Олеся Артемова. Про Котофея Ивановича и Тычку

Котофей Иванович такой толстый, ленивый, бегать не любит, а предпочитает лежать на подушке или на копне сена.

Или стоит день-деньской около калитки в фуфаечке, глядит просто так кругом, пока другие работают. А когда другие отдыхают вечером, он тоже отдыхает. Вот он каков.

А делается Котофей очень просто — из пластилина, из оконной замазки, из тыквы, из ваты, из старой рукавички. Можно Котофея сделать даже из хлебного мякиша, или из глины, или из всяких тряпочек.

Тычка же совсем другой — шустрый, тонкий, сухопарый. Он гораздо злее Котофея Ивановича. Любит подраться или поругаться с кем попало, никого не боится. Забияка. Можно его сделать из старой метлы, из проволоки, из карандаша, из отвертки, из гвоздя, из щепочек. А наш-то сделан из яблоневой ветки. Вот такие это ребята — Котофей и Тычка…

ОБРАЗОВАННАЯ ВОРОНА

Больше всего Тычка любил играть в подвижные игры.

Любил он, конечно, и неподвижные игры, к примеру — шахматы, потому что фигуры в шахматах лёгкие, тонкие, деревянные… Тычка ведь и сам отчасти деревянный. Но почему-то именно в шахматы он проигрывал всем пенсионерам в скверике. «Эх, — вздыхал он. — Не потому я проиграл, что умом слаб, а потому что главной фигуры у меня нет...» «Какой еще фигуры?» — спрашивали его пенсионеры. «Тычки!» — говорил Тычка. «Что же это за фигура такая и как она ходит?» «Это такая фигура, — объяснял Тычка, — которая ходит как хочет, куда хочет и когда хочет. На палку похожа. Она может, например, в нужный момент размахнуться и ударить сразу по всем фигурам противника и смести их с доски… Хотите попробовать?» «Нет уж, увольте, — отвечали ему пенсионеры. — Стары мы в «городки» с вами играть…» «Ах, вы отказываетесь? Ну, тогда я записываю вам поражение!» — объявлял Тычка и таким образом всегда уходил победителем.

Но шахматы очень опасная и коварная игра. Тут главная опасность в том, что нужно сидеть на одном месте. Однажды весной Тычка сыграл в скверике с одним пенсионером сорок партий подряд. Получил сорок матов, записал старику сорок поражений и хотел, как обычно, уйти победителем, но не тут-то было!.. За всё то время, пока он сидел на одном месте и обдумывал ходы, — нога его сама собой расковыряла землю под скамейкой и пустила корни. Весна же… Еле-еле вырвался.

Так что с тех пор Тычка предпочитал исключительно подвижные игры, хотя, как выяснилось чуть позже, даже и в подвижных играх есть тоже свои минусы и опасности.

Как-то Тычка подсмотрел на собачьей площадке замечательную игру. Хозяин зашвырнёт палку, а собака стремглав мчится за ней, подхватывает и несёт хозяину. Иной раз палка ещё и до земли не долетит, а собака её прямо на лету подхватит. Тут уж ей особенная от хозяина похвала и поощрение. Эту игру больше всего любил Тычка и чаще всего именно в неё и играл. Швырнёт сам себя изо всех сил и пулей несётся сам себя ловить. Здорово наловчился!.. Прекрасная игра и, главное, вреда от нее никому.

Так нет же — не понравилась Вороне. Какой-то она здесь злой и обидный для себя умысел усмотрела. Долго наблюдала Ворона за игрой, сидя на заборе. А потом улучила миг и подхватила летящего Тычку. Подло так подхватила, прямо за пятку. Тычка орет, кулаками машет, а достать Ворону не может.

Котофей Иванович услыхал крик, выскочил во двор, да поздно уж… Сидит Ворона на фонарном столбе, а в клюве у нее Тычка вниз головушкой висит, ругается.

— Ну-ка, — кричит, — отпусти меня, дрянь подзаборная! Вот я тебя сейчас по морде!..

«Это вр-ряд ли, — думает Ворона. — Р-руки кор-ротки».

— Погоди, Тычка, — говорит снизу Котофей. — Не дрыгайся зря. Силой тут не возьмёшь. Надо миром дело уладить…

А сам фонарный столб трогает лапой. Нет, не вкарабкаешься — бетон. Да и Ворона, поди, на месте сидеть не будет, поджидать… Тут хитро надо… По-умному… Как там, в басне-то знаменитой?.. Ага…

— Послушайте, любезная, — обратился Котофей к Вороне. — Давно слыхал я, что вы птица певчая. И голос у вас просто замечательный…

«Спой, светик, не стыдись… Сыр выпал…» — думает Ворона. — Старая штучка. С бородой. Дедушка Крылов ещё написал…»

Надо сказать, что Ворона эта была птицей довольно образованной, поскольку несколько лет прожила на тополе прямо под окнами библиотеки имени Лермонтова в Сокольниках. Она и не то ещё знала. «Дискр-риминант квадратного ур-равнения!» — не хотите ли? «Кр-риминальная хроника!» Вот так-то…

— Спой, светик, не стыдись… — увещевает её ни о чём таком не подозревающий Котофей Иванович, а Ворона поглядывает на него сверху вниз презрительно, высокомерно. Ещё крепче клюв сжимает… Молчит в ответ.

