Артур Кудашев. Дядя

Аллоярин

– Анвар, – сказала мама утром, – завтра дядя Камиль по делам приедет. Помнишь дядю Камиля?

– Не-а! – ответил Анвар – И че?

– На день у нас остановится. Ты не против?

– Ну и ладно, – Анвар пожал плечами, – жалко, что ли?

На следующий день вечером приехал дядя Камиль, среднего возраста мужчина, невысокого роста, загорелый, как хлебная корка. Глаза у него были маленькие и подвижные. Все лицо дяди Камиля, кроме носа и лба, было покрыто седой щетиной. Одет он был в темно-синий однобортный пиджак, коричневые брюки и кроссовки. Голову дяди венчала связанная из сиреневого мохера кепка.

Войдя в квартиру, дядя Камиль остановился в прихожей, уставившись на Анвара. Постояв так с полминуты, он громко спросил:

– Это кто?

– А это Анвар! – сказала мама.

– О-о-о-о-о! – протяжно ответил дядя Камиль.

Принесенную с собой авоську он повесил на ручку входной двери, потом разулся и рукой стряхнул прилипший к носкам мелкий мусор.

Мама покормила его ужином. После этого дядю положили спать. Анвар уступил ему свой диван, а сам расположился на полу. Дядя Камиль уснул сразу, едва лег. Зато Анвар долго не мог заснуть и ворочался с боку на бок. Ему мешали храп и запах, исходившие от дяди Камиля.

*  *  *

Утром Анвар проснулся позже обычного. Диван был уже пуст. Анвар быстро собрал с пола спальные вещи, закинул их на антресоль и устремился в ванную. Но, заглянув туда, он обнаружил дядю.

– Здравствуйте! – повернувшись, сказал дядя Камиль.

Рот его был весь в белой пене, а в руке у дяди Анвар увидел свою зубную щетку.

– Утро доброе! – ответил Анвар.

Дождавшись, пока дядя Камиль выйдет из ванной, Анвар вошел туда же с чайником. Свою зубную щетку он обдал кипятком и затем быстро почистил зубы. Анвар уже опаздывал, и потому торопился. Зайдя на кухню, он, не садясь, выпил чашку кофе, зыркнул глазами на дядю Камиля, который в это время с шумом выдувал из блюдечка чай с молоком, и убежал на работу.

*  *  *

Придя домой поздно вечером, Анвар вошел в квартиру и с порога крикнул матери:

– Ма! Ну че?

– Уехал, уехал! – отозвалась мама.

– Йес! – воскликнул Анвар.

– Ты знаешь, что он сегодня утром сделал? – спросил он, входя на кухню. – Он моей зубной щеткой свои зубы почистил!

Мама усмехнулась и сказала:

– Это еще не все! Он еще... – она смолкла и внезапно засмеялась.

– Ну, чего? – улыбаясь, спросил Анвар.

Мама поборола свой смех и продолжила:

– Он еще сходил кое-куда и после этого просто прикрыл все бумажкой.

– Че, серьезно?

Мама кивнула, и Анвар захохотал.

– Иди руки мой и садись кушать! – сказала она потом.

Вернувшись на кухню, Анвар сел за стол и принялся хлебать согретый суп.

– Ты знаешь, – заговорил он, покончив с супом, – глупо об этом говорить, конечно, но там, в туалете, на дне монетка лежит. Это не ты ее туда бросила?

– Нет! – ответила мама.

– Ну, значит, это он! Видимо, на прощание кинул.

– Понравилось ему у нас, – сказала мама – хочет к нам еще приехать.

Анвар поморщился.

– Если только лет через десять – то милости просим!

Без названия

Страх – это квинтэссенция здравого смысла.

Неизвестный философ.

Маленький мальчик, живший в квартире номер сорок четыре, очень боялся оставаться дома один. Но долгое время он об этом не знал. Квартира номер сорок четыре была густо населена, и в ней трудно было остаться одному. В ней жили, во-первых, мальчик, во-вторых, его папа и мама, и в-третьих, папины папа и мама. Комнат в квартире было две, и хотя они обе были просторными и, кроме того, была еще очень большая кухня, в квартире всегда было тесно. Маленький мальчик этого тоже не знал, но чувствовал. Он ощущал, что особенная теснота существовала между его, мальчика, и папиной мамами. Хотя ему никто и никогда не объяснял, что так часто бывает, мальчик из-за этой тесноты переживал, но, опять-таки, неосознанно. Однажды он сказал папиной маме слово, которое слышал на улице. «У, сволочь!» – вот как оно звучало. Мальчик сказал это слово и тут же забыл про него, но папина мама запомнила его надолго и даже навсегда. С тех пор в квартире номер сорок четыре стало еще теснее.

