№1.2026. Алексей Лисняк. В судьбе назревал перелом…

Яблочко

В пятницу вечером в Вовкиной судьбе назревал перелом, но он об этом ещё не догадывался.

Сидел себе Вовка в наушниках, гонял по всему монитору монстров, монстры грызли зомбяков и жрали кишки. А в это время его предки возвращались домой с родительского собрания. Мать едва не всхлипывала:

– В третьем классе у меня по пять троек в четверти не бывало. Надо ему репетитора. Или давай отдадим Вовку в испанскую школу, а?

Отец по-своему не возражал:

– Отдадим, отдадим. Но только на бокс.

Супруги шагали к своему дому-новостройке и каждый про себя вздыхал: «У всех дети, как дети…»

Вовка не слышал, как они вошли, он бился со злом и как раз получил дубиной от самого главного монстра, который никак не хотел уничтожаться. И у родителей, однако, разгоралась баталия. Отец кричал:

– На бокс! Только на бокс!

Мать тоже считала, что, если орать громче, её скорее услышат:

– На испанский! И после школы поступим в МГИМО! А от бокса какая польза?

– Какая-какая! – кричал отец. – Вот сядет он за руль, поедет в твоё МГИМО, подрежут его на светофоре, и что?!

– Что? – взвизгнула мать.

– Что-что! На испанском их пошлёт, –  гримасничал отец, – или, как нормальный мужик, просто выскочит и наваляет!

До Вовки долетело актуальное «наваляет», он приподнял наушники, прислушался, понял, что это родители опять собачатся, и добавил себе громкости.

– У сына пять троек, а этот всё со своим боксом, – всхлипнула мать.

– Ууу, зачем только Бог баб создал, – застонал отец, отыскал зажигалку и отправился на балкон.

Над городом кружился первый снежок, таял на полу незастеклённой лоджии, таял на дороге, машины хлюпали. Напротив дома, в троллейбусном депо, засветились окна диспетчерской, возле заклинивших въездных ворот слесаря разложили инструмент и чесали затылки. На лоджии слева показалась соседская седая бородка:

– Видал, что творят? – указал сосед в сторону депо.

– Что?

– Да вон же, засыпали карбида, сейчас ворота ацетиленом срежут, а ночью с территории опять что-нибудь пропадёт.

– И что?

– Как «что», жалко. Растащат депо – будем пешком ходить, – предположил сосед. – Это ж, и мы как-то ворота на своём колхозном гараже срезали-ремонтировали, а утром приходим – одного «Кишенёвца» нет. Мой стоит, не завели, а Васькиного нет. И никто ничего не слышал. Весь район обшарили, так и не нашли.

– Вы тракторист? – спросил Вовкин предок.

– Был. На пенсии, – вздохнул сосед, – бабку похоронил. Сын прикупил мне однушку, вот перевёз сюда доживать. Знакомы будем?

– Что ж, будем.

Дом заселялся полгода назад. И с самого новоселья Вовкин отец слышал по ночам за стенкой храп – «шумоизоляцию надо делать, строят из марли», – но заговорил с храпуном впервые. Сосед с интересом разглядывал деповских слесарей, потом повернулся к Вовкиному бате:

– Ты это, знаешь… испанский там, бокс, танцы, бассейн – это всё одни нервы, изжога, хоть передеритесь.

– Кто вам про бокс рассказал?

– Вы же сами, – хихикнул сосед в бороду, – ревели на весь дом, будто бычку хвост придавило, я уж от вас на балконе схоронился. Ты вот что, ты вместо бокса подари парню гармонь.

– Гармонь?

– Гармонь. У меня ваш компьютер за стенкой – напротив дивана. Вот я, что ни прилягу, всё слушаю, как парнишка себе под нос напевает, да так ладненько напевает, – и дед насвистел мелодию из Вовкиной игры. – А мне на юбилей поднесли от сына гармонь, только на что мне теперь гармонь, когда такие стали пальцы, погляди, – дед растопырил пятерню, показал распухшие пальцы. – Вот я вам её сейчас и занесу.

Вовкин отец не успел сообразить, как старенькая голова скрылась.

Спустя несколько минут в прихожей хлюпнул звонок. Сосед оказался невысоким крепким старичком с живыми глазами. Больными пальцами он сжимал ручку дорогого глянцевого кофра:

– Ну, соседи, зовите пацана.

Позвали. Из детской вывалился неповоротливый упитанный ребёнок с недовольной физиономией:

– Ну, чё-о…

– Здравствуй, Вовка, – пробасил дед голосом мультяшного Деда Мороза, – Я тебе подарок принёс.

