили хотя и поношенную, но чистую одежду. Особенно обрадовало девчат нижнее бельё. Грязную дорожную одежду, чьи швы блестели, как позумент, от гнид вошек, сразу же бросили в вонючую комнату. А когда на ногах у них оказались тоже поношенные на вид, но крепкие ботинки, путники почувствовали себя на седьмом небе. Во время путешествия они же видели – городские не носят таких глубоких галош, в которых они приехали. Вот только Сабиле подходящего ей 33-го размера не нашлось, и всё же не растерялась девчонка, накрутила на ступни, выданную им для обтирания ветошь, как портянки, и надела ботинки.

Когда ехали через город к месту проживания, неожиданно раздалось громкое гудение, протяжно, длинно продолжался этот звук. Сказать, что паровозный гудок – не похоже, такой на весь город не слышен. Девушки начали с беспокойством переглядываться, и тогда сопровождающая их тётя, Полина Ивановна, вынуждена была объяснить, что это заводской гудок, рассказала, в какие часы и сколько раз он раздаётся. Завод работает в три смены, когда смена заканчивается, гудок раздаётся один раз, а два гудка сигнализируют о начале смены. Очень удобно для тех, у кого нет часов.

– Утром, когда прозвучат два гудка, нужно вставать, это будет означать семь часов, – не забыла предупредить приветливая женщина. – Я вас в столовую отведу, а в девять часов начнутся занятия.

Сабиля не очень поняла, о чём она говорила, хорошо ещё, выросшая в русской деревне Гулямза растолковала сказанное.

То, что называли общежитием, оказалось двухэтажным каменным зданием, расположенным за прудом на горе в местечке под названием Мокрая поляна. На огороженной деревянным горбылём свободной территории несколько двухэтажных зданий, одно из них определено для девчат. Сабилю вместе с другими девчонками пригласили на второй этаж, показали две комнаты с четырьмя панцирными кроватями в каждой. Четверо землячек уже в дороге сдружились друг с другом, и здесь решили поселиться вместе в одной комнате. Остальные разместились в соседней.

Возле двери в углу слева поставлен шкаф, на его полках оказалось хоть и не новое, но чистое постельное бельё, кое-что из одежды. Сопровождавшая их тётя сказала, что и бушлаты выдадут. Сабиля особенно обрадовалась висящей под потолком и освещающей всю комнату лампочке – не то что свечи или керосиновые лампы – не коптит, и запаха нет. Даже ночью, как днём, все буквы на бумаге видны. Управляешь с помощью штуки под названием выключатель.

Договорились пораньше лечь спать – умаялись, вымотались! Постелив на испещрённый какими-то пятнами матрас чистую простыню и опустив голову на подушку, Сабиля, несмотря на усталость, ещё долго не могла уснуть: чувства кипят, теперь она – городская девушка! Она – ученица ФЗО!

*  *  *

После окончания занятий девчата пешком вместе пошли осматривать город. Хоть и называется городом, предместье, где их общежитие на склоне горы, состоит и из множества частных деревянных домов, и из одноэтажных длинных бараков. Оказалось, это возникший ещё до революции, один из старейших курмышей города, где селились чернорабочие – Нижнее Селение. Узкие, отсыпанные гравием улицы, слышится мычание коров, хрюканье свиней, крик петухов. Дворы каждого дома скрыты высокими, с крышей, воротами, за сараями протянулись длинные ряды посаженной картошки, от ботвы которой исходит, напоминая родную деревню, острый резкий запах.

Подошва горы примыкает к широко раздавшейся запруде Агидели, как зеркало, блестящей на солнце. Река берёт своё начало как раз в этих местах, здесь ещё не успела набрать свою ширь и мощь, а поскольку вода в большом количестве нужна для завода, её перекрыли плотиной, отчего образовалось похожее на море водохранилище – пруд. Само предприятие, его управление находятся на правом берегу реки, раздающиеся там звуки из цехов, доменных печей, свистков доставляющих руду паровозов, придавая городу оживлённости, служат для него источником жизни.  