Потом как-то раз папа уехал в командировку и папин папа тоже уехал в командировку. В квартире стало необычно и пусто. На памяти мальчика такое было в первый раз. Папина мама утром, пока мальчик еще спал, вставала и уходила на работу, а мама мальчика работала дома и по делам уходила только после ее прихода. Папина мама тогда сидела с мальчиком, вязала, поглядывая на то, чем он занимается, и иногда, вздыхая спрашивала: «Что же ты обзываешься?»

Мама тогда и решила, что надо ей тоже выходить на работу. С одной стороны, тогда она бы реже видела папину маму, а с другой – ей было бы не так совестно, что она проводит много времени дома. И тогда же мальчику мама сказала, что осенью он пойдет в детский сад. Мальчика это известие не напугало, но взволновало. Он уже слышал про детский сад, что это такое место, куда дети ходят каждый день, как взрослые на работу.

И вот однажды утром, когда папа и дедушка оба были в командировке, мальчик проснулся в квартире один. Он сел на кровати и позвал сначала маму, а потом, когда она не откликнулась, – бабушку. И бабушка тоже не откликнулась. И хотя на улице было уже очень светло и в прихожей громко играло радио, мальчик испугался. Он никогда не оставался дома один, и вот теперь это внезапно случилось. Он спрыгнул с кровати и побежал на кухню. Там никого не было. Тогда он побежал в комнату, где жили бабушка и дедушка и куда ему не позволяли заходить без их разрешения. И там никого не было. Тогда ему стало еще страшнее, и он заплакал. Мальчик еще раз пробежал по всем комнатам, заглянул даже в ванную и в туалет и в конце концов остановился в прихожей. Он вдруг понял, что он остался совсем один на свете, и еще он понял, что теперь так будет всегда. И мальчик бросился к двери, обитой красным дермантином, и стал пинать ее ногами. И, конечно же, дверь не открылась, потому что она была закрыта снаружи.

Тогда мальчик плача побежал в туалет, поднялся на унитаз и достал сверху с полки маленький железный топор с резиновой ручкой. И с этим топором он побежал обратно к двери и стал бить ее топором. И опять ничего не получилось, потому что топор оставлял на дермантине только маленькие царапины. Мальчик бросил топор и снова побежал в туалет. Там же, откуда он взял топор, он достал молоток, у которого с одной стороны был круглый металлический цилиндр, которым забивают гвозди, а с другой – похожий на жало змеи гвоздодер. И этим гвоздодером он стал наносить удары по двери, и на этот раз он добился большего успеха. После каждого удара на дверях оставались большие рваные раны. Но дверь он все-таки открыть не сумел. Нанеся пятнадцать или двадцать ударов молотком он бросил его на пол и наконец просто заревел в полный голос. И слезы лились из его глаз, и из-за них все вокруг – и дверь с порванным дермантином, и диванчик в прихожей, и белый радиоприемник на стене, и пальто и плащи на вешалке – все искажалось и выглядело, как в кривых зеркалах.

А потом пришла мама. Она ходила в магазин, и не было ее дома всего лишь тридцать минут. И мама прижала мальчика к себе, и тоже плакала, и гладила мальчика по голове, и просила его больше не реветь. А мальчик все плакал и плакал, хотя и не так громко, так что маме это уже надоело, и она подвела его к зеркалу и сказала: «Смотри, нос у тебя стал, как у клоуна!» И мальчик после этого засмеялся, хотя и сквозь слезы, но плакать все-таки вскоре перестал.

Потом пришла бабушка и тоже обнимала мальчика. Потом он смотрел по телевизору сказку, и вообще день тот прошел очень быстро, и быстро наступил вечер. И когда мальчика положили спать, и мама пела ему песенку, и он лежал и слушал ее, и еще слушал, как на кухне бабушка разливает по банкам компот. А потом он спросил: «Мама, а будет война?» И мама сказала, что нет, не будет. И тогда мальчик уснул.

И ему приснился сон, и в этом сне он узнал что-то важное. И когда мальчик проснулся на следующее утро, он сразу услышал, как мама и бабушка разговаривают на кухне, и он догадался, что они разговаривают о нем, и еще он услышал, как они обе смеются. И в тот момент он понял, что никто, ни мама, ни папа, ни бабушка, ни дедушка, ни он сам, маленький мальчик, – никто из них не умрет никогда.

Мама

Мама закончила стирать и почувствовала тяжесть в ногах. Такая тяжесть время от времени появлялась, но что это значит, она не знала. Мало ли что?

Было воскресенье, ближе к обеду. Надо было скорей заканчивать со стиркой и начинать гладить. Из выстиранного мама уже все выжала, осталось только шерстяное одеяло. Тогда она позвала младшего сына:

– Женя, иди-ка сюда!

– Ну, чего? – угрюмо отозвался Женя из своей комнаты, он паял что-то в своем магнитофоне.

– Иди, помоги мне!

Женя подошел, и они вдвоем принялись выжимать одеяло. Со стороны это выглядело, как если бы они душили большущую толстую и тяжелую змею.

– Сынок, повесь это на балконе! – потом сказала мама.