И, прежде чем Вовка успел простонать своё «чё», Дед Мороз щёлкнул замками и раскрыл кофр. Эта семья никогда прежде не видела гармоней, если не считать – по телевизору. Все трое были оглушены: перламутровые кнопки сияли, блестели мельхиоровые уголки, ярко-вишнёвый корпус светил глянцем так, что и у Вовки глаза засветились по-вишнёвому. Пока парень не опомнился, дед усадил его прямо здесь на пуфик, вынул инструмент и поставил ему на колени. Незнакомый, но какой-то очень дорогой и тёплый запах кожи, лака, праздника и ещё чего-то невозможного наполнил прихожую.

– Так, ремешки подтянули, правую руку сюда, левую сюда, – сосед склонился над гармонистом. – Этот вот палец сюда, здесь до. Этот сюда, здесь ля. Тяни мех, бас-аккорд, бас-аккорд, ну-ка?

Вовка потянул. Надавил по очереди бас-аккорд, бас-аккорд, и гармонь проворчала «ум-па, ум-па». Парень просиял, предки расцвели. Гость похвалил гармониста и показал ещё:

– Левую руку дай-ка, это вот фа, это до, это соль. Бас-аккорд, бас-аккорд и тяни. Ну-ка?

Вовка опять потянул, и недовольная гармонь рассказала частушку. Дед выпрямился:

– Да я в тебе, парень, не ошибся! – его глаза влажно заблестели. – Эх, бывало же, и я играл!.. В праздник выйдем за село, зелень, цветочки, девки пля-яшу-ут, Двина, как зеркальце, а неба в не-ей! И что ни праздник, всё меня звали. Все «нашу» хотят. Кто из армии воротится, тем этакую «нашу». Трактористы свою «нашу» желают. Старухи, когда если выползут, те себе просили, ага, тоже «нашу», эту вот, – дед кашлянул и пискляво, по-бабьи пропел: «Пи-ивна ягода по са-ахару плыла-да...» – Эх, сыграть-то те уже не смогу.

Вовкина мать опомнилась:

– Послушайте, инструмент ведь дорогой?

– Надо думать, да. Сыну на фабрике делали, заказ, не купишь.

– А у нас лишних денег нет.

– Милая, не за деньги, не голодаю. Пареньку надо, играл бы, когда может, и я послушаю через стенку-то, старину вспомяну.

– А сын у вас кто?

– В департаменте начальник.

Вовкин отец призвал было соседа выпить-обмыть, а тому нельзя, сердце. «Ну, сердце так сердце».

Прежде чем уйти, сосед наклонился к Вовке и поставил его левую руку:

– Вот сюда, это фа, потом до, потом сюда уходим – ре-ля, ре-ля-ми-ля, понял? Ну-ка, бас-аккорд. Ага, так. Ещё, ага. Вот тебе в левой руке и «Яблочко». А правую сюда и подбирай. Вот дам тебе самоучитель, ты сладишь…

И Вовка сладил. «Яблочко» пищало из детской по утрам до школы, трубило и спотыкалось по вечерам, когда нормальные люди спят. В будни и праздники «Яблочко» извлекало родных и соседей. Монстры тосковали, никто больше не проливал их кровь, не мотал им кишки. И родители радовались: оторвали-таки парня от компа, заживём! Но вскоре у мамы в телефоне завёлся электронный Вовкин дневник, всем такие закачали, и там сообщалось, что сын как был троечником, так троечником и остался.

Вечером на кухне мама показала свой телефон отцу. Батя разозлился, собрался Вовку высечь, распоясал свой ремень, подошёл к Вовкиной комнате… За дверью заказная вишнёвая гармонь пела всё то же матросское «Яблочко», но тихо-тихо пела, чтоб соседей не тревожить. И отцу показалось, будто все матросы спят и только двое стоят вахту, но им наплевать на вахту, и вот они по секрету и завели своё «яблочко»: тым, тым, тыры-тым. Отец прислушался, всё ждал, когда же музыка сорвётся, споткнуться пора бы гармонисту, но гармонист не спотыкался. Отец приоткрыл дверь и увидел, как Вовка, зажмурив глаза, купается в своей музыке, далеко-далеко летает... А музыка уже и не музыка вовсе, то есть она, конечно, – всё то же Яблочко, но это Яблочко не мелодия и не фрукт, а маленькая-маленькая жемчужинка, которая дышит, примеряет на голову ювелирные оправы, одну, другую, третью… А гармонь то придавленно пробасит, то пожалуется. То рыкнет портовым гудком, то простучит матросскими штиблетами по звонкому трапу. «Эх, яблочко! Да на тарелочке», – отплясывает на палубе бездельник-матрос, а пузатый боцман с мостика отвечает: «Надоела мне жена, пойду к девочке», – а сам тут же в рот свисток и давай себе пискляво хохотать – и до слёз. И тёплым морем пахнет.