На другой стороне пруда, в отличие от этой, деревянные дома не разбросаны как попало, они выстроились в форме прямых улиц, протянулись на подъём, в гору ровными линиями; расположенные ближе к середине трёх-четырёхэтажные дома образуют городской центр. Узнали, что эта часть города, где с самого начала селилось начальство завода, более зажиточные, называется Верхним Селением. На центральной улице, выстроенная восьмигранником, издалека видна высокая красная водонапорная башня.

*  *  *

Город... Из окна общежития Сабиле как на ладони видно всё, что раскинулось перед глазами: заводской индустриальный пейзаж (что он именно так называется, девушка в то время ещё не знала), поднимающийся, как на нарисованных плакатах, дым из высоких труб, с красивыми ставнями на окнах стройные дома, растянувшиеся вдоль обоих берегов пруда, играющие на детской площадке возле расположенного под горой детсада ребятишки, снующие с одного берега на другой автобусы – одним словом, всё для неё ново, всё ей нравится, даже пахнущая хлоркой вода кажется вкусной. Не надо таскать её на коромысле – течёт из крана, как из родника, и печку топить не надо. И пешком можно не ходить.

Сабилю определили в цех волочения проволоки, и на утро следующего дня повели на завод, на экскурсию, показывать цех. От стоящего там шума все поначалу были ошеломлены. Что-то громко рассказывает мастер, вот только не то что не знающая языка Сабиля, но даже и Гулямза половины слов не разобрала. Когда вернулась домой, в ушах долго ещё гудело, голова разболелась. Интересно, что через несколько месяцев во время прохождения практики они не только к гулу привыкли, но и каждое произнесенное слово научились хорошо слышать.

Работа тяжёлая, не выдержав, некоторые даже сбегали. Хотя Сабиля тоже уставала сильно, валилась с ног, всё же сказанные при прощании наказы матери придавали ей сил и крепости. Сбежавших по закону могут лишить свободы до одного года. А позор-то какой! Еле волоча тяжёлые бушлаты, обессиленные, возвращаются в общежитие, а утром – снова на работу. Поскольку здание стоит на горе, скатываются вниз по снегу, девчонки же ещё, из детства не успели выйти, а во-вторых, и силы берегут.

Однажды войдя в общежитие заплетающимися от усталости ногами, она увидела на охране возле двери вяжущую шерстяной носок вахтёршу и остановилась как вкопанная, даже как будто об усталости забыла, аж вперёд подалась. Заметив её, стоящую без движения, старушка отложила в сторону вязание: 

– Что-то нужно, девочка? – спросила она.

– Нет, просто я тоже люблю вязать. Если разрешите... – не зная, как сказать, она кивнула в сторону вязания.

Бабушка улыбнулась и сунула ей в руки своё рукоделие, лишь предупредила:

– Только петлю не пропусти.

Какое там пропустить! Как только в руках оказались волшебные спицы, забыв всё на свете, тут же приступила к вязанию, как будто тонкие её пальцы не вдевали весь день тяжёлый провод в фильер и не устали от напряжённого труда в цеху. Глаза не успевают за спицами, лишь ритмичное щёлканье слышится, соскучившиеся пальцы так и играют. Бабушка – оказалось, её Ниной Михайловной зовут – никак не ожидала увидеть такого мастерства, за короткое время девушка успела уже и два ряда пройти.

– Доченька, иди, на сегодня отдыхай, я тебе завтра спицы и пряжу принесу, айда, вяжи, сколько хочешь, – обрадовала она её.

Слово своё бабушка сдержала и даже денег не попросила, Сабиля вязала от души, закончила себе шерстяные носки и старушке помогла в её вязаниях. Узнав об этом её занятии, с соседних комнат даже начали делать ей заказы. Девушка сначала не решалась брать деньги, а когда Нина Михайловна сказала, что надо иметь запас денег, они всегда пригодятся, последовала этим советам. Чтобы не украли её сбережения, старушка хранила их у себя. Когда накопилась некоторая сумма, Сабиля даже матери смогла отослать немного денег. 

