Игорь Савельев. Две истории

ЧЕРНАЯ НАСТЯ

А что? Черная — вполне нормальная фамилия. Настя даже читала, что был такой поэт. Точнее, их было два: Саша Черный и Андрей Белый, и один таким образом вроде как издевался над вторым. Она, правда, не все запомнила... С литературой Настя вообще, что называется, не дружила, и Лидия Фаатовна говорила ей на уроке:

— Опять двойка!.. Черная, ну что ты за человек такой?

— Черный человек! — удачно сострил Камушкин. Удачно, так как блеснул тем самым знанием поэмы Есенина перед Лидией Фаатовной. Все засмеялись. И Васька Никитин тоже смеялся.

Настя училась в 10-«Э». Литера «Э» не означает, что в параллели было 30 классов, — просто этот был экономический. Классов-то всего и было, что «А» и «Э»... Была вполне обычной девушкой. То есть дружила с Людкой. Ходила с Васькой Никитиным. Даже писала стихи. Самым удачным в них, правда, была подпись: «Анастасия Черная»...

Настя подрабатывала. Разносила повестки военкомата. Отчасти потому, что просила сестра (она работала там в канцелярии). Отчасти — платили. И еще: в военкомате постоянно толпились полуголые парни с медкартами — костлявые, анемичные, они неприятно волновали Настю.

И все бы шло одинаково, когда б однажды Людка не отказалась идти с ней по квартирам.

— А чё так?

— Да бабушка не разрешила. Говорит, че ты будешь по подъездам шататься. И вообще... Типа, лучше бы телеграммы разносили. А то горе одно. Она сказала, что так деду повестку принесли, когда они только поженились, в... Блин, когда там война началась... В семнадцатом?

— В сорок первом.

— Ага. И сейчас, говорит, типа почти как война.

— Ну и сиди дома! Ладно-ладно...

И Настя пошла одна. Закуталась потеплее... Может, Ваську с собой взять? Не, сегодня четверг, они собирались идти Камушкина бить... Ну вот, все заняты, как нарочно. Хорошо хоть завтра праздник, в школу не идти...

Мимо проехал трамвай с рекламой флюорографии.

...Дверь открыла Лидия Фаатовна. Настя сначала обалдела, потом сопоставила в голове фамилии. Ну да. Сюда.

— Черная, ты чего?

— Вот.

Лидия Фаатовна взяла голубоватый бланк повестки, брови ее поползли... Через минуту бегала по всей квартире, причитала, кому-то звонила... Из комнаты смотрел ее сын, насмерть перепуганный и оттого еще более мерзкий.

— Господи! Господи! Настенька, да ты заходи!

На кухне Лидия Фаатовна налила своей ученице рюмку рябиновки. Возникло печенье в вазочке, творог, прочая еда не в масть. Лидия Фаатовна все не могла определиться: бегать ей по-прежнему, всплескивать руками, или сесть и тоже выпить.

— Настенька, Настенька, хорошо, что это ты. Мы ведь знаем друг друга. И с мамой твоей... И сестру я твою учила, как она там... Мы же сможем помочь друг другу!

Настя чувствовала себя артисткой театра абсурда. Был такой драматург, чех, Ионеску, что ли... Настя раз случайно открыла. По всей пьесе — ремарки: «Часы бьют тридцать шесть раз», «...двадцать восемь раз»...

Черную развезло от настойки. Где-то в комнате пробило девять раз. Лидия Фаатовна тараторила и тараторила.

— ...Ничего ведь почти и не надо! Напишешь, что дома никого не было. И завтра, типа, не будет — можешь, кстати, и правда зайти, я жаркое приготовлю с черносливом... Лосика мы увезем. Пусть потом приходят с участковым! Настя, а насчет учебы ты даже не волнуйся...

Настя подошла к раковине, и ее вытошнило. Она не очень привыкла к настойкам. Лидия Фаатовна смутилась и тоже встала. Видимо, рвота стала тактичным намеком на то, что светскую беседу пора сворачивать. Настя тяжело двигалась к выходу.

— Ну ты заходи завтра... Хочешь, Лосик тебя домой проводит... Настя!

