№1.2026. Рашит Султангареев. Мой отец

От переводчика

15 декабря 2025 года исполняется 90 лет со дня рождения моего отца, башкирского писателя Рашита Султангареева. Одной из главных тем его прозы была родная деревня Таймасово, душа простого деревенского жителя. В конце своей жизни папа начал писать воспоминания. «Наверное, старею, хочется писать о прошлом», – говорил он. И написал большое эссе, в котором отразил большой пласт истории семьи, деревни и страны. В 2002 году я попыталась перевести первую главу его эссе «Деревня моя – судьба моя» – об отце, Гимране Амирьяновиче Султангарееве. Именно для того, чтобы с историей семьи могли ознакомиться мои дети. Возможно, она будет интересна и полезна всем читателям.

Гульнара Назмутдинова

Отца помню совсем чуть-чуть. Когда он умер, мне было шесть лет, поэтому его облик, характер представляю лишь по словам матери, родственников и людей, знавших его.

Отец – высокий, осанистый, черноусый мужчина – это я хорошо представляю, перед глазами, как он, неторопливо вышагивая, входит в дом. Вообще, говорят, он был человеком немногословным, строгим и категоричным. В то же время это был человек аккуратный, любивший доводить любое дело до конца. Этого же требовал и от детей. Одновременно обладал чувством юмора, в застольях, забавляя гостей, был в центре внимания. А я своим видом (наружностью), неряшливостью, неосмотрительностью, похоже, пошел в мать.

Несмотря на то что отец умер в 44 года, он был человеком, познавшим и горе, и радость, повидавшим многое, достаточно образованным для своего времени. Разумеется, мытарства наложили свой отпечаток на его нрав, но, по-моему, характер закладывается с рождения. Изменить человека воспитанием и нуждой очень тяжело. К какому-либо порядку приучить можно, но суть его останется прежней. Не зря говорят, что в шестидесятилетнем – шестилетний, а мать говорила: старую натуру не бросишь, новую не приобретешь. Это я знаю и по себе.

Отец появился на свет в 1897 году в деревне Таймасово старшим сыном Эмирйэна-олатая. По-своему он был достаточно способным ребенком. Учился в медресе, позже мне приходилось слышать от старших: «Гимран дошел ведь до нэху. Нэху выучить тяжело, некоторые так и бросают, не изучив до конца, а есть такие, кто и умом трогается». Что такое «нэху», я узнал потом, оказалось, что это синтаксис арабского языка. Видно, действительно было нелегко, язык непонятен, к тому же необходимо учить грамматику, синтаксис. Мы синтаксис русского-то языка не можем до конца выучить.

У олатая было четверо детей – три сына, одна дочь. Раньше в обиходе была пословица «богат не тот, у кого много скота, а тот – у кого много сыновей». Действительно, это было так. Олатай жил в достатке, по словам матери, у них было немало лошадей, коров, а длинный плетеный сарай, каменный амбар достояли до нашего детства.

Говоря о среднем достатке, на память приходит следующее: в 40–50-е годы в своих биографиях или анкетах многие часто писали: «родился в семье бедного крестьянина». Быть из семьи бедняка – это авторитетно, надежно, давало жить без боязни, а было желание – расти дальше. Всякий везде писал «из семьи крестьянина-бедняка». Удивляюсь, неужели все были такими? Потом пришел и мой черед. К слову, приходилось писать при вступлении в комсомол биографию, заполнять анкету. Я тоже хотел написать «из крестьян-бедняков», но остановился. Какие могут быть в 1935-м бедные крестьяне, написал «из семьи колхозника». По-своему проявил политическую бдительность, иначе можно было попасть в беду, назвав колхозника «бедным крестьянином».

Когда появились на свет мы, все старшие дети олатая, отделившись, уже жили своими домами, только младший Абдрахман, 1921 года рождения, еще неженатый, оставался в отцовском доме. Он хотя и был деревенским парнем, но был мастером по железу, я долго пользовался его молотком, клещами. У него было все вплоть до тисков.