Отец прикрыл дверь и на цыпочках вернулся на кухню. Жена удивилась, что, мол, уже высек, что ли? Отец ничего не сказал, он загадочно улыбался глазами и насвистывал «Яблочко». А потом вдруг припечатал: «Это ж, какое у нас Яблочко растёт!»

С тех пор Яблочком Вовку и прозвал. А скоро Яблочком Вовку дразнил уже весь дом, стены-то вон какие. Хоть шёпотом играй, не поможет.

Шло время. После новогодних каникул Яблочко пронюхал, что в районном Доме культуры собираются гармонисты, есть и простые, и грамотные-нотные… И отец купил сыну гармонный чехол на ремнях.

Как-то в выходной батя проводил Вовку до дверей подъезда, помог нацепить на плечи чехол с инструментом, подтолкнул, а на встречу пацаны: «Привет, Яблочко! Как сам?» Чуднó… Отец поднялся в квартиру, разыскал зажигалку, вышел на лоджию. На улице рассопливился январь, вокруг помойки валялись в лужах отслужившие своё ёлочки, слесаря курили возле перекосившихся ворот троллейбусного депо. Отца распирало – хотелось, чтобы сейчас на балконе слева показался старик-сосед, рассказать бы ему, поделиться, но соседа не было, а стучаться в дверь отец постеснялся.

В конце учебного года учительница уже не ругала родителей за Вовкины тройки. Ну, не получается сделать из Яблочка отличника, и ладно. С другими воевала, а с Яблочковыми – нет. А всё после Вовкиного выступления за школьную самодеятельность. «У парня талант, ему помогать надо, а не тыкать поперёк своими отметками». К тому же учительница вспомнила свою институтскую старушку-профессоршу, которая утверждала, что настоящие человеки вырастают именно из троечников: «А из отличников и активистов – Горбачёв». В общем, не ругали Вовку.

…А в летние каникулы, в самые длинные солнечные деньки Яблочко пригласили играть в отчётном концерте по культуре, в районном ДК. Афиши в местном интернете висели давно, и все, кто знал Вовку, пришли. Кроме родителей в зале разместились и Вовкина учительница, и завуч, и пацаны со двора, и одноклассники. А кто-то заметил даже и Таньку Уткину в белых колготках, с которой Вовка никак не решался заговорить. И вот начался концерт. Сперва выступала девица лет двадцати, пела под «минусовку» про белую берёзыньку и про занозыньку. Зал хлопал, качался, выл «ууу», родные и близкие девицы стояли с цветами под сценой, наводили телефоны. Затем выскочил мужик с гидроперитными волосами, ему включили «минус», он заорал в микрофон, что он русский и пойдёт до конца. Мужик кашлял, задыхался, лажал, требовал, чтобы зал подпевал, и всё было, как полагается. Затем красиво выступили девчата из балетной студии, беленькие-беленькие. И вот уже после них ведущая объявила:

– А сейчас выступит хор нашего Дворца культуры с партизанской песней «Ой, туманы мои, растуманы». Аккомпанирует Владимир Зотов.

Когда хор, одетый будто партизаны в брянских лесах, выстроился на сцене, из-за правой кулисы с гармонью на груди вышел и поклонился Яблочко. Отец увидал своего Вовку и удивился: «Однако, куда-то же подевался толстый увалень, что глушил дубиной монстров…» Вот только из-за малого роста гармониста показалось, будто гармонь эта – с головой и с ногами и сама ходит. Ведущая нагнула микрофон поближе к вишнёвому инструменту, зал затих. И вот…

Владимир поднял лицо, закрыл глаза и нажал. Гармошка запела, а бате померещилось, что зал вдруг куда-то исчез и вместо стен возник партизанский лес, с листьями, волками и кукушкой. А кругом враг, хи-итрый, и покуда всеми не навалимся, пока его не опрокинем, из леса никому не выйти. А Яблочко будто уже и не Яблочко, и даже не Вовка, а боец Владимир Зотов, если только не командир.

Красивая солистка вышагнула из хора, проплыла к гармонисту и:

Ой, тума-аны мои, растума-а-ны,

Ой, родные леса и луга!

И хор взорвался:

Уходи-или в поход партизаны,

Уходили в поход на врага. Ээ…

Командир распластал пальцы над грифом, дотянулся до полутонов, рванул меха, и гармонь… позвала. Позвала! Как зовёт Родина-мать с плаката! И зал вздрогнул. А партизанский огромный хор надавил во всё пятиголосье:

Уходи-или в поход партизаны,

Уходили в поход на врага…

А потом опять красавица-солистка:

На прощанье сказали геро-о-и:

«Ожидайте хороших вестей!»

Положила руку на плечо Яблочку, и хор подхватил:

И на старой Смоле-енской дороге

Повстречали незваных гостей… Э-ээ…

Владимир Зотов снова раскрыл над грифом могучую, совсем теперь не детскую пятерню, и гармонь повлекла партизан в рукопашную:

Повстречали, огнём угоща-а-ли,

Навсегда уложили в лесу

За великие наши печали,

За горючую нашу слезу!