Подъезд освежил Настю. Прислонилась лбом к прохладному мусоропроводу: Господи, как все это ужасно!.. На выходе от нее резко отшатнулась женщина с сумками. Настя не сразу ее вспомнила. Ну конечно же. Она относила им повестку в прошлом месяце. Тетка эта еще так плакала, так плакала...

На улице уже стемнело. Завтра праздник: на крыше хирургического корпуса зажгли гирлянду. Холодно. Настя куталась в платок: плохо, мерзко, тошнит, не разболеться бы... К Ваське зайти, что ли... Хоть бы он был уже дома!

Дверь открыла Васькина мать. «Но почему она так смотрит? Я, вроде, и не очень пьяная...» Женщина действительно смотрела с ужасом.

Настя молча протянула ей повестку.

ПО КОМ ПЛАЧЕТ ПЛЕЙГЕРЛ

Анна Сергеевна сидела и смотрела на класс. Класс сидел и не смотрел на Анну Сергеевну, потому что это было достаточно скучно.

Все занимались своим делом: уныло листали учебники, переглядывались, перешептывались, потому что трепаться в открытую все-таки было нельзя. Вика Николаева — рано созревшая девица с подозрительной кличкой Вичка («Плейгерл» за глаза), разумеется, расчесывалась. Наглость и превосходство соединились в тех взглядах, которые она бросала в сторону учительского стола. Оля Бекасова, склонив голову, напротив, демонстрировала миру нечистый пробор — она была из тех советского типа школьниц, которые считают зазорным ухаживать за собой. Из тех, кто на уроке и писка не издаст; тип тихой троечницы... «Вон, Надя Боу, она хоть и выглядит пугало пугалом, так хотя бы учится замечательно...»

Разумеется, Анна Сергеевна не занималась тем, что оценивала внешность своих учениц (хотя и это тоже). Она была занята педагогическим процессом, а именно: думала, какое бы сочинение задать на дом своим остолопам.

Раза два в год ее так и подмывало дать им не затертую тему-канон, а нечто свободное, некую «размышлялку». Помните, как в кино: «Что такое счастье?» Теперь, оглядывая и оценивая, Анна Сергеевна ухмылялась: да, эти такое напишут... Как замечется отличница Надя Боу, впервые не зная, что и как писать...

А они писали! Их поколение. Помнится, бились над темой: «Что бы я сказал Ленину, если бы встретил его на улице». Сколько в библиотеке сидели, сколько закладок по народному хозяйству делали... А ведь какая глупость, если вдуматься. Мумия и дети.

Нет, эти не потянут.

— Так, в понедельник все сдаем сочинения. Тема самая простая: «Пошлость и мещанство в прозе Чехова». Не списывать! Две одинаковые работы — и оба получают двойки. Ясно? Куд-да?! Я никого не отпускала! Вот теперь встали все, урок окончен.

...Чеховы лежали, синие, тяжелые, как гробы. Почти половина собрания сочинений!.. — Оля Бекасова у соседки брала. Теперь судорожно «начитывала текста», как любила выражаться их учительница, демонстрируя тем самым некий филологический снобизм. Вот вроде и половина нужных рассказов прочитана, а ничего, ничегошеньки не ясно...

Не ясно, что же ругать в сочинении, когда на страницах рассказов все встает таким красивым и добрым. Дворянские усадьбы. Страсть какие умные беседы. Любовь, а не одурманенные влечением головы.

Оля сунулась в окно: там молодежь, в том числе некоторые одноклассники, дула пиво и играла в карты. Вичку (она же Плейгерл) кто-то по-хозяйски, деловито обнимал. Кто-то очередной.

— Ви-ик! Ты что в сочинении написала? Ты начинала вообще?

— Где я и где сочинение? — не сразу ответила Вичка, презрительно окинув взглядом этажи и Олю на одном из них.

— Ольга, не ломайся, выходи! — крикнул Вовка Никулин, перед тем он проигрался в карты и громко кукарекал под взрывы хохота... Оля с треском захлопнула рамы.

«Тогда позвоним Боу. Старый способ...»

Отличница Надя Боу слыла зубрилой и сухарем абсолютным. Вспоминались далекие времена, первый класс, когда детишек в качестве тренировки мозга посадили сочинять слова-перевертыши. Как это называется правильно, Оля не помнила.

— Кок! Поп! Потоп! — говорили дети наперебой.