На службу в армию отца забрали незадолго до окончания Первой мировой войны в 1914 году. До фронта он, видимо, не добрался, служил в тыловых частях. О тех днях отец моей матери рассказывал так: «В одно время нас выводят и велят кричать “Ура!!”. Выводят и велят кричать “Ура!!”. Велят петь “Свобода, земля, воля”». Потихоньку разнеслась весть: царя свергли. Командиры стали помягче». Это была Февральская революция. Башкирский паренек из глухой деревни всего лишь с образованием медресе не все, видно, и понимал. После этих событий его отправляют домой. Но это было лишь началом, не мог он не чувствовать, какие еще беды ждут его впереди.

После возвращения со службы в армии отец с матерью поженились. Разумеется, их сосватали, не показав друг другу. Мать совсем из другой деревни – из Кинзи, деревни, которую основал Кинзя Арсланов. Их женитьба приходится на лихое время, не долго прожили они вместе, как началась Гражданская война. Отца, мобилизовав, уводят белые – думаю, это были колчаковцы. А младший брат Минигали чуть не попадает к красным. В те времена, рассказывали, такое часто случалось, отец воевал против сына, брат против брата. Время военное, эпоха сильных, приходят и объявляют мобилизацию, если противишься, расстреливают.

В то же время думаю, а не попал ли отец к белоказакам атамана Дутова? Так как, судя по рассказам матери, отец служил в конных частях, бежал по казахским степям. «Не было ни малейшей возможности для отдыха, только встанешь на привал, как тут же настигают красные, и снова на коней – бежать дальше. Измучались, завшивели, как предоставляется удобный случай, так сразу жжем костры и с одежды стряхиваем вшей в огонь, горят с треском. К тому же дикие казахи замучили. Прискачут к нашей стоянке на своих конях и срывают с солдат то шинели, то шапки», – рассказывал он. «Потому твой отец и недолюбливал казахов», – вспоминала мать. Хотя так и было, но потом, видно, забылось, в то время в наш дом часто заезжали казахи, а казах по имени Жомагали стал чуть не родным, после смерти отца приезжал помогать нам, помню дочь его Акынже, в те времена в наших краях обитало много казахов, сбежавших от своих колхозов. В колхозе коня держать нельзя, а казах без лошади – не человек. Казахи приходили к отцу: «Гомран, помоги с языком». Просили помочь, потому что сами по-русски не знали. А отец со службы вернулся, научившись говорить и писать по-русски. Так, скрываясь от красных, они добрались до самого Китая. Я потом рассуждал, почему он не остался в своих родных краях? Не было, видимо, возможности. С одной стороны, он верный военной присяге башкирский солдат, а с другой – не верил красным – враги.

Короче, они уходят в Китай и становятся военнопленными. Отец заболевает тифом, как рассказывала мать, отлеживается на полу у китайской «марьи». (В наших краях всех женщин не мусульманок называли «марья»). Отец рассказывал, что за ночь выпивал целый таз воды, мутной от песка, который ему ставила китайская «марья». Там же отморозил пятку, и та же «марья» лечила его свиным салом. Кто знает, может, это была и не китайская «марья», а уйгурская женщина, мусульманка. Что там ни говори, эта доброй души женщина вылечивает моего отца, он остается жив, выздоравливает.

Разумеется, пленных солдат заставляли работать, но родные места тянули к себе, были и бежавшие, их китайцы возвращали и били плетьми, били на счет: раз-два-три... Мать даже говорила нам, как считать по-китайски, настолько запомнились ей рассказы отца.