При слове «слезу» на ля-мажоре Вовкина учительница не сдержалась-расплакалась, пацаны сжали кулаки, Танька Уткина закрылась платочком, а у бати побежали мурашки. А не вишнёвая – кроваво-огненная гармонь уже наступала на врага, звала и звала партизан вперёд:

За великие наши печа-али,

За горючую нашу слезу-у.

И песня кончилась. Зал молчал. А чего, всем ведь ясно: никому нас не одолеть, а значит, не нам бы и суетиться. И вот над нами встал «смирно» сильный и большой – гармонь на ремне. Но только не гармонь это вовсе, а самое презлое оружие. И пусть только сунутся.

В углу зала кто-то несмело зааплодировал. За ним – ещё. Потом ещё. Потом все встали, долго хлопали. Вовка кланялся, аплодисменты качали его, качали сцену. Качался кругом лес, волнами ходил, и всё мокро расплывалось…

А под конец все-все артисты выстроились раскланяться, и тут появился начальник городского департамента культуры и приколол медаль гидроперитному мужику за то, что он «в такое непростое для нас время» и у него юбилей. А девице выдал грамоту за занозыньку. Он похвалил руководство ДК и почти было ушёл, но вдруг углядел вишнёвую гармонь с головой и ногами, остановился и потребовал себе микрофон:

– Знаете, что хочу сказать, дорогие мои, я простой мужик из деревни, сын тракториста, но, однако, достиг. И вот этот вот мальчик тоже с гармошкой напомнил мне, когда я в детстве без спроса брал отцовскую гармошку и представлял себя первым парнем на деревне. Да, я так и не выучился играть, зато в первые люди всё-таки вышел. А ты, мальчик, молодец. И гармонь у тебя дорогая. Я такую же подарил отцу, я в этом понимаю. А отец мой умер в больнице, сердце, земля ему… А ты учись, учись. И с людьми, главное, когда, тоже. Вот и ты дорастёшь тоже в культуре, на всех праздниках, как наш этот… великий, народный… как его, «на могилах-то души хрипят», Газманов…

Начальнику вручили букет и проводили до машины. Концерт закончился поздно.

…Тёплым светлым вечером родители убаюкали своего гармониста и вышли на балкон. Над городом стихал дневной гам. Напротив дома, возле въезда в депо, слесаря сгрузили с бортового троллейбуса новые ворота, одному прищемили ногу. Пострадавший курил сидя, остальные – вокруг него. Пылят тополя, пух метёт над крышами, над всем городом пух. Вовкина мать молчала. Отец смотрел куда-то вдаль и что-то понимал. Понимал про соседа, которого, оказывается, тогда ещё увезли в больницу, а теперь, должно быть, Бог его определил к себе, а как иначе… Понимал про нынешний партизанский лес и во-он ту речку. Про огромную землю понимал что-то. Про Северную Двину, которая где-то там, как зеркальце, и в ней – небо, про старую Смоленскую дорогу, про свою Брянщину, про огромный океан на востоке, где трудная вахта и «Яблочко». И всё это, оказывается, с рождения глубоко в нём спало, спало где-то под сердцем, а под гармонь вот – проснулось, посреди кирпичей и бетона. Понимал что-то и про сына, но не совсем, а только про душу.

…На крыше депо проснулся громкоговоритель: «Аварийная машина – на выезд, аварийная машина на выезд. На линии обрыв». Старый-престарый ЗИЛ, дымя и жалуясь, выполз за ворота, включил жёлтую мигалку и убыл.

– А ты что подумала, когда Вовка играл? – спросил вдруг батя жену.

– Подумала, какой для него завтра торт испечь. Ты не знаешь?

– Не знаю. Вообще мне как-то... Вот тут, возле сердца щекотно… Какое-то предчувствие, что ли, да?

Жена вздохнула. Она тихо смотрела куда-то по-над крышами, над лесными макушками вдали. Она молчала.

…Матюгальник над депо снова заволновался: «Водитель Медведев, срочно зайдите в диспетчерскую! Водитель Медведев…» От компании слесарей отделился и весело заковылял к диспетчерской водитель Медведев. Вовкина мать улыбнулась, толкнула мужа плечом:

– Гляди, водитель Медведев пошёл! А позвали бы его, скажем, «водитель сереньких Медведев», что тогда? Всего одно слово, а представь, я бы до утра смеялась, – она звонко хихикнула и вдруг вспомнила: – Ладно, а торт-то какой делать? Может, медовик?

– Давай медовик. Я его тоже люблю, – облизнулся отец. – А знаешь, подумалось: вот Яблочко наше играет, а поплясать-то некому. Может, давай родим ему Калинку-Малинку, пусть пляшет?