*  *  *

Наступила весна. В Белорецке, в отличие от других мест, она вступает в свои права на две недели позже: следствие сурового нрава самой высокой горы Южного Урала – Ямантау. И тем не менее уже и солнце стало приветливее, ласковее, и горная впадина пытается быстрее избавиться от зимней шубы, запускает в сторону пруда весело журчащие ручейки.

Весной город окутывают облака сирени, душистый сладкий запах, кажется, вытесняет даже дымный чад заводских труб. Щебетание птиц в ближнем лесу, призывное кукование кукушки будоражат душу. Тоска Сабили по своей деревне, матери, родным и близким всё большим грузом давит на сердце, если бы это было в её силах, взлетела бы птицей и слетала в родные края. По утрам переворачивает залитую слезами подушку и бежит на работу.

Как раз в такую пору и случилось событие, в корне изменившее судьбу целого выпуска фабрично-заводской школы.

В тот день они должны были пойти на практические занятия, но директор почему-то велел всем собраться в учебном корпусе. Когда группу Сабили завели в просторную классную комнату, там уже сидел человек в четырёхгранной узорчатой тюбетейке и полосатом чапане. Сначала слово взял сам директор, он рассказал, что в огромной стране под названием СССР стоит задача как можно скорее поставить на ноги тяжёлую промышленность, что в Узбекистане есть такой же, как их, профильный завод по производству кабеля и там очень не хватает рабочих рук. Центральный Комитет обратился к башкирским металлургам с просьбой оказать этому предприятию помощь, отметив, что у нас готовят очень хорошие кадры.

Девушка не совсем поняла, что такое или кто такой этот Центральный Комитет, наверное, очень большой начальник коммунистов. Или, может быть, комсомольцев. Узбек-ака на ломаном русском повторил слова директора, разрезав на тонкие прозрачные дольки два яблока-антоновки, раздал их подросткам, затем начал на все лады расхваливать Ташкент и те края: там, мол, и тепло круглый год, и яблони растут прямо на улицах, арбузы, дыни – только руку протяни, не поленись. Стоило ли большого труда соблазнить почти детей в плохонькой одежде, которым никогда не приходилось не то что есть, даже видеть яблоки. А у антоновки ведь даже запах слаще её самой.

Если бы Сабиле приснился сон, что из глухой деревни её вызвали в город обучаться металлургическому ремеслу, а потом клубок её судьбы покатился совсем в другие края, в страну, называемую теперь ближним зарубежьем, она бы только рассмеялась такому сну. Обольстившись одним лишь запахом яблока, отправилась Сабиля в чужие края. Впрочем, даже если бы не согласилась, кто бы её дома оставил.  

Даже не дав сообщить семье, родственникам, в течение дня собрали более ста подростков и, в сопровождении того узбека погрузив в вагоны, увезли в Узбекистан. На практику, на три года. Нина Михайловна уже успела привязаться к Сабиле, проводила её, как дочку родную, обняла, положила в дорогу гостинцев, среди которых нашлось место и клубочку шерстяной пряжи. 

Сразу же после пересечения границы Башкортостана их пересадили из пассажирского вагона в товарный – вот когда начался земной ад! Матрасов нет, под голову, вместо подушки, узелки свои подкладывают. Взятые в дорогу продукты закончились. Хранившиеся у Нины Михайловны сбережения Сабили, переданные ей при отъезде, как соль в воде, быстро растворились. На станциях и полустанках все мало-мальски ценные вещи вынуждены были поменять на съестное. Вплоть до одежды, которую ещё не всегда и брали, мол, старьё из ФЗО.

В Куйбышеве Сабиле еле-еле, умоляя, удалось обменять бушлат на буханку хлеба – если в Ташкенте нет зимы, зачем он ей нужен! Когда подъехали к реке Сырдарье, у девчонок, можно сказать, и на обмен-то ничего из вещей не осталось. Подруга Гулямза не спешила отдавать свой красивый платок, а Сабиля – связанные в дороге варежки. 