Походил-походил Котофей Иванович под фонарем, да и заново начал басню читать. С выражением… В конце ещё ласковей взывает:

— Спой, светик, не стыдись…

Молчит Ворона, хоть тресни.

«Ишь ты, — думает, — дуру нашёл. Крыловым хочет меня пронять. Дурашка этакая…»

А Тычке совсем невмоготу вниз головой висеть. Во-первых, неудобно, а во-вторых, позорище. Все ведь смотрят.

— Ты погромче читай, Котофей, — просит Тычка. — Может, ворона эта глуховатая. Вишь, облезла вся…

«В трубу брошу, — думает Ворона. — Найду какую-нибудь котельную и сверху прямо в трубу…»

Котофей Иванович в третий раз басню прочёл и громким голосом кричит в конце:

— Спой, светик! Не стыдись!…

Молчит Ворона.

— Нет,— говорит Тычка. — Совсем оглохла… Дрянь старая…

«Ну, пора, — думает Ворона. — И ни в какую котельную… Прямо в крематорий понесу, за город…»

Взмахнула крыльями, встрепенулась…

— Эх, Котофей Иванович! — горестно кричит Тычка. — Зря ты старался! Разве поймёт она стихи Пушкина?! Куда ей…

— Да уж, — махнул лапой и Котофей Иванович. — Она, поди, и не слыхала про Пушкина. Дура дурой…

—Кр-р-ретины! —заорала образованная Ворона. —Кр-ры-лов!..

Пришли домой Котофей Иванович с Тычкой, первым делом в книжке справились. Вот чудеса! Действительно — Крылов!

А они-то всю жизнь думали, что всё, что ни написано в книжках — написал Александр Сергеевич Пушкин.

ДРАКА

Осенние вечера длинные. Особенно если еще дождь за окном, ветер свистит… Улицы пустые. А на пустых улицах и новостей никаких не бывает, так что Тычка и рад бы побежать, разузнать, да… Пусто, в общем…

Лежит Котофей Иванович на своей лежаночке, а Тычка все расхаживает из угла в угол, все расхаживает, расхаживает… Руки за спиной сцепил, ссутулился, вышагивает из угла в угол, думку какую-то свою думает. К окошку подойдёт, побарабанит пальцами в подоконник, потом снова руки за спину узлом сцепит и снова расхаживает…

— Что-то мы с тобой скучно живём, Котофей Иванович, — пожаловался наконец Тычка. — Всё у нас не как у людей…

— Отчего же скучно? — удивился Котофей. — Все у нас, слава Богу, в порядке. Домик есть, тепло, тихо, лежанки есть, еды хватает… Отчего же тебе скучно?

— Да как-то скучновато всё-таки, — повторил Тычка. — Новостей у нас с тобой никаких. Зря только жизнь проходит. Хоть бы подраться, что ли?

— Зачем же нам драться? — сказал Котофей Иванович. — Да и глупо как-то…

— Не скажи, Котофей Иванович, не скажи… Вчера вон во дворе два мужика подрались, то-то было весело. Полдома народу сбежалось, милиция прикатила. Вот смеху было. Их растащат, а они вырвутся и опять сцепятся. Любо-дорого смотреть…

— Ну, не знаю, — подумав, сказал Котофей Иванович. — Я, может быть, и не против подраться с тобой, если уж тебе так необходимо… Но, честно тебе сказать, не знаю, отчего драка может возникнуть... Не могу же я встать сейчас и ни за что ни про что стукнуть тебя в ухо. Глупо всё-таки…

— А очень даже просто, — обрадовался Тычка. — Я знаю, что нужно сделать. Сперва нужно поспорить из-за чего-нибудь. Из спора получится ссора, а уж из ссоры сама собой и драка возникнет.

— Из-за чего же нам спорить? — возразил Котофей Иванович. — Не из-за чего…

— А вот слушай, — сказал Тычка. — Надо поспорить из-за какой-нибудь ценной вещи… Вот, например, из-за… из-за… Тэк-тэк-тэк…

Тычка стал бегать по дому, выискивая какую-нибудь ценную вещь.

— Метла не подходит, половик не годится, обёртка от жвачки не то… — бормотал он. — Ага! Горшочек из-под сметаны! Прекрасный, почти новый горшочек! Краешек отбит, эмаль отлетела, дырочка в донышке… но это пустяки… Вот гляди. Котофей Иванович, я сейчас поставлю горшочек посреди комнаты и скажу: «Этот горшочек принадлежит мне!»

— Но это же наш общий горшочек, — сказал Котофей Иванович.

— Это неважно, что общий, — замахал руками Тычка. — Не перебивай!.. Значит, я скажу так: «Это мой горшочек!» А ты встанешь и скажешь: «Нет, это мой горшочек!» А я скажу: «Нет, это мой горшочек!» Ну и так далее… Вот у нас и возникнет сперва спор, потом ссора, а там уже само собой и до драки дело дойдёт…

— Вот как? — не поверил Котофей Иванович. — Ну, давай попробуем…

— Я начинаю, — сказал Тычка. — Внимание!..