Отец бежать не пытался, потом, когда времена успокоились, Советская власть окрепла, наше и китайское государства, заключив соглашение, вернули военнопленных домой. Советское государство зла на насильно мобилизованных солдат не держало, напротив, мой отец, призвавшись в ряды Красной армии, воевал против басмачей в районе Коканда. Одним словом, этот несчастный башкирский паренек из глухой деревне, навидавшись всякого, возвращается в родную деревню только в 1922 году. Представьте только, башкирский паренек, окончив всего лишь медресе, дойдя до Китая, пережив плен, держит путь в свои родные края. Где пешком, где на поезде, где на лошади, полуголодный, ночуя где попало. Впрочем, в то время народ умел сострадать, и солдату, наверное, протягивали руку помощи. Когда вернулся, полдеревни исчезло, вымерло в голод двадцать первого года. Кому что суждено…

Отец, навидавшись многого, научился не только говорить, читать и писать по-русски, но и вести дела с людьми, не потерялся он и в новой жизни. Как вернулся, сразу забрал мать к себе от ее родителей. В Таймасово все вначале живут одной семьей в одной избе – доме отца. Моя мама не очень любила вспоминать тот период. Только представьте: одних мужчин семеро, еще неродная свекровь – чтобы всех накормить, надо весь день крутиться. А сколько скотины! Вставать на заре, чтобы подоить коров, смотреть за детьми, стирать белье. Вдобавок свекровь… Невесток она держала строго.

Родители отделяются лишь в 1927 году, построив свой дом из тонких бревен, на низком фундаменте, крытый соломой. Наш считался в деревне еще одним из самых неплохих, хотя и маловат, но из шести углов – передняя, турьяк (почетная). Эта почетная комната была двадцать квадратных метров, в обеих комнатах по печи. В передней комнате был голбец для содержания зимой ягнят и телят. Весной, пока не потеплеют дни, они живут с нами, а мы с ними. Конечно, с ягнятами жить весело. Я одного всегда брал спать с собой, он даже приучился спать, положив свою голову на мою подушку, только я начинал готовиться ко сну, как ягненок тут же запрыгивал на постель и занимал свое место. Может, оттого, что спал в постели, этот козленок по сравнению с другими оказался слабоват. Каждая живность должна жить в подобающих для нее условиях.

Мало этого, в эту маленькую избу заходила корова. Она заходит повидать и покормить теленка. Наша корова была очень большой, и как только входила и выходила через маленькую дверь? Помнится только, что переломала половые доски. Все равно время, когда рожали козы, телилась корова, было самым веселым, запоминающимся. Чего только стоят блины, замешанные на молозиве! Ведь их начинаешь ждать с момента, когда начинает наливаться коровье вымя. Короче говоря, на заложенном отцом фундаменте у всех у нас прошло самое замечательное время. Горечь утрат тоже пережиты были здесь.

С заложенным отцом фундаментом дома связан удивительный факт. В 80-х годах этот дом разобрали до основания. Разобрали проживающая в деревне старшая сестра, племянница, зять. Когда выложенные отцовскими руками камни выворачивали бульдозером, наткнулись на неожиданную находку – под фундаментом лежала вложенная в ножны штык-шпага. Удивительно. Зять попытался поточить шпагу, она заблестела – не сгнила, сталь была хорошая, крепкая. Что-то написано латинскими буквами. Чтобы прочитать, несут к учителю английского языка, оказывается, это не по-английски, а по-французски. И то написано на старофранцузском языке, чья-то фамилия, имя, судя по дате, выковано в XVI веке.

Откуда, как попало оружие в нашу деревню, почему оказалось погребенным под фундаментом, умом не постигнуть. Пришли к такому выводу: в Отечественной войне 1812 года против французов из нашей деревне участвовало достаточно много мужчин, у многих известны имена и фамилии. Были и из Султангареевых. Не привез ли из Парижа один из них? Возможно, эту шпагу передавали из поколения в поколение.

Советская власть к хранению оружия относилась строго. Поэтому отец и решил его захоронить. Здесь не пропадет, когда-нибудь да и обнаружится. Кроме этого, был обычай закладывать под фундамент монеты или другие ценные вещи.

Родители вплоть до появления колхозов, совхозов жили отдельным крестьянским хозяйством. Своя лошадь, своя земля, свой покос, пашня. Но это продолжается недолго, новая жизнь крепко напирает. Через пару лет в Таймасово начинают организовывать МТС – означает машинно-тракторная станция, их в конце 20-х – начале 30-х создавали для оказания помощи отсталым крестьянским хозяйствам, говоря языком того времени, они организовывались для индустриализации села, и что бы ни говорили сегодня, они сделали очень большое дело для поднятия хозяйства деревень, которые до этого обходились сохой. Отца как знавшего письменную грамоту взяли на работу в МТС, он получал горючее, вел его учет, выдачу.