Слышали девчата, что в этих местах рыбы много и что не такая уж она дорогая. Не успел поезд остановиться, как они высыпали на платформу, а там пусто, нет никого. Совсем рядом озеро раскинулось. «Быть такого не может, чтобы никто торговать не пришёл», – сказала рассудительная, бойкая и возрастом постарше Гулямза, двинулась в сторону камышей и обнаружила среди них притаившуюся старушку, казашку. Видно, что та глаз положила на последнюю драгоценную вещь подруги – цветастый платок, но с места и не подумала сдвинуться. Выяснилось, что кто-то с соседнего разъезда позвонил и сообщил, что в их сторону движется целый вагон бандитов. Увидев юных, скромных девушек, да ещё и говорящих на понятном языке, казахская бабушка подошла к поезду со своей миской и высыпала из неё в посуду Гулямзи довольно солидную порцию жареной рыбы. И в ту же минуту из камышовых зарослей вышли с полными туесами продавцы. На связанные в дороге Сабилёй варежки тоже нашлись щедрые покупатели.  

Голод – не тётка, дружная поначалу группа и песни вместе запевала, и пляски, танцы совместные устраивала, однако по мере продвижения в пути постепенно девчата стали разобщаться, стало заметно, что у каждого своя нужда, каждый становился сам по себе. В первые дни после пересадки в товарный вагон девчата ещё иногда устраивали совместные обеды, делились друг с другом. В этот раз, когда состав двинулся, те, кому удалось купить рыбу, устраивать общий стол не спешили. Сабиля обратила внимание на сидящую в углу с опущенной головой Катю, городскую девчонку, которая всегда смотрела на них, аульных, свысока, могла и колкости отпускать. Уже дня три не было видно, чтобы она что-то ела.

– Давай позовём её, – сказала Сабиля подруге. 

– Какая же ты отходчивая простушка, разве мало она тебя унижала, оскорбляла? – не утерпела поддеть Гулямза.

– Не говори так. Её грех – при ней, а если я буду сытой, а она – голодной, то на мне будет грех. А вдруг помрёт с голоду? Как потом с этим жить!

Все переживаемые чувства Кати, услышавшей приглашение, были написаны на её лице: здесь были и удивление, и неловкость, и попытка, несмотря на голод, сохранить гордость, но нестерпимое желание поесть победило. Поблагодарив девчат, она присела к ним. Вот ведь, еда даже камень смягчает, как говорила мама. Впоследствии Катя стала одной из близких их подруг. Острая на язык Гулямза иногда подшучивала, мол, «собачья дружба начинается с драки». Когда наступили зимние холода, и отец её сумел увезти в Россию, Катя со слезами на глазах попрощалась с девчатами. 

На протяжении всей своей жизни Сабиля так и не могла понять, с какой стати столько подростков, по сути, ещё детей, у которых на губах и молоко матери не обсохло, в таких невыносимых условиях отправили в дальний путь. Был ли там, кроме одного того узбека, кто-то ещё из пославших их туда, почему погрузили в товарные вагоны, даже без продуктов – вопросы, вопросы, вопросы... Возможно, рассчитывали, что раз уж посадили на транспорт, никуда они не денутся.

После мучительного двухнедельного пути, они уже ночью прибыли в Ташкент и разместились в клубе одного из пригородных предприятий. Состояние их было не лучше, чем у эвакуированных ленинградцев. Это была промзона под названием Сергели. Передав группу встречающим, тот узбек уехал, подростки остались в распоряжении руководства завода.

Кабельный завод в Ташкенте был основан во время войны. Главные цеха были эвакуированы, перевезены из города Кольчугина Владимирской области. После окончания войны многие из специалистов уехали на родину, стало не хватать рабочих рук. До сих пор там работали только заключённые, жившие в другом конце клуба. Раз так, можно было легко догадаться о созданных на заводе условиях труда. На следующее утро их повели в баню – ни в какое сравнение с тем, что у нас, сама баня чуть тёплая, да и воды в обрез.

...Три месяца жили девушки в том общежитии. Когда наступила зима, начались настоящие снежные бураны, а в один из дней в декабре похолодало аж до двадцати трёх градусов. В Башкортостане сухой морозный воздух не так страшен, а здесь сырость в воздухе совсем другая, поэтому холод переносится намного тяжелее. К тому же в цеху случился пожар, крыша сгорела. Единственное место, где можно согреться – вулканизатор, выпускающий обмотанный горячей резиной кабель.

