Нугуман Мусин. Притяжение свободы

Часть первая

1.

 

Лето в местностях, прилегающих к Ирендыку*, в 1693 году выдалось сухознойное, из-за этого осенью деревья сбросили листву раньше обычных сроков.

Засуха нанесла природе чувствительный урон уже к середине лета: на горных склонах, а затем и на равнине травы выгорели. Скот пасся на приречных тугаях, бродил по редколесью и все там вытоптал. Коровы к осени не отъелись, ребра у бедняг выпирали. Правда, лошади и овцы особо не пострадали. Башкирская лошадь неприхотлива, был бы ей ковыль — прочая растительность пусть, как говорится, постоит в сторонке. А ковыля у подножья Ирендыка, в долинах Сакмара, Туяляса, Юлыка достаточно, и засухе он почти не поддается. Что касается овцы — она и в избитую копытами землю тычется носом, выщипывает редкие травинки и благодаря этому ухитряется-таки накопить жирок под шкурой.

Так-то оно так, а все же людей, живущих скотоводством, засуха сильно озаботила. Сена на бескормные зимние месяцы удалось запасти слишком мало. По одежке протягиваешь ножки — надо, значит, рассчитать, сколько коров, верховых и упряжных лошадей оставить на зиму при себе, сколько сбыть с рук. Привычным к тебеневке лошадям и овцам добывать корм из-под снега будет трудненько, новая трава зимой вместо выгоревшей не вырастет,— придется уповать лишь на лесные опушки, а может быть, перегнать табуны к берегам Яика.

 

 

 

*Ирендык — горный хребет на Южном Урале. В народной поэзии вершина Ирендыка — один из символов родной земли. (Здесь и далее — примечания переводчика).

 

 

Исякай-тархан*, обеспокоенный всем этим, даже за едой вдруг задумывался, сдвинув лохматые брови и прикрыв глаза припухлыми веками. Да и как не задуматься! Скота у него немало: лошадей в табунах — более семи тысяч, коров — сотня голов, а сколько овец — он точно не знает, — ползут отары по пастбищам, будто тени от облаков. Нельзя допустить, чтобы такое богатство пропало, надо распорядиться им с умом.

Исякай на днях вернулся с семьей в аул из урочища Кашкайгир, с летнего становища. Старшая его жена, Киньясултан, что-то мешкает, не привела еще в порядок свою пустовавшую летом избу. Младшая, Гульюзум, — хай, до чего расторопна! — живо все у себя вымыла-вычистила, все у нее заблестело. Поэтому Исякай, как бы назло старшей жене, трижды подряд переночевал у Гульюзум. Киньясултан, взревновав, надула губы, ходит фыркает. Ох уж эти женщины, старость подступает, а повадки у них — будто у молоденьких!

Исякай намеревается позвать стариков и старших своих сыновей, посовещаться с ними. Пока скот не спал с тела, надо продать тысячи полторы лошадей, два-три десятка коров, одну-две отары овец. В прежние годы угоняли лошадей в Сибирь, к Енисею. Коров и овец охотней покупают к западу от Урала, ближе к Казанской дороге**. В этом деле лучше опередить других, промедлишь — цены упадут...

 

 

*Тархан — феодал, освобожденный за воинские заслуги от податей и пошлин.

**В описываемые годы Башкирия была разделена на четыре дороги (области) — Казанскую, Ногайскую, Осинскую и Сибирскую.

 

 

Слегка сгорбившись, опершись локтем о колено, Исякай сидит на бревне у завалинки. Взгляд уперт в землю. Пола бешмета загнута под локоть, чтобы локтю мягко было. Округлая, с проседью, борода и густые висячие усы выдают в Исякае человека в годах. Вот он в раздумье сунул в рот кончик уса. «Надо съездить к тангаурцам*, — решает он. — Прощупать, когда и куда погонят скот на продажу. Мамбетсура не из тех, кто упустит выгоду. Повидаться с ним, хоть и скрытен, не лишне. Завтра же выеду...»

Приняв такое решение, Исякай поднялся с бревна. Тут из-за угла вывернулся на коне Алдарбай. Увидев отца, резко натянул поводья.

— Отец, смотри, два глухаря попались! — К луке седла были привязаны две чернохвостые птицы. — Я еще пять ловушек насторожил!