В 30-е годы от нас всего в четырех верстах в пустынной степи начинают организовывать Морапталовский совхоз. Что до земли, это были земли села Таймасово, их отделяют и создают совхоз.

Образование совхоза для близлежащих деревень оборачивается бедой. Деревни оказываются в положении резерваций – туда пойди, сюда пойди, и полверсты не сможешь пройти, это совхозные земли, нельзя ни сена накосить, ни дров нарубить, где там заняться земледелием, даже за ягодой, вишней ходим с опаской. Если появится русский, боимся, это их земля. Потому и рассказам стариков о том, что раньше земля Таймасово была большой, доходила до Мелеуза, лес Урай был нашим, не верили. Только в середине 50-х годов после образования совхоза «Таймасовский» многие земли вернулись к нам. Народ особенно радовался возвращению полей Кэрэшкэ, своего леса.

К слову сказать. Остановимся на названии: почему «Морапталовский». В нашем районе есть и деревня Морапталово, но она в шестидесяти верстах южнее нового хозяйства, на границе с Оренбургской областью. Почему и этому хозяйству дали название «Морапталовский», многие не знают, удивляются. Из-за этого возникала разная путаница. А дело было так.

Когда началось создание нового хозяйства, из Москвы, других краев посылают технику, разные строительные материалы и прочие вещи. Отправляют на станцию Оренбург. А ближайшая от Оренбурга деревня, относящаяся к Куюргазинскому району, – Морапталово. Груз адресуется этой деревне. Сначала разгружают в Морапталово, а затем отправляют в тот самый новый совхоз. Так этот совхоз и становится «Морапталовским». Центральной усадьбе дается название «Свобода», по-простонародному «Ыслабудный».

Отца в тот самый новый совхоз принимают. В те времена башкира, умеющего читать и писать по-русски, днем с огнем не сыщешь. Он до своей кончины там работал. Видно, и он колхоз недолюбливал.

Я отца мало знаю, больше по рассказам матери, родственников, людей. Что бы то ни было, по отношению к отцу только чувства почитания, уважения и, конечно, страха, сохранились. И до сих пор так.

В те времена роль отца в семьях совсем другой была, если в доме и не бог, то в положении царя. Отец сказал – закон для всех. Когда он дома, нет ни баловства, ни беспорядка, ни ссор между собой, только в глаза ему смотришь. Когда к нему кто приходит, то тут же смываешься из дома. Конечно, если приходит чужой, дети рядом крутятся, новости послушать хочется, баловаться начинают. Отец этого не любил. «Стоит ему только разок взглянуть, детей тут же как ни бывало», – рассказывала моя мать. Все это пришедшим из древних времен порядком, патриархальным укладом было устроено.

Отец для мальчиков очень большой авторитет. Он из тех, кого нельзя победить, если он борется, то никто его не повалит, если бежит, то никто не перегонит. Если отца победят, то это означает, что мир перевернулся. Вот мы, бросая вверх палку, камень, играем, «до роста отца докинуть» бросаем. У кого выше всех, тот «до роста отца добросил». Измеряя глубину реки, рассуждаем: «А наших отцов с головой покроет?» Уж если отцов покроет, то глубина как в морской пучине.

Почитание, уважение к отцу подсознательно происходит, это в кровь впиталось. Где там перечить, даже подумать плохо нельзя, это же отец! Пока отец не пришел, никто за стол не садится. Самый большой кусок – отцу. Так и должно быть.

Об отношениях отца и матери я выше рассказывал вроде. Они жили в согласии, но никаких супружеских вольностей не допускали. Друг друга по имени не звали, обращались: «ты», «атахы» (отец), «эсэхэ» (мать). Мать в отсутствии мужа называла его «сам», «аталары» (их отец). Обращаться по имени считалось неприличным.