В перерыве, словно сгрудившиеся возле посудины с тёплой водой инкубаторские цыплята, они собираются там и сидят, прижавшись спинами к горячей стенке. Директор завода, конечно, по мере своих возможностей старался облегчить их положение... В общежитие к ним приходил, бывало, и среди ночи. Совсем дети ещё, боялся, наверное, что обидит кто-нибудь. Ведь в соседстве – заключенные. Оставляли невыключенной одну тусклую лампочку. Как-то поздно вечером Сабиля лежала под тонким одеялом, свернувшись калачиком, пытаясь согреться, и тут почувствовала, что кто-то ходит, бросила взгляд и из-под ресниц увидела полные слёз глаза директора.

...Из клуба девчат переселили в общежитие, но и там тепла нет. И дрова тоже, как в Белорецке, под ногами не валяются. Приносят с работы домой пропитанную мазутом бумагу, в которую броню заворачивают, топят ею железную печь. А она коптит, издавая вонь, да и тепло даёт только возле себя. Вот так, мучаясь от холода, промерзая до костей, и провели всю зиму.

Сабилю, истосковавшуюся по весеннему теплу, настигла ещё одна беда – малярия. Даже жаркое лето Средней Азии не могло согреть девушку. На работу в ватнике ходит; все ищут тень, а она стоит за станком и стучит зубами. Никакое леченье не берёт, очень долго болела девушка. Какой бы ни была выносливой, терпеливой, болезнь берёт своё, сильно исхудала, щёки впали, глаза ввалились. Да и выглядела она совсем ещё ребёнком. Видя, как она не может поправиться, директор завода Якупов пригласил известного доктора, профессора Мухутдина-ака. Тот посмотрел все анализы девушки, начал лечить имеющимися в его распоряжении лекарствами – никакого результата...

Сабиля проводила ночи в тревожном сне. Снилось ей, будто косят сено возле речки. Из валков вдруг выползает большая, толстая гадюка и бросается на сестру Салиму. Самые страшные на земле существа – вот эти ползающие, ядовитые твари... О том, что в пустыне полно таких мерзких гадов, Сабиля и раньше слышала. Рассказывали, что и в дома заползают. Узнав об этом, Сабиля вовсе потеряла покой. А однажды проснулась и увидела возле койки на стуле свернувшуюся белую змею. Заметив, что девушка пошевелилась, она подняла голову и высунула язык. Впав в ужас, Сабиля бросилась в открытое окно и выпрыгнула со второго этажа. Внизу её еле поймали и успокоили. Ладно ещё не покалечилась, упала на грядку со цветами. «Ангелы подстелили крылья, пожалев сироту», – говорили потом пожилые работницы общежития. Оказалось, Мухутдин-ака – тот самый профессор, – не добившись положительных результатов, решил испробовать народную медицину. Разузнал, чего больше всего боится девушка, после велел найти в пустыне неядовитую белую змею и положить рядом с девушкой. Что удивительно, после этого случая Сабиля действительно поправилась.

...Три года продержали девчат со временным паспортом. Сабиля за это время успела получить друг за другом два трагических известия. Сначала утонула сестрёнка Сахия, а затем не выдержало сердце матери. Даже на похороны не смогла съездить из такой дали. Брата взял себе на воспитание Файзелгаян-абзыкай...

Красавицы одна за другой уже и замуж повыходили. Миловидную Сабилю парни тоже не обходили стороной, немало их крутилось возле неё, но она не забывала слова матери: «Понаблюдай за парнем, благодарит ли он после еды Всевышнего». Какой ценный, мудрый совет дала ей мать, она оценила и поняла лишь спустя годы, когда отправляла дочь в Уфу на учёбу.