– Точно. Медовик, – определилась Яблочкова мама. –  Сметана у меня есть, и ванилин где-то оставался. Ты что-то сказал?

– Я так, я сам с собой, – усмехнулся отец. – Пойдём спать, темнеет…

…Зажглись фонари. Из-за реки поднималась луна, а звёзды пока не проснулись. Деповские слесаря по домам не расходились, они выбросили окурки, они похлопали себя по карманам, они закурили снова. Огромные, ещё не выкрашенные железные ворота всё так же покоились у забора.

Происшествие на мосту

Осенним красно-жёлтым вечером совхозный кладовщик Михал Иваныч любовался с крыльца закатом. Вот, глядит он, солнышко остывает, прячется за старую берёзу у забора, сочится сквозь берёзовое золото и – тишина…

– Хорошо!..

Засмотрелся этак, задумался, размечтался… и вот будто он уже не пятидесятилетний Михал Иваныч, а кто-нибудь другой. И дом у него другой, а вовсе не этот... Сидит себе кладовщик, вздыхает…

Когда солнце село, Михаил замёрз, зевнул, поёжился, собрался пойти поужинать, и тут в кармане пикнул телефон. Сообщение с незнакомого номера содержало одну только фразу: «Привет, не забыл меня?» Михал Иваныч решил номер заблокировать, мало ли что пришлют, но к сообщению прилагалось фото, и кладовщик его открыл. На снимке юная пара обнимается. «Ну, и на доброе здоровье». Парня Михаил не признал. Зато глубокие девичьи глаза ему что-то такое напомнили, далёкое-далёкое. И Михаил всмотрелся: снимок, видно, сделан телефоном со старой поблёклой бумажной фотокарточки. Позади глазастой девицы с одной стороны виднелось чьё-то очень уж знакомое крыльцо, а с другой – корма мотоцикла «Чезет». «Ну и ладно». Миша было смахнул экран, сунул телефон в штаны, как тут же его снова выхватил. Вспомнил! Да и как забыть первый номер своего первого мотоцикла? Номер плохо получился, но вот же, вот – «40-61 ввщ» – читается! Миша натянул очки, прибавил экрану яркости и, увеличив фото до предела, рассмотрел каждый фрагмент: вот оно, то самое крыльцо родительского дома, где он теперь сидит. Вот попала в кадр ещё совсем молодая берёзка, теперь она огромная, а под берёзкой остывает его – Мишин – мотоцикл, который батя подарил на выпускной. Да... А этот вот красавчик – он сам и есть. А обнимает он самую хорошую свою одноклассницу Жанку Воропаеву, на которой, было дело, едва не женился.

– Эх, ты ж!.. – Миша загрустил.

Он вспомнил, как тридцать лет назад уходил в армию. Вспомнил, как Жанка плакала. Вспомнил, как через полгода получил от старшего брата письмо, где тот писал, что Жанка выскочила за городского. Всегда, мол, мечтала, чтоб в городе, вот случай подвернулся, и переехала…

Когда Миша отслужил, он зачем-то разыскал Жанкин адрес. Дежурил в кустах у подъезда. Когда муж отправлялся на работу, зачем-то стучался в дверь – не открывали. Как-то попробовал дверь выломать, а тут вдруг примчали с мигалками и скрутили… Вот спроси его теперь, зачем он этак, а он и не ответит. Он и тогда «на протокол» не ответил, не знал. Но зато соседи зашептались, что Миша повредился головой, и замечали в его глазу нехороший огонёк.

Чем бы тогда всё это закончилось, не известно. Но, помнится, как-то Миша снова снарядился дежурить в кустах под окнами, уже пошёл на остановку, а тут брат, затащил Мишу к себе, придумал какой-то нелепый повод выпить и напоил. Вот Миша и пропустил своё кустовое дежурство. Сначала одно, потом другое, третье, четвёртое… Через пару месяцев соседи зашушукались, что братья непременно сопьются, однако никто не спился. А потом старший брат надоумил Мишку присмотреться к одной рыжей девчонке, что жила за речкой. И Мишка присмотрелся. Да так присмотрелся, что и посейчас с ней, и дети уж взрослые…

…Скрипнула дверь, и в наброшенном пальто на крыльце появилась Мишина супруга. Зевнула:

– Околеешь ты от своих закатов. Шёл бы спать.

Миша от неожиданности вздрогнул, а она положила ему руку на плечо:

– Нормальные люди, говорю, спать полегли.

А тут опять пикнул Мишин телефон. Жена удивилась, мол, кто это тебе в такую пору? И Миша соврал:

– Брат, кто же. Зовёт завтра… чего-то ему помочь.

– Опять?! Ты у него что ни день! Мёдом там намазано?