– Ладно, повешу! – ответил Женя все так же угрюмо.

Мама вышла из ванной, расставила гладильную доску и принялась гладить то, что уже начинало подсыхать.

«Чем это пахнет? – подумала она в какой-то момент – Утюг, что ли, барахлит?» Какой-то резкий неприятный запах вдруг донесся до ее ноздрей. В тот же миг мама почувствовала, как ее ноги стали еще тяжелее и резко заболела голова.

«Мамочка, что это?» – подумала она и стала оседать на пол. Утюг упал на пол, но удачно – не ударил и не обжег ее. На звук упавшего утюга тут же из своей комнаты выскочил Женя.

– Мама, ты что? – воскликнул он.

– Плохо мне что-то, Женя! – сказала мама.

– Игорь! – позвал Женя старшего брата – Иди сюда! Маме плохо!

– Маме? – вопросил Игорь, появляясь из кухни, он там смотрел телевизор.

– Ты что, мам? – увидев ее сидящей на полу, растерянно произнес он.

– Голова заболела! – слабым голосом ответила мама – И тошнит!

Игорь с Женей осторожно подняли ее с пола и перенесли на кровать.

– Может, воды принести? – спросил Женя.

– Надо «скорую» вызвать! – сказал Игорь и поднялся, чтобы позвонить.

– Нет, не надо! – ответила мама. – Это сейчас пройдет! Это давление, наверное! Так уже бывало.

– Когда это бывало, мама? – спросил Женя – Я что-то не помню!

– А ты еще маленький был! – объяснила мама – Грудной еще!

– А я? – спросил Игорь.

– А ты был в пионерском лагере, поэтому тоже не знаешь. Это от давления! Все нормально! – повторила мама слабым голосом. – А утюг выключили?

– Ну конечно, мама! – сказал Игорь и, поднявшись, добавил: – Я чай сейчас тебе принесу!

– Ага! – согласилась мама.

– Лекарства не нужны никакие? – спросил Женя; он сидел рядом с ней и держал ее руку в своей ладони.

– Нет-нет! – повторила она – Сейчас все пройдет!

Игорь принес крепкий холодный чай, почти одну заварку. Мама сделала несколько глотков. Ей в самом деле становилось легче.

– Сказать, чем ты отличаешься от нас? Сказать? – спросил у нее Игорь.

– Скажи, пожалуйста! – попросила мама.

– Вот ты говоришь: выдалась у меня свободная минутка – и я могу поработать. А мы рассуждаем так: выдалась свободная минутка – значит, можно отдохнуть.

Мама улыбнулась.

– Мам, но ведь так же нельзя! – сказал Игорь. – Сегодня же воскресенье! А ты все пашешь и пашешь! Вот чего ты стираешь это одеяло, а?

– Зима кончилась – надо стирать! – объяснила мама.

– Может, еще чаю тебе принести? – спросил Женя.

Она покачала головой.

– Все! Идите своими делами занимайтесь. Мне уже легче. Я подремать попробую.

– Точно? – спросил Женя.

Она кивнула в ответ. Дети вышли из комнаты. Мама закрыла глаза.

«Да, вот так и умирают, наверное, – подумала она, – вот так приходит день. И все бы ничего. Но потом – бац! И больше нет человека. Так и бабушка ушла. И дедушка. И все остальные точно так же».

Она вспомнила, как в детстве, еще в деревне, ее отец, однажды придя домой пьяным, случайно разбил швейную машинку «Зингер». И на другой день они с мамой тайком от отца похоронили остатки машинки за сараем. Вспомнилось, какой это был печальный день. Тогда она в первый раз заметила, как много, оказывается, морщин на мамином лице и как много седых волосков в ее бровях.

«Интересно, а почему люди теперь не пишут завещаний? – думала она дальше. – Неужели им больше нечего завещать? Ведь не может такого быть – чтобы совсем нечего! Вот я – что я могу завещать?»

Мама задумалась. Рядом на столике был радиоприемник, он что-то бубнил. От этого бубнения ей становилось как-то спокойнее. Радио бубнило – значит, где-то в мире люди продолжали жить. И это было хорошо. «А смешное бы у меня получилось завещание! – размышляла мама. – Короткое и деловое. Пункт первый: завещаю, чтобы каждый выстирал и выгладил свои рубашки и носовые платки. Пункт второй: курица в морозильнике, картошка на балконе. Пункт третий: Женя, вынеси мусор, Игорь, пропылесось все паласы. И пункт четвертый: не забудьте меня похоронить». Тут ей стало не смешно. «Где уж им меня похоронить! Они и кладбище где находится не знают! Разве что примечание оставить: кладбище находится в конце тридцатого автобусного маршрута. Все. Деньги в серванте. Ваша мама».

Ей стало легче, но она решила пока не вставать. «Двадцать минут ничего не решают! – подумала она. – Двадцать минут я могу и полежать».

Из архива: декабрь 2008 г.