Так одну историю в виде шутки рассказывают. Муж по лесу ходит, по дрова пошел. Как понадобился, жена его искать отправилась. Ищет. «Ты! Ты!» – на весь лес кричит. Ведь по имени нельзя звать. Так, даже после смерти отца мать, вспоминая его, никогда не называла Гимраном.

Каждая семья со своей внутренней и внешней политикой, экономическим, финансовым и бытовым состоянием, с дипломатическими отношениями – это одно маленькое государство. Дом, ограда – это его владения. Вот у этого хозяйства, этого мира кто-то и должен быть хозяином, управлять им. Это – мужчина, отец. Разумеется, советуются с женой, решения вместе принимают, но главное слово за мужчиной.

Известно, и среди женщин сильные личности бывают, такие миром правят. Но в деревне над такими смеются, не только над мужем, но и над женой. Поэтому женщина свое главенство скрывает, всегда говорит «сам решил».

Так раньше было, послереволюционная политика, так называемое равенство изменило идущие с древности обычаи и порядки. Даже видный писатель Николай Шундик в одном из выступлений высказался шутя о том, что советские женщины понимают данные им права неправильно.

Здесь, конечно, о том, чтобы сохранить у мужчины давние, патриархальные права, речь не идет. Действительно, в доме кто-то хозяином должен быть, должен быть глава. Если женщина сильная личность, бразды правления к ней переходят. Но если в семье по поводу власти, «царствования» раздор возникает, то это к хорошему не приводит. К сожалению, эта проблема очень старая. А объявленное Советами равноправие ее углубило, усилило, мир перевернуло. Поэтому сейчас в стране количество заключенных браков и разводов равно друг другу. Как еще дальше будет! А я с тезисом о том, что сила Отечества в силе семьи, очень согласен. Годы Великой Отечественной войны это ясно показали.

Очень часто я о том сожалею, что не смог воспитать своих детей, как мои отец и мать, дать им то же душевное тепло, что получил от родителей. Возможно, так думаю не только я. Вот и мы, родители, и наши родители были в таком же положении. А какая большая разница! Может быть, в этом нашей вины и нет, мы ведь на стыке двух эпох формировались. Старое только понюхать успели, а в новое войти не смогли. Это, конечно, на воспитываемом нами поколении отразилось. Что поделать, одного и того же ребенка воспитать дважды нельзя, поэтому все в человека в детстве надо постараться вложить. В это я только позже уверовал. А то пока сам ребенок, в эти слова ведь не веришь.

Отец оттого, что прошел огонь и воду, человеком был бережливым, собранным, предвидящим все далеко наперед. После своей смерти нам на несколько лет одежды, на пару лет зерна, добра оставил. Видно, предвидел, куда катится мир, что ждет впереди. В военную пору, по крайней мере, первые пару лет мы особого голода и холода не испытывали. Позже начались-таки трудности, но мы до положения, чтобы от голода пухнуть, не дошли. Одежда более-менее справная, у матери есть швейная машинка, какую-никакую одежду шила сама.

Удивительно то, что мы отсутствие отца особо не ощущали, не горевали, только от слов матери начинали скучать, тосковать. Впрочем, в то время у нас ни у кого отцов и не было. Мир, казалось, должен быть так устроен. Наоборот, мальчики, у которых были отцы, для нас чуждыми, лишенными какой-то свободы, живущими за забором казались. Это все оттого, что рядом мать была, конечно. Если бы матери не было, мы совсем другими, жалкими жили, сегодняшнего успеха не достигли бы.

Отец, видно, матери все время говорил так: «Жизнь все время ровной не будет, или тебя, или меня погубят, закрутит это время. Если я умру, тебе тяжело, ты умрешь, детям тяжело будет. Ты должна остаться». Таким образом, он свое благословение, прощальные слова заранее сказал. Завещание такое: «Детей выучи». Мать его завещание полностью выполнила, какие бы трудности ни переносила, нам учебу не дала бросить, мы все, в деревне окончив среднюю школу, поступили в институт. Только мой старший брат Мигран в год смерти отца в десятый класс не пошел – в стране война, колхозу рабочие руки нужны.