Жена недолюбливала этого родственника: вечно он подговорит Мишку то по грибы, то на рыбалку, а ей потом рыбу потрошить, бррр! А Мишка и рад с братом, нет чтоб с семьёй бы!.. И супруга братова тоже: мелкая, носатая, как ни встреть, улыбается, будто кошелёк нашла, где таких выкапывают! И работа у них – не бей лежачего – бухгалтерами в совхозе, тяжелее калькулятора ничего не поднимают… А уж когда Мишкин брательник попросился в местный храм помощником, так и вовсе: «Стыдоба, фигурирует там в парчовом балахоне, как боярыня». Сама не видала, а соседи-то на что, говорят же.

Миша поглядел на красную полосу неба на западе – на красном красиво проявился силуэт церкви. Он включил на телефоне камеру и как будто стал наводить. Потом передумал, повернулся к жене:

– Нин, а ты ведь и раньше такая была?

– Какая?

– Ну, такая… А я почему-то не замечал.

– Потому что вечно с братом вошкаешься! Тебе вообще семья-то нужна? – Нина всхлипнула и ушла.

– Чего выходила… – Миша снова ткнул в телефон. Телефон сообщал: «Давай встретимся...»

…Когда Жанка упорхнула, Миша долго дурил. Даже потом, когда женился, Жанка нет-нет да и являлась ему во сне поулыбаться своими глазищами. И рад бы уже её забыть: ведь оно и больно, и жалко, и неможется, и тоска, ну, вот, как по покойнику, а что поделаешь…

Утром Михаил выдвинулся на работу пораньше, заглянул к брату. Племянник Митька, сбегал с крыльца, застёгивался на ходу и что-то дожёвывал. Братова «носатая» хозяйка обрадовалась гостю:

– Вареники тёплые, будешь?

– Благодарю-с. Хозяин где?

– Поищи под машиной.

Миша поискал брата в гараже под машиной и нашёл:

– Шо, опять? Сыпется?

Из-под древнего уазика показался перепачканный облик:

– Ступицы смазал, чтоб их, а машина – зверь, побегает.

Миша кивнул, ага, мол, побегает. Помялся-покряхтел:

– Кхм… Слушай, ты Жанку помнишь? Ту, которая тогда ещё…

Облик ухмыльнулся:

– Забудешь, как же! Я покуда тебя самогоном отпаивал, думал, что и сам сопьюсь.

– Предлагает встретиться.

– Ну! – Брат кряхтя выполз из-под УАЗа: – А ты?

– Что?

– Шнурки погладил?

– Вот знаешь, забыл я её. Накрепко забыл. А вчера получаю эту фотку, – Миша вынул телефон показать, – и что-то прям аж… А тут Нинка ещё… Короче, написал я, что сегодня после работы приеду. Отвезёшь?

Старший родственник уставился на Мишу с большим удивлением и заметил, как в левом Мишином глазу разгорается та самая, давно забытая злая дуринка. Опять! Ох, беда. «Не ждали, не гадали. Вот тебе и седина в бороду...»

– Дурной, ты что же, после всего – вот так? А семья?

Миша вздохнул. Он не спал всю ночь, он много думал, он понимал, что надвигается что-то нехорошее, но остановиться уже не получалось:

– Помоги. Если один поеду, не вернусь.

– Сюрприз, – брат почесал под кепкой не бухгалтерским пальцем-сарделькой и промямлил: – Это ж, вечером у нас всенощное. Если только батюшка отпустит... Я с ним поговорю… Попробую.

Оглушенному брату везти обормота Мишку совсем не хотелось: «Нинку жалко, она-то виновата, что ли! Охо-хо… Племяши взрослые, а и они поймут ли… Эх, врезать бы ему промеж глаз!»

…Вместо того чтоб работать, Миша весь день разглядывал телефон: когда он пообещал Жанке приехать, та прислала ему ещё один свой портрет, со своего закрытого в сети профиля. Да, сохранилась она почти в первозданном виде. Только глаза слегка потускнели. А ещё она писала, что жизнь не сахар, что муж у неё хороший, а всё что-то не то, и с годами «стало пресное, а хочется же, чтоб – не пресное». Миша подумал, что всё вполне может и получиться, ведь и ему охота, чтоб – не пресное. А жена что, она разве ценит Михал Иваныча? Как заведёт: «У всех мужики как мужики», а сама толстая, в халате и ноет. В общем, по всему выходило, что с Нинкой у Миши так ничего и не сладилось. Но ведь не поздно же ещё всё повернуть на новый, хороший лад!

Когда после работы Миша заглянул в братов гараж, тот уже снарядился, прогревал своего «зверя». Батюшка, мол, отпустил, «благословил на доброе дело», прям так и сказал. «Мелкая носатая» супруга вышла проводить, закрыть за машиной ворота. Миша запрыгнул, хлопнул дверью, и уазик выбежал на улицу.

