Артур Кудашев. Заметки о творчестве Ефрема Экзистепанова

Доцент ей не нравился – хотя и не старый, но тучный, неряшливый, с запущенными зубами и волосами. Кажется, приятного впечатления он ни на кого не производил.

Возможно, он к этому и не стремился. Она подумала так, когда однажды, во второй половине семестра, доцент попросил её заглянуть к нему в кабинет.

Разговор он начал с того, что спросил, а не было ли у неё в детстве прозвища «Лейка».

– Почему вы так решили? – удивилась она.

– Ну, – он неопределённо покачал головой, – я просто подумал, что если человека зовут Лея, то вполне вероятно, что его могут дразнить «Лейкой» или как-то близко к этому.

Она отметила про себя слова «человека» и «его».

«Это он меня имеет в виду», – поняла она.

Подтверждая её домысел, доцент изобразил губами улыбку.

– Ну ладно, – сказал он потом. – Я, собственно говоря, пригласил вас вот зачем. Пора определять темы курсовых работ. Вы уже об этом думали?

Она пожала плечами.

– Без разницы. Пушкин, Гоголь или Салтыков-Щедрин. Пока не решила.

– Здорово! – отозвался он. – Здорово!

Наступила пауза.

– Вы хотите об этом поговорить? – вспомнила она фразу из какого-то американского кинофильма.

– Ну, – протянул он. – Если у вас уже есть какие-то задумки, то, наверное, я даже не знаю… Хотя, с другой стороны…

«Вот урод!» – подумала она.

– Собственно, да. Да-да. Я хотел предложить вам одну тему, – он вытягивал из себя слова, как из супа лапшу. Лапша падала с ложки обратно в бульон, и приходилось идти на повторный заход. – И если она вас заинтересует, то… Я хотел сказать, вполне возможно, мы могли бы к сессии выйти на приемлемый для нас всех результат. Хотя если вы уже…

– Автомат? – вырвалось у неё.

Доцент резко покраснел, словно бы она угадала что-то очень и очень неприличное.

– Ну да, – он кивнул. – Автомат. Согласны?

– А что за тема? – спросила она.

В секунду всё его смущение вдруг исчезло. Лицо его стало сначала очень спокойным, а потом в глазах зажглись огоньки, которых она раньше никогда не замечала.

– Давайте назовём это «Заметками о творчестве Ефрема Экзистепанова», – проговорил доцент.

– Стойте, я запишу, – она полезла в сумочку за блокнотом.

– Не надо, – он остановил её движение. – Я уже всё приготовил.

Он пододвинул к ней листочек, на котором было несколько строк текста.

Она взяла лист, чтобы тут же его прочесть. Но он опять её остановил.

– Потом, – сказал он. – Хочу подчеркнуть, что тема эта очень непростая. Вы знаете, кто такой Ефрем Экзистепанов?

Она покачала головой.

– Песню «Белый бар» слыхали?

Она снова покачала головой.

– Ну да, – он словно бы спохватился. – Вам тогда было совсем мало лет.

– Постойте, – воскликнула она. – Это не там, где припев такой: «Белый бар, белый бар, ла-ла-ла»?

Доцент кивнул.

– Но это же кто-то другой поёт. Из современных.

– Ремикс, – отозвался он. – Взяли и украли. А про Экзистепанова все забыли. А мы с вашей помощью постараемся вспомнить. Ну что, согласны?

– Хорошо, – сказала она.

– Тогда начинайте работать, – подвёл итог доцент. – Через пару дней покажете мне свои намётки. А там мы всё решим.

Выйдя из его кабинета, она села на ближайший подоконник и прочитала записи на листочке. Вот что там было написано: «Ефрем Экзистепанов. Поэт-концептуалист. Дата рождения неизвестна, предположительно – 70-е гг. XX в. Источник информации о жизни и творчестве: Интер-нет».

Так и было написано: «Интер-нет».

В тот день она располагала временем и потому сразу же отправилась в ближайшее интернет-кафе.

Гугл выдал ей одну единственную ссылку на сайт www.existepanoff.ru, но при попытках его загрузить появлялось объявление о том, что срок регистрации домена истёк. После гугления она подвергла ключевые слова «Ефрем» и «Экзистепанов» последовательно яндексации, рамблеражу и яхуированию, но всё без толку. Поэт-концептуалист с такими именем и фамилией не был известен этим поисковым системам.

«Может, я не там ищу, – подумала она. – Может, действительно, кроме Интернета есть ещё и какой-то Интер-нет?»