Как-то раз в столовой подсел к ней давно уже заглядывавшийся на девушку киргизский парень Тахирбек и выразил желание познакомиться. Сабиле показалось неприличным сидеть и есть перед парнем, она застеснялась, пересела за другой, дальний стол. А сама тихонько стала подглядывать за ним: вот парень опустошил тарелки, аккуратно, точно так, как мама её саму учила, собрал кусочком хлеба с краёв тарелки остатки картофельного пюре, отправил его в рот и, не стесняясь никого, провёл ладонями рук по лицу – поблагодарил Всевышнего. Ну, и что же, что не по-европейски, зато по-нашему, подумала она.

Понятно, что дальнейшая судьба девушки в ту самую минуту и решилась. Книжного слова «любовь» она и в мыслях не держала, выбрала того, кто подходил совету матери.

Холмурад-ака прочитал им никах. О свадьбе и речи не было, просто вечером посидели в узком кругу коллег, и всё на этом. Поскольку оба были передовиками производства, им вскоре предоставили комнату в семейном общежитии. Одно лишь расстраивало Сабилю, что нет рядом ни мамы, ни родственников, с кем можно было бы посоветоваться, поделиться самым сокровенным. Есть ведь и чисто женские секреты. Тахирбек тоже один, однако в жизни он много чего повидал, и нужды, и бед, оказался очень самостоятельным, надёжным спутником жизни, уже в эти свои годы имеющим мудрость аксакала. В своих молитвах мама, наверное, именно такого суженого просила для неё у Всевышнего.

Через полгода муж первый заметил причуды жены в еде, обрадовался. А она ещё не до конца верила, что беременна. Какая из неё мать?! Надо же уметь ребёнка пеленать, купать... Вот возиться с проводами – это, пожалуйста, тут ей равных нет.

По мере приближения родов женщина становилась всё беспокойнее, и посекретничать было не с кем. Однажды, не выдержав, прямо перед Тахирбеком расплакалась:

– Как же мне родить ребёнка, я ведь даже не знаю, как дети рождаются, откуда появляются!

Муж только рассмеялся над её тревогами:

– Эх, глупенькая ты моя, уж наверняка наш ребёночек не останется у тебя в животе, он сам знает путь, откуда ему на свет появиться. Не переживай, всё будет хорошо...

После этих шутливых слов мужа Сабиля как-то сразу успокоилась.

Когда привезли из роддома сыночка, Тимербека, начались уже нешуточные хлопоты. Однажды глядя, как жена неумело возится с ребёнком, Тахирбек взял да аккуратно сам его запеленал. Успел даже ловко искупать сыночка, и чтобы не пропадала вода в ванночке, сполоснул там и повесил сушиться детские пелёнки. Какие у него ловкие руки, подивилась и в то же время восхитилась жена.

После смерти от холеры родителей, с детства оставшийся круглым сиротой Тахирбек рос в семье младшего брата отца. Вот там и научился всему, помогая невестке. Та с самого начала не приняла Тахирбека, посчитав его лишним ртом, довеском в и без того многодетной семье. Срывала зло на на нём – такова судьба сиротки. Мальчик выполнял роль работника, в его ежедневные обязанности входило ухаживать за детьми, выполнять хозяйственную, домашнюю работу.

Жене обо всём этом он не рассказывал, а если и вспоминал, то только с шуткой-прибауткой, как необходимые уроки повседневности. Вырастили же, подготовили к трудностям, к самостоятельной жизни, научили не поддаваться, не теряться. За всё это надо только спасибо сказать им, уметь быть благодарным.

Вслед за старшим сыном Тимербеком появился на свет и второй. Тимербек, под стать своему «железному» имени, с малых лет вертелся в соседских гаражах, приходил домой весь измазанный машинным маслом, с какой-нибудь старой, брошенной деталью. Младший Батырбек, хотя разница со старшим в три года, во всём подражал брату. Росли они дружно. Да и то сказать, куда переднее колесо покатится, туда же за ним и заднее.

Дочку Ямилю отец любил с какой-то особенной нежностью, будто в руках у него хрустальный сосуд, боялся, как бы не разбить его. Дочь очень привязалась к отцу, даже первое сказанное ею слово было «атай» – папа.

В эти годы Сабиля, окутанная радостью, просто летала, похорошела, из глаз струился свет. Просыпаясь среди ночи, прижимаясь крепко к сильным рукам спокойно спящего рядом мужа, лежала, не веря своему счастью – не сон ли это?