Предвкушая большие перемены, Миша ушёл в себя. Он ёрзал, тёр коленки и вовсю улыбался. Братан рулил, поглядывал на Михаила и видел в его левом глазу всё ту же страшную дурную искорку. Мишка витал где-то очень далеко, а искорка здесь разгоралась. А мимо проплывали золотые деревья, изумрудные в солнышке озимые поля. На прошлой неделе трое суток без продыху поливал дождь, а осенью, известно, ложка воды и – ведро грязи, но асфальт уже высох. Навстречу тяжело ехала на просевших чумазых грузовиках крупная жирная сахарная свёкла, а перед Михаиловым взором торчала она, совсем не крупная и не жирная Жанка. Миша не представлял её постаревшей. Ему мерещилось, что в кафе, где у них назначена встреча, ему улыбнётся всё та же весёлая девчонка, которую он обнимает на фото, та же – с глазами, даже и запах её вспомнился.

Миша полез в телефон, чтобы снова увидеть эти глазища, и тут вдруг обнаружил, что машина свернула с асфальта на старую заброшенную грунтовую дорогу и плыла по грязи, а брат судорожно вертел баранку:

–Там, Валерка звонил, прямо на мосту опрокинулась фура со свиньями, проезда нет. Здесь объедем!

– Какая фура? – не понял Миша.

– Говорю же, свиней везли на мясокомбинат, фура опрокинулась, свиньи разбежались. Шофёр с напарником их ловят, а фура прямо поперёк моста. Пока всех переловят. Их там штук триста… то есть пятьсот… Короче, не дрейфь, танки грязи не боятся!

Не боятся… Только выходило, что не все: уазик мотало влево-вправо. Шофёр выкручивал баранку «в сторону заноса», и грязь летела из-под колёс так, что уже и дворники не успевали её смахивать. А брат в азарте всё сильнее поддавал:

– Нам бы только во-он тот овраг проскочить!

Надо сказать, что «тот овраг» – это самая знаменитая на пути точка. Покуда не построили новую асфальтовую дорогу с мостом, который теперь перекрыт свиновозом, в этом овраге вязло всё. Бывало, один трактор увязнет, вызывают другой, чтобы этот вытянуть. Потом уж третьим, гусеничным эти два достают. И вот на асфальтовой – ловля свиней, а знаменитый овраг всё ближе. А где-то там, далеко-далеко за оврагом, в чистом светлом городе, уже собирается на свидание, подкрашивает глазки та самая Жанка, которой, оказывается, простить можно всё, и забыть её невозможно.

На съезде в овраг шофёр глубоко втянул воздух и, как будто плясун-народник, азартно выдохнул молодецкое «Эээх!», придавил посильнее, мотор взвыл, и машина уселась «на пузо» на самом дне.

– Приехали! – водитель весело подёргал ручку редуктора, воткнул заднюю и нажал газ. Задний мост запел «ууу», грязь залепила все стёкла по кругу, и машина встряла намертво:

– Всё, привет!

Миша посмотрел на брата, а тот не растерялся и скомандовал:

– Вылезай, толкать будешь, попробуем враскачку.

Миша вылез, упёрся в задний борт и отрапортовал: «Готов!»

Водитель газанул, Мишу тут же с головой накрыло грязью, а машина не шелохнулась. Шофёр открыл дверцу и радостно крикнул:

– Видал? Каков овражек! Шиш тебе, коли дождик шёл! Теперь только ждать подмоги.

Миша уже и сам догадался, что посиделки в кафе не состоятся. И всё из-за каких-то свиней! Он осмотрел свою одежду, подумал было написать Жанке, что свидание следует перенести, но обнаружил, что здесь в овраге и связи-то нет, придётся лезть наверх…

А кругом золотится прекрасная пора, та самая, которая очей очарованье. Время на телефоне идёт на пятый час, и скоро закат. И солнце, конечно, снова застрянет в листьях золотой берёзы у крыльца, там, дома. А здесь пахнет грибами, откуда-то еле-еле тянет дымком и – ни души вокруг. И где-то там посреди моста лежит на боку фура, и свиньи с визгом разбегаются от неё всё дальше… Интересно, а как же возможно вдвоём переловить триста или даже пятьсот свиней?

Водитель инспектировал свой УАЗ, обходил его кругом. Он почему-то, Миша только теперь заметил, обут в болотные сапоги. Мишаня кивнул на болотники, а брат ухмыльнулся:

– Это? Это батины, помнишь?

– Ты что, и в город в них? – удивился Миша.

– А, – махнул рукой брат, – какая разница, хорошо же сидим, – и предложил: – Выпить хочешь?

Миша не хотел, но родственник уже вытащил из-под сиденья свою походную фляжку, набулькал в походный стакан своего огненного самогона и протянул несчастному Ромео.