Переведя дух, она вернулась вниманием к Сети. Она перешла на латинский регистр и набрала буквенную комбинацию «Existepanoff». На этот раз гугл под её пальцами приятно завибрировал и выдал целую батарею ссылок. Всего их было с дюжину.

Пара первых ссылок вела на какой-то загадочный КАЛ. Копаться в нём ей совсем не хотелось, но что было делать? По клику выяснилось, что КАЛ расшифровывается как Клуб Анонимных Литераторов. Непосредственно про Экзистепанова в КАЛе не нашлось ни словечка. Было совсем непонятно – как они связаны и связаны ли вообще.

Восемь следующих ссылок вели к стихотворениям, размещенным на восьми различных форумах, девятая привела к некому аудиофайлу, а ещё одна – на сайт газеты «Арский Паровоз». Именно – на страницу из архива издания за 1997 год. Текст на странице был посвящён отмечавшемуся тогда столетию газеты, и в нём перечислялись все когда-либо работавшие в ней сотрудники. Ephrem Existepanoff занимал в этом списке самую последнюю строчку, вслед за каким-то Яковом Я. Яркиным.

Она вспомнила, что в «Паровозе» трудился один из её приятелей с журфака, и набрала его номер по мобильнику.

– Салют! – отозвался он. – Чё, как?

– Супер! – сказала она. – Слушай, у меня к тебе дело. Можешь помочь?

– Ну, – был его ответ.

Она рассказала ему о своём задании и попросила разузнать всё что возможно о работавшем когда-то в его газете поэте-концептуалисте. Он (со вздохом) пообещал помочь, и они разъединились.

Тогда она вернулась к монитору и стала скачивать стихи и аудиофайл.

Все стихи через пару минут оказались на её флешке, а вот аудиофайл оказался довольно тяжёлым. Теперь приходилось ждать.

«Блин, банан, – подумала она. – Надо было сразу это делать».

Стихи она вообще не любила. За исключением, наверное, самых хрестоматийных. Типа «Мороз и солнце, день чудесный…». Или ей так казалось, что она их любила. Но стихи Экзистепанова её поразили.

Во-первых, все они были написаны латиницей. Хотя и по-русски. Во-вторых, все они были небольшими по размеру, и это им, как ей показалось, очень шло. Размер и смысл в них сочетались идеально. В-третьих, стихи были как будто бы подвешены, словно бы их не досказали, а бросили на полуслове, но в этом бросании и содержалась их законченность, завершённость. В-четвёртых, они её как-то странно задевали. В них не было ничего особенно потрясающего по красоте, метафорам или по психологической глубине. Стихи были очень просты, хотя и не примитивны. И по тематике они были для неё скорее чужыми, так сказать, чисто мужскими по содержанию. Но чувство, которое они вызывали, было близко к удивлению. К удивлению узнавания чего-то, вернее, кого-то давно и достаточно хорошо, как думалось, знакомого. Узнаванию его ещё и с этой, неизвестной ранее, стороны. Как если бы в поезде случайный попутчик, молчавший всю дорогу, перед своим уходом вдруг выдал бы совершенно суперский анекдот.

Аудиофайл она прослушала уже вечером, у себя в общаге, на своём нетбуке. Это было интервью Экзистепанова для какой-то радиостанции. Говорил он почему-то шёпотом, хотя вся его речь была ясна и понятна. Интервью длилось около двадцати минут, а его расшифровка заняла почти три страницы 12-м кеглем с полуторным интервалом в обычном уордовском формате.

В речи Экзистепанова она разобрала всего несколько главных положений:

а) Он не считает себя поэтом, или шире говоря – художником. Потому что сегодня ты называешь себя поэтом, а завтра, если вдруг по какой-то причине (а их огромное количество, и все уважительные) перестаёшь писать, – кто ты? Никто.

б) Стихотворение и рассказ – это вежливость автора, а роман или поэма – это его хамство.

в) Никакой работы над текстом быть не должно. Удачный текст возникает в результате совпадения многих обстоятельств, но владение ремеслом сочинителя входит в этот перечень лишь по касательной.

г) Писать надо латиницей. Так свежее и тоньше. Ибо кириллица рано или поздно падёт жертвой беспощадной глобализации.

д) В тексте должны быть крючки и обрывы, как если бы ты смотришь кино и дремлешь, и вдруг в фильме что-то проскакивает, «ну-ка, ну-ка, что это было?» – вопрошаешь ты и словно бы просыпаешься, но понять, что это было, уже невозможно. И это правильно, ибо в этом и есть искусство.