Не зря, видно, говорят, что слишком большое счастье приносит печаль. Когда жизнь, казалось бы, наладилась, устоялась, случилось непредвиденное – неожиданно тяжело заболел Тахирбек. Сгорел за несколько месяцев.

Не от безумной, как в кино, любви вышла она замуж. Воспитанный по-восточному, выросший сиротой парень тоже с цветами в руках не пел ей серенады под балконом, пришли к ней вдвоём с другом Холмурадом, договорились о никахе, собрали небольшое застолье да и расписались. Когда муж лежал на смертном одре, поняла женщина, как любила его, что он – половинка её души. Половинкой она и осталась в этом мире, до конца своих дней прожила верной ему, скучая по нему. Убитая горем, готовая свалиться с ног, тем не менее, как и мать её, ради детей терпела, выносила эту большую потерю; как поступала и мать в те, былые военные годы: если оборвётся кишка, там в животе же её и завяжи... Только сама знает, какие испытания пришлось ей пройти на чужбине. Маялась в эти тяжёлые дни, не зная, куда себя деть, хорошо, что рядом была семья соседа Холмурада-ака, как родных, взяла их под своё крыло. 

Сыновья выросли, получили профессии. А за Ямилей, которая мечтала стать врачом, после окончания школы приехал дядя Файзелгаян.

– Пусть получит российский диплом, – заявил он без обиняков племяннице.

Разлука с дочерью... Только сейчас поняла, каково было её матери. С каким смирением она приняла расставание. Ни слезинки ведь не показала. Так воспитывали раньше девочек. В душе могут быть и пожар, и глубокая рана, и море невыплаканных слёз, но должна уметь держать всё это в себе. Не выплёвывай перед людьми, даже если полон рот крови.

...И всё же решила сначала поехать в Уфу вместе с дочерью, посмотреть, как там всё устроено. Хотя и говорила всегда с гордостью, что она из Башкортостана, видела она только вокзал столицы республики, да и то проездом в Узбекистан.

...Дочь поступила в мединститут. Неожиданно в автокатастрофе погиб старший сын. Батырбек же влюбился в однокурсницу сестры Ямили. Но та не захотела ехать в Ташкент. Пришлось парню самому переехать в Уфу. Но сколько ни уговаривал, мать не согласилась вернуться на родину. Мол, не хочет оставлять могилы дорогих людей без ухода...

Запах антоновки! Вот и сейчас, протянув руку через раскрытое на втором этаже окно, она сорвала несколько яблок, помыв, выложила в большую хрустальную конфетницу, когда-то подаренную ей мужем на день рождения. Дорогая память о любимом.

Когда предприятие выделило в новом доме квартиры, Сабиля прямо под окном своей квартиры, загадочно улыбаясь, посадила саженец простой антоновки. Вот же она – мечта её юности, а сейчас как верная подруга, которой можно и излить душу, и полюбоваться красивыми плодами, насладиться их вкусом.

А жизненный клубок продолжал разматываться по неведомому сценарию. Это не сказка старшей сестры Салимы, где можно было изменить всё по своей прихоти и фантазии. Между тем события в стране, словно скатывающиеся с горы комья снега, становясь всё больше и больше, ускоряли своё движение. На исторической сцене, лежащей годами словно застывшее, не меняющееся озеро под названием застой, одна за другой начали разыгрываться непредсказуемые, иногда пугающие картины.

26 декабря 1991 года Совет Республик Верховного Совета принял декларацию о прекращении существования Советского Союза, и на другой день она проснулась гражданкой уже другого государства. В то время, когда в суете и суматохе готовились встретить Новый год – нежданная, неожиданная новость, страшная новость!