Что ж, свидание накрылось, телефон не работает, делать нечего, и Миша выпил. Добрый братов самогон живым ручейком протёк прямо в душу, и Миша попросил ещё…

Закатное солнце в октябре совсем не греет, и тёплой одежды никто не припас. Братья залезли в машину и завели двигатель. В салон потёк ласковый воздух, самогон просочился в голову, и Мишу разморило. И припомнилось, пригрезилось, как давным-давно, в другой жизни, пожалуй, ночевали однажды с братом в отцовском «Москвиче», в таком же точно овраге. Отец ходил в деревню за трактором, а они завернулись в отцовский ватник и уснули на заднем сиденье. А потом, когда машину таки вытащили, ох как уютно было ехать домой! Знаки в свете фар сияют то синим, то красным, машина поёт колыбельную, плавно покачивает и – тепло. Вот, проплыла назад подсвеченная заправка, возле колонки уснул синий ЗИЛ. Возник из темноты и засиял знак «Главная дорога», проехал мимо и погас. Мелькает-баюкает прерывистая разметка, радио сквозь потрескивание помех передаёт «Полевую почту юности», где крановщица Лариса Кошевая из Куйбышева шлёт привет черноморцу-моряку в Одессу и просит поставить для него песню… И чудится, что откуда-то спереди, вместе с пробудившейся в облаках луной, надвигается огромная-преогромная, как небо, жизнь, которая со временем, конечно, станет ещё больше и никогда-никогда не закончится. И большой отец правит машиной, и он тоже не закончится и так будет всегда. И брат всегда будет. Хорошо, что есть брат. Если б он тогда не вломил Костяну Шишкину, тот и посейчас не уважал бы. А Жанка Воропаева с третьей парты, она потом, когда вырасту…

– Алё, Михан Иваныч, выспался? – брат толкнул Мишку. – Вставай, стемнело.

– Который час?

– Не смотрел, я сам задремал. Дома доспишь, поехали.

– Что, вытащили нас?

– Кто тебя, дурака, здесь вытащит! Ослеп? По этой дороге сто лет никто не ездит. Передние ступицы подключу – и поедем.

– В смысле, там же свиньи, и мы здесь… застряли…

– Ну, остоло-оп! Здесь на всю округу только одна свинья!

Брат достал из-под сиденья гаечные ключи, открыл дверцу и шагнул в ночь. Немного погодя воротился, врубил на крыше свет, воткнул заднюю передачу. Машина качнулась раз-другой, приподнялась и уверенно поползла себе в горку задним ходом.

– Что, думал вправду застряли? Это ж зверь! Танк! – брат хохотнул. – Я ж тебя, дурака, знаю, ты бы и автобусом попёрся. И сейчас бы ты не домой ехал, сейчас бы ты от её мужа по морде принимал. И это в лучшем случае.

– Ты не понимаешь, – вздохнул Миша, – она такая… такая… у неё глаза.

– Куда уж! Тебя кинула, мужа кидает. Тебе бы, дураку, и вправду бы таку-ую, чтоб поумнел. «Така-ая...» – передразнил брат. А потом добавил: – Она ведь тоже кому-то все печёнки проела, хоть и с глазами. 

Когда машина-зверь выбралась наконец на асфальт, Миша сполз на сиденье пониже. Говорить не хотелось. Мелькала и мелькала навстречу разметка, и хотелось вернуться в тот сон, где всё ещё впереди. В ярком неоне проехала мимо автозаправочная станция, на которую вполз огромный весь в буквах и гирляндах тягач, как будто совсем из другого измерения – всё теперь другое. И как раньше уже не станет. Миша вдруг почувствовал на щеке слезу и закрыл глаза. А немного погодя признался:

– А я во сне батю видел.

– Угу, – кивнул брат, – я его часто вижу. Намедни вот про тебя спрашивал, как, мол, там Мишка, всё такой же дурак?

Миша улыбнулся:

– А мне он впервые приснился… и хорошо так, будто едем мы, как тогда, помнишь? А дома мамка ждёт и всё ладно.

– Вот и ладно, когда ладно, и ты своим детям будешь сниться, как нормальный мужик. А то придумал, седина тебе в бороду: «Меняю одну старуху на другую!» Ха-ха-ха! Ох… Врезать бы тебе…

…Когда весь в грязи Миша ступил в дом, его встретил запах жареной картошечки и ворчание, что опять, мол, его где-то носит. У всех мужья как мужья, а этот опять, поглядите, нажрался, и куда только оно влезает, ещё и в грязи извалялся, а я одна и одна, обстирываю. Ах, да ты ещё и с братом! Лопнуть бы вам, семью когда-нибудь мне развалит этот твой брат, ничего тяжелее калькулятора не поднимал…