е) Однажды в жизни пишущего наступит момент, когда стихи и тексты закончатся. Это нормально. Это физиология. И когда это лично с ним произойдёт, Экзистепанов обязуется взять себе другое имя и начать жить другой жизнью. Может быть, в той жизни всё у него сложится по-другому: без писания стихов, прозы и тому подобного.

ж) Сочинительство – болезнь рецидивирующая. Возможно, когда-нибудь и эта, «новая» жизнь закончится, и ему снова захочется писать.

Она уже намеревалась лечь спать. Но решила на прощание посмотреть, нет ли нового «мыла».

«Мыло» было, от её приятеля из «Паровоза». И гласило оно вот что.

«Привет, Лея! Из тех, кто работал в 1997 г. и работает сейчас, твоего Е-степанова никто не знает. Но вроде как в отделе писем был такой чел. И вроде как он старые статьи оцифровывал. Сканировал с архивных подшивок, а потом на диски писал. Вот и вся работа. Я эти диски видел. Триста штук с лишним, за все годы. И все помечены синим маркером по номерам. Его рукой, наверно. Если он поэт, то можешь курсач написать про роль синего маркера в современном стихосложении. Пока!»

Засыпая, она подумала о том, в какое странное, оказывается, время мы все живём. Время, когда неясно, как составлять биографии писателей и поэтов. Когда больше нет рукописей, автографов, писем. Когда всё обезличено – файлы, носители, устройства. Как же тогда запечатлеть живые следы пребывания автора на этом свете? По бэк-апам от текстов, стёртых в корзины компьютеров древности?

Утром она быстро переписала всю уже добытую информацию на отдельный листок и тут же отправилась к доценту.

Он был у себя. Забрав листок, он тут же принялся его изучать.

– Ну что же, – одолев текст, доцент заулыбался, – по-моему, неплохо. Неплохо, очень неплохо.

– А почему вы поручили это мне? – почему-то спросила она.

Он отвёл взгляд в сторону.

– Ну, не знаю, – был его ответ. – Вы показались мне… м-м-м… Толковой, вот.

– И всё?

– Это странно, да?

– Что именно?

Он пожал плечами.

– Ну… То, что я не умею работать на компьютере?

– А вы не умеете?

Он посмотрел ей прямо в глаза и покачал головой.

– Абсолютно. Просто ни бум-бум.

Она кивнула и посмотрела на его рабочий стол. На нём лежала всякая канцелярская всячина. И среди неё – три или четыре маркера. Все – синего цвета.

Она вдруг подумала… Нет, этого не могло быть…

– Так это вы? – сказала она и осеклась. Надо было перевести дыхание. – Как же вы?.. Ну, я имела в виду… Не умея на компьютере работать… Диски записывали?

Доцент вздрогнул и застыл.

– Мне помогали, – сказал он после с большим трудом. – Я диктовал только. И надписывал диски.

Они замолчали.

– Ясно, – сказала она, но это было неправдой, ни хрена ей было не ясно.

Закрыв за ней дверь, он снял пиджак и повесил его на крючок, что был прибит с внутренней стороны двери. Потом пошёл в сторону письменного стола. Пошёл так, как тёмной ночью шёл бы навстречу хулиганам, попросившим у него курить, – пошатываясь, дрожа и понимая, чем кончится дело.

Сев за стол, он положил перед собой чистый лист бумаги. Абсолютно белый. И потому ещё более напоминавший ему чёрную дыру. Тёмный колодец. Без дна. Бездну. О бездне. Бе-е-е-е…

Ему стало страшно. Страшно своего страха. И того, что этот страх всё равно ничего не изменит. В голове ничего не блеснёт, не свистнет, не дёрнется, а рука не отяжелеет силой, которая лишает телá их веса и позволяет взмывать над землёй метра на три, на четыре. Ровно на столько, чтобы это всем стало видно. Стало видно, кто здесь может заставить предметы летать и умеет летать сам, а кто – …

И, скорее от того, чтобы этот ужас и страх поскорее унять, чем от чего-то другого, он стал быстро что-то на нём, на листочке, писать.

Сверху написал: «Ефрем Экзистепанов».

Потом зачеркнул и написал чуть ниже: «Экзистепан Ефремов».

Потом опять зачеркнул. Спустился ещё ниже и написал крупными буквами: «Роман. Часть первая».

Потом подумал, зачеркнул и написал ещё раз: «Часть первая. Лейка».

Дальше писать стало легче и быстрее. Но почерк было уже не разобрать.

Из архива: декабрь 2011 г.