Чего-чего, а что дойдёт до такого, Сабиля никак не ожидала, словно земля ушла из-под ног. Остаться без родины, без Отечества, без страны – это даже пострашнее, чем остаться без дома, без близких! Ради какой страны они до единого зёрнышка из выращенного своими же руками хлеба сдавали государству, и при этом сами как мухи умирали с голоду; ради какой страны её отец, тысячи других солдат сложили свои головы, вернулись с войны с увечьями, инвалидами; ради какой страны она, оставив свою родную республику, приехала сюда и работала не покладая рук всю жизнь?! Ради чего были эти жертвы, начиная со времён революции?! Значит, всё было напрасно?! Разрывающие мозг вопросы, вопросы, вопросы...

Она ещё не знала, что вскоре и без квартиры останется...

Успел приехать сын с билетами на поезд и забрать её на Родину. Разрешил ей собрать лишь самое необходимое. Получилось два больших баула. Но даже из этого скарба по дороге всякие «проверяющие» отобрали всё более-менее стоящее. Попробуй сказать, что это незаконно. В ответ звучит: «Заткнись! Москва нам теперь не указ!» Сумела сохранить только хрустальную конфетницу, завёрнутую специально в дурнопахнущее тряпье.

Лишь достигнув с тысячами мучений российской границы, немного успокоились. Сошли на железнодорожном вокзале Уфы.

Несмотря на пожилой возраст, Файзелгаян-абзыкай и его жена настояли поселить её у себя, ведь дети целыми днями на работе. Они с раскрытыми объятиями приняли её возвращение, однако все эти радости не могли избавить её от душевных переживаний, горьких дум. Сабиля запиралась в выделенной ей комнате, подолгу сидела, молча уставившись в одну точку, и на глазах всё больше угасала. Дети начали возить её по больницам, и вскоре врачи обнаружили у неё рак лёгких.

Стараясь не показывать свои страдания, не выходя из дальней комнаты, тихо угасала мать. Сама будучи врачом, Ямиля пыталась показать её разным профессорам, однако ответ был неутешительный – скоротечная форма, опоздали, безнадёжна, уже пошли метастазы...

Пережив столько потерь, бед и горестей, Сабиля находила в себе силы не сломаться, вот только рассудок её, сознание не выдержали таких испытаний. Иногда начинала путать явь со сном.

– Побывала в деревне, угостила яблоками папу и маму, Салиму и Сахию, так они радовались, – рассказывала она дочери как реальность увиденный сон. – Отец с войны вернулся, не умер он, совсем молодой. Они большой дом построили, одну комнату для меня оставили, приезжай к нам, живи здесь, говорят. Может, в самом деле, поехать?

Едва сдерживая слёзы от жалости к матери, Ямиля ответила:

– Хорошо, мама, летом, когда дни станут тёплыми, обязательно съездим, ладно? Если понравится, там и поселишься.

Даже в бреду, оставаясь верной себе, чтобы не причинять хлопот близким, мать старалась не показывать своих мучений.

Когда дочь после работы прибежала к ней в очередной раз, еле слышным голосом, задыхаясь, прошептала: 

– Антоновки... хочется... поесть.

Ямиля сразу же сообщила брату, и по всему городу стали искать нужный фрукт, но нигде не могли найти. Каких только нет в магазинах, однако будто все из парафина, могут месяцами лежать, не портясь, без запаха, без вкуса. Обойдя весь колхозный рынок, кое-как нашли издалека распространяющую аромат антоновку, в своё время поманившую и увлёкшую за собой этим запахом в далёкие края целый вагон подростков. 

Быстро доставив желанный плод, разрезанные дольки положили в оставшуюся «в живых» хрустальную вазу, поставили на стул рядом с кроватью матери. Почувствовав запах яблок, Сабиля тут же открыла глаза, взяла тоненький ломтик слабыми пальцами, с наслаждением понюхала, тут рука плетью упала вниз. На лице застыла улыбка, как будто и не было мучений и страданий перед последним вздохом.

Не жалея себя, служила большой стране под названием СССР, живя на чужбине с тоской по родине. Вернулась в свой Башкортостан, вот только предназначенная ей здесь жизнь оказалась короткой. Закрыла свои глаза вместе с той эпохой, в которой жила, ждала, когда наступит коммунизм, мечта о котором так же заманивала, как запах этой самой антоновки.

А в комнате целая корзина яблок продолжала издавать ароматный запах.