Тычка поставил посреди комнаты горшок, встал напротив него, насупил брови и с самым важным видом, указав пальцем на горшок, громко сказал:

— Этот ценный горшок, да будет вам известно, уважаемый Котофей Иванович, принадлежит лично мне!

Встал с места и Котофей Иванович. Поглядел на горшочек, потом на насупленного Тычку и тоже постарался придать своей добродушной физиономии суровый вид.

— Нет, Тычка, этот горшочек принадлежит мне! — сказал он.

— А я говорю, Котофей Иванович, что этот горшочек мой!

— Нет, Тычка, это мой горшочек, — мягко возразил Котофей Иванович.

— Нет, Котофей Иванович, это лично мой горшочек! — крикнул Тычка и топнул тонкой своей ножкой в пол.

Котофей Иванович поглядел на взъерошенного маленького Тычку и сказал:

— Хорошо, Тычка. Раз он твой, то возьми его…

Так между ними и не получилось никакой драки.

ГОЛОС

Уж как Котофей Иванович с Тычкой природу любят! А грибы собирать самое лучшее для них удовольствие. Чуть минутка свободная — наперегонки в лес бегут с лукошками. Благо, на самой окраине живут, до опушки леса рукой подать. Да вот несчастье какое…

В прошлом году ничего такого и в помине не было, а вот в нынешнем-то всё и началось!.. Страшно стало в лес ходить, честное слово. Если они, положим, с вечера надумали за грибами-ягодами сбегать спозаранку в Еловый лог, то почти и не спят в ту ночь. Всякое, знаете, в голову лезет. Но делать нечего, нужда. Кое-как перемаются до утра, вздохнут да и пошли. Лес-то вот он, недалеко, а поди сунься в него. Только с дорожки свернут, ветки руками раздвинут, а он уже тут как тут.

— Стой-нейди! Кто таков? Как звать? Почему без погон?! Ма-алчать!

Оглядываются, озираются, кто это, мол, кричит таким собачьим голосом? Никого. Голос один:

— Ста-аять! Не озираться! Кому говорят! Иначе раз-два, и — в жабу превращу!

Вот тебе и весь разговор.

— У меня, — грозит, — разговор короткий. Слово моё — штык!

Стоят Котофей Иванович с Тычкой, из-за сосны выглядывают, друг за дружку прячутся.

А вот Жаба-то возьми и обидься. Молча ушла под свою корягу, насупилась, надула щеки: «Вот ква-аак. В жабу… Ква-аак будто жаба… Э-э, да что там…»

А потом долго в озерцо лесное гляделась, и слева, и справа все обсмотрела. Успокоилась, наконец. «Все в норме, — думает. — И рот, как положено, до ушей, хоть завязочки пришей… И лоб вскользь, и глаза навыкате. Красиво и гармонично».

А в лесу-то хорошо, тихо. Комарики летают, козявка какая-то попискивает, муравей пробежал.

А Жаба опять в озерцо посмотрелась. «Да, — думает, — очень красивое я существо. Не то что Ворона носатая… Не то что Тычка какой-нибудь, урод кучерявый. Все познаётся в сравнении. На Котофея Ивановича вообще глянуть тошно — шерстяной весь. Тьфу!..»

А этот-то, грозный наш, с неприятным голосом, он, честно сказать, и не умел никого ни во что превращать. Бахвалился только. Конечно, бывало и так, что крикнет внезапно сзади — Котофей Иванович и Тычка от одной только неожиданности сами собой превращались как бы в жаб. Ненадолго, разумеется, минуты на две, но все равно неприятно. Мокро всё-таки. Вот он и привык грозиться. Уж на что Ворона образованная птица, а и та склевать его обещала.

— Ты, — кричит, — помолчал бы, наконец! Надоело уже… Я тебя когда-нибудь выслежу, кто ты таков… Забодай тебя комар!

Тут он затихнет, голоса не подаёт. Боится. Силы-то нет у него никакой. Но стоит только с дорожки сойти, нагнуться за подосиновиком, он опять тут как тут:

— Стоять! Кру-у-гом! Шагом марш из лесу! Чтоб духу вашего не было…

Так и уйдут Котофей Иванович и Тычка с пустым лукошком, долго ещё оглядываются на этот куст, откуда он всё покрикивает.

Кто таков, откуда он взялся? Зачем пугает? Зачем мешает грибы собирать? Надоел всем до смерти.

С самой весны всё это длилось, весь этот кошмар и ужас, пока сам собою не закончился. Осенью забодал-таки его комар в самом деле. Ворона-то накаркала… Птица умная, вещая.

И как-то даже жалко его стало. То злились на него Котофей Иванович и Тычка, проклинали на чем свет стоит, а тут жалко, честное слово…

Был-был и — нету.

Скучно стало в лесу, пусто.

Листья посыпались, дожди полились, ветер завыл-засвистел.

Ох, жалость-то какая…

Из архива: декабрь 2003 г.