Встала Надя Боу и сказала:

— РСФСР!..

...Трубку долго никто не брал. Потом Надя ответила и долго ломалась:

— Ну не... Ты же слышала, что АЭС говорила (так прозвали Анну Сергеевну). Двойки поставит обеим...

— Я же не прошу диктовать! Просто скажи, о чем в целом писать. Так... Ага... Трактовки из учебника... Лакей — это подлец, развращенный в барской передней... Ага... Что?

Добрых десять минут Оля прилежно конспектировала, прежде чем решилась спросить:

— Я просто не очень поняла, что надо ругать. Там... в рассказах... все такое... чистое! Чистое, красивое, воз... Возвышенное! — Оля чему-то тихо улыбалась...

— Ты извини, конечно, но ты просто не понимаешь, ты просто не доросла, — ответил телефонный голос. — Тебе надо укреплять теоретическую базу...

«Воображала!» — подумала Оля, положив трубку. Итак, трактовки из учебника скорее запутали, чем прояснили дело. Укрепление теоретической было решено начать с самых азов, то есть с нуля.

«Пошлость, — читала Оля в энциклопедическом словаре, — нечто низкое в духовном, нравственном отношении...»

«...А еще он жутко любит пошлые анекдоты. Ну, об этом. Ну, ты понимаешь, — взахлеб рассказывала как-то Вичка, подловив Олю за локоток и выгуливая ее по школьному коридору. — Ну и на гитаре любит играть. И хорошо играет». Пауза.

«Зачем ты мне все это рассказываешь?» — спросила тогда Оля. «А ты не понимаешь?..»

А через несколько дней к ней подкатил сам Вовка Никулин. Себя он уже не рекламировал. Видимо, считал, что «РR-кампания» проведена достаточно чисто.

— Давай с тобой ходить как все, — сразу предложил он. Оле он, возможно, и нравился, да не хотелось так вот прямо, сразу...

— Ну ты меня... это... любишь?

— Дурная ты, что ли, — сплюнул Вовка и ушел. А Оля медленно брела домой, несла в себе обиду, благо смеркалось (они учились во вторую смену) и слез заметно не было. Иначе бы прохожие глазели как на идиотку.

Ходить с Вовкой. То есть позволять обжимать себя на скамейке до часу ночи, и ладно, если только Вовке. Отвратительные от пива с табаком поцелуи. Песни под гитару. Отойдя за кустики, помогать Вичке блевать на газоне...

«Мещанство, — читала Оля далее. — Ограниченность мелкособственническими интересами, обывательщина».

Сразу пришел на ум тот серый ноябрьский день, когда ее отправили с иностранного за журналом. То была унылая пора, когда электричество жжешь весь день.

В учительской Анна Сергеевна с натугой застегивала лиф на мощной спине физички.

— Так я же вам себе в убыток отдаю! Посмотрите еще раз, какая блузочка. Это вам не белорусский трикотаж, в котором весь педколлектив ходит... Здесь вон и бабочки, и цветочки, и в горячей воде стирать можно.

— А вот та кофточка?

— О-о, да это же просто под вас шито!..

Оля долго думала, чем обозначить свое присутствие, потом кашлянула. Анна Сергеевна, сама — полуголая, казалось, даже прыгнула на месте:

— Бекасова!!! Что ты тут делаешь?

— Меня за журналом послали...

— Быстро забирай и уходи!

А спустя несколько дней Анна Сергеевна (в той самой блузке с бабочками) грозно говорила на линейке:

— До каких пор дети будут сами забирать журнал из учительской? Это документ! Нам мало случая с седьмым «Б» классом?

При этом на Олю смотрела так грозно и строго, так сверкала очками, будто бы это она зачем-либо выкрала журнал 7-Б и, глумясь, сожгла его в школьном саду. В заднем ряду Вовка Никулин, который знал всю историю, беззвучно трясся от хохота...

Оля мотнула головой — однако, время позднее. Пора уже что-то писать... Еще раз вздохнув над синими тяжелыми Чеховыми, девочка взяла тетрадь с трактовками и пошла, пошла переписывать...

Компания со скамейки ушла, и во дворе было пусто и тихо, только горько плакала Вичка, она же Плейгерл.

Из архива: декабрь 2003 г.