Отец осенью 1941 года – в самый разгар жатвы – умер. Он за свою жизнь бороться пытался, в это лето в санаторий Юматово должен был поехать, кобылу держал, чтобы кумыс пить. Но война все перевернула. Подхваченная в Гражданскую войну болезнь легких усилилась и, видно, перешла в астму. Он, задыхаясь, умер.

В это время мы с матерью только одни дома были. Когда отец, задыхаясь, начал биться за жизнь, мать за меня, своего шестилетнего сына, схватилась: «Сынок, отец умирает ведь! Иди людей зови!» Я хоть и не осознал весь ужас этих слов, побежал на улицу: «Отец умирае-е-е-т!»

Стали подходить люди, одного старика позвали, начали читать отходную. Дом принял мрачный вид. Кого-то по телефону вызвать из совхоза «духтура» послали. Узнав об этом, отец как будто головой кивнул, как бы говоря, что не надо, наверное, понимал свое состояние. Но мать попросила сообщить. Наверное, и надежда была, а может, подумали, не скажешь – «духтур» обидится. Этот Барнаков, как говорили «духтур», т. е. фельдшер, был близким человеком для отца, бывало, захаживал к нам.

Когда Барнаков-русский пришел, отец говорить уже не мог. Все люди, затаив дыхание, свои взгляды устремили на этого солидного седого человека. Он – Хызыр Ильяс, вот сейчас таинственную с нарисованным красным крестом сумку откроет, какие-нибудь лекарства, целительные средства найдет, отцу даст, да тот и поднимется, потом ходить начнет, а потом и совсем выздоровеет. Смерть повидавшие старшие, может, и не верили уж так в это, а я с нетерпением жду, когда же этот дядя свою сумку откроет и что-нибудь из нее достанет. А он не спешит, сначала руки помыл, белый халат надел, затем руку отца подержал, что-то надев на уши, приставил к его сердцу. А отец не оживает, все так же лежит. Этот не торопится: «Гимран, Гимран», – обращается. Отец ему не отвечает. Наконец, вытащив большую иглу, что-то там проделав, воткнул ее в голое тело отца.

Хотя отец и не мог говорить, душа и тело его еще были живы, когда в его тело вошла острая игла, он нехорошо посмотрел на друга «духтыра». Черные-пречерные глаза его очень мрачные – сердитые, полные горечи, взгляд пронзительный. Здесь и слов не надо, все в этом взгляде – все видит насквозь, все понимает.

Да, человек еще жив, в полном сознании и памяти и то, что умирает, понимает, сидящую рядом плачущую жену, детей видит, голос старика, читающего отходную, слышит и ожидающих его последнего вздоха односельчан узнает, но ничего сказать не может, одного из положенного живому существу – языка – лишен. Он ведь в своей жизни многое повидал, многих похоронил… Вот и его завтра понесут на кладбище и зароют в черную землю, затем Коран прочитают, раздадут милостыню, жена, родные, дети плакать будут. Сердце разрывается, да ничего уже не поделать. Эта перед смертью выраженная во взгляде и злость, и желчь, думаю от этого – мир остается таким же, ты умираешь!..

Человек с рождения о смерти знает, если и не думает о ней, то о существовании ее нет-нет да и вспомнит. Это заставляет его задумываться, настораживаться, отводит от многих дурных поступков. Самое важное – смерть всегда человека настороже и в страхе держит. Кажется, Тургенев говорил, что не сама смерть, а мысли о ней страшны. И Толстой тоже страшился смерти, дожив почти до ста лет, страшился. Причина его побега из Ясной Поляны – это попытка убежать от смерти. Когда умирал Бетховен, началась буря, сверкала молния, гремел гром. Онемевший, обессилевший, глухой композитор вдруг в это время поднимается, грозит кулаком в сверкающее небо и… падает замертво. Да, смерть для каждого живого одинакова – ужасная и последняя трагедия.

В сильную, молодую пору человек обычно жизнью, своим веком не дорожит, а точнее, не знает цены ни жизни, ни смерти, потому что думает, что будет жить вечно. Каждый пришедший в этот мир ощущает себя вечным – все умрут, а он останется. Так должно быть. Даже понимая неверность этой мысли, думает так, верит в это. Природа сама так устроила. И правильно сделала. Думая о смерти, разве можно жить, работать, творить? Правильно, мысли об этом многих отвели бы от дурного, злости, алчности, заставили задуматься, так ведь нет… Оставив одно, нельзя избавиться от другого.

Чем старше становится человек, тем больше растет его стремление к жизни, жизнь становится только дороже. Он за жизнь, как за соломинку, хватается. Это и понятно, чем мельче становится колодец, тем ценнее в нем вода, тем она слаще. Бог, перед смертью лишая человека языка, я думаю, правильно делает. Иначе он в эти ужасные мгновения может неведомо что наговорить людям, растревожить, испугать, обидеть, отвратить от жизни. Мать часто говорила, что у человека перед смертью глаз обостряется. Причина всего этого в вышесказанном, по-моему.

Отец умер рядом с близкими. Меня, наверное, в это время дома не оставили, в памяти только то, что, во что-то завернув, сверху положили нож. Конечно, я не осознал всю трагедию смерти, было только тяжело видеть опухшие от слез глаза матери и других людей. Мы два дня подряд спали и ели у соседа Тимербая-абзыя. Это даже своего рода интересным показалось – спать у людей всегда любопытно. Для меня все, даже смерть отца, естественным показалось.

Я, постарев, значительно постарев, стал скучать по отцу, не только когда сам стал отцом, а когда дети уже стали довольно большими. Не только по отцу, но и по матери, по погибшему на войне старшему брату. Признак ли это старости, признак ли раздумий, во всяком случае, вот сейчас хочется сидеть друг против друга, беседовать по-мужски, советоваться, рассказывать о своей жизни, работе, делиться своими заботами и мыслями, показать, что и сам стал отцом, порадовать его этим.

Похожая на это мечта и у моего отца была. Часто матери говорил: «Вот бы вернуться, не показываясь никому, и, сидя на этой горе, смотреть, как вы живете», – говаривал. У дитя рода человеческого самая большая мечта – вечная жизнь, поменьше – желание узнать, что потом, после тебя будет. «Смерть и для меня не страшна, только до конца видеть хочется», – эти слова великий писатель Короленко сказал.

Думаешь, мать не хотела, чтобы отец, вернувшись, наблюдал бы за нами. В возвращение души человека, его духа в то время верили и заставляли верить. Как-то залетает в дом красивая красноватая бабочка. Ее не то чтобы убить, ловить нельзя. Это душа отца, говорят, что она вернулась, в бабочку превратившись.

Хоть я и не очень его знал, но всю жизнь отцом гордился. Судя по словам матери, людей, представлял его очень хорошим человеком. Это, возможно, и в самом деле было так, может быть, это шло от уважения, любви, домашнего воспитания нас по отношению к отцу. Во всяком случае, прожив большую жизнь, уже постарев сам, слыша от людей уважительное: «А-а, ты Гимрана сын разве?» – ощущал себя, не зная кем. Это чувство было в каждом из нас. Старший брат Мигран, окончив в 1945 году в Казахстане Актюбинское военное училище, прислал фотографию в офицерской форме, а сзади написал: «Мама, я похож на отца, да?» Ему тоже хотелось походить на отца, в то время он был лишь двадцатилетним пареньком.

Что ни говори, выросший в глубинке простой башкир – наш отец – был для нас большим авторитетом, и сейчас, когда собираемся вместе, всегда вспоминаем о нем, тоскуя. Об одном сожалею: от этого любящего строгий порядок, аккуратного, категоричного человека я не смог получить мужского воспитания. А будущему мужчине мужское воспитание необходимо. Это я всю жизнь испытывал на своей шее.