Исякай втайне любит Алдарбая, или короче — Алдара, более других сыновей. Вон ведь какой красавец — сидит в седле гордо выпрямившись, от фигуры веет незаурядной силой. Норковая шапка лихо сдвинута на затылок, брови радостно вскинуты, как крылья ласточки, черные усики очень ему к лицу. С первого взгляда бросаются в глаза ловкость и проворство егета**. Алдар не терпит пустого времяпрепровождения — то объезжает табуны, то отправляется на охоту.

 

 

*Тангаур — название одного из многочисленных башкирских племен, слившихся в единую нацию. Башкиры поныне сохраняют историческую память о принадлежности своих предков к тому или иному племени — например, Бурзян, Катай, Кипчак, Мин, Юрматы... В описываемый период волости Башкирии именовались в соответствии с племенной принадлежностью их населения.

**Егет — юноша, молодой человек.

 

 

— Хорошо, сынок, — сказал Исякай сдержанно, не желая выдавать своих чувств. — Скажи матери, чтобы ощипала и сварила, конина уже приелась... Потом сходи к старшему брату, к Тарпану, — пусть завтра рано утром приготовит моего Буланого к поездке да не забудет приторочить бурдюк с кумысом.

— Ладно, отец, отгоню коня к косяку и... — Алдар мигом развернулся и ускакал.

Исякай неторопливо направился в избу старшей жены: пусть Киньясултан не ворчит перед поездкой, а то еще удачи в пути не будет.

Обе избы, в которых зимует Исякай с женами, аккуратно срублены из сосны, небольшие окошечки затянуты брюшиной. Полы — земляные. Чтобы они не отсыревали, держали тепло, снаружи вдоль стен выкопаны канавки, в них набит сухой перегной.

Киньясултан, когда вошел муж, возилась за печкой. Она легко выпрямила грузное тело, на лице засветилась и тут же погасла радость. Чувствует Исякай: не хочет жена первой пойти на примирение. Глянул на пол, — все еще не подмела! — сел на край длинных, от стены до стены, нар.

— У тебя, старая, чай не вскипел? Горло бы смочить...

— А что, в той избе чаем не поят? — язвительно отозвалась Киньясултан.

— Ты это брось: та изба, эта изба!.. Я вот сижу в своей главной избе!.. На-ка, стяни сарыки*... — Пряча в усах улыбку, Исякай вытянул правую ногу. Прожив долгие годы с двумя женами, он хорошо их изучил, знает, как к кому подойти.

— Ишь ты, вспомнил, где главная изба, а до этого три дня мимо ходил! — проворчала Киньясултан, но голос у нее смягчился.

 

 

*Сарык — войлочный сапог с кожаной головкой.

 

 

Она склонилась перед мужем и, виляя мясистым задом, дерг-подерг — разула его.

— Хай, моя Киньясултан! Ты все еще ловка, как в молодости! — похвалил жену Исякай, уже не пряча улыбку.

— А что, в свое время я впрямь ловкая была. Вспомни-ка! Быстрей тебя на бортевые деревья лазала, а ты стоял разинув рот.

Не найдя, что сказать в ответ, Исякай забрался на нары с ногами и молчал, поглаживая бороду, пока Киньясултан расстилала перед ним скатерть, расставляла еду и посуду для чаепития.

Правду сказала жена: в молодости была она быстра и отчаянно смела. Ее, кипчакскую девушку из рода Масем-хана, отец и на коне скакать, и бортничать научил.

Начнешь вспоминать, так что только не вспомнится! Сорок лет назад впервые отправились они вдвоем проверять борти на склоне Уркяс-тау. Стояла там высоченная сосна в три обхвата у комля, семнадцать зарубок в шаге одна от другой было сделано на стволе для подъема к борти. Исякай приготовил кирям — длинный ремень для лазанья по деревьям, заспинную веревку для подъема и спуска груза, подножную доску, на которой стоят при работе у борти, дымарь и все прочее, что надобно наверху, и уже собрался лезть туда, а Киньясултан вдруг:

— Дай-ка я поднимусь к этой борти!

Исякай посмотрел на нее удивленно.

— Брось, не твое это дело!

— Зачем так говоришь? В наших краях встречаются деревья похлеще этой сосны, и я на них знаешь как лазала! — Киньясултан подвернула рукава так, чтобы пчелы туда не забрались.

— Ты что, вправду собралась лезть? Не глупи! Сорвешься!

— Не сорвусь. Дай мне твой пояс…

Исякай слегка растерялся. Поколебавшись, расстегнул пояс, отдал ей: ладно, пусть попробует, вряд ли у нее получится...

Киньясултан уверенно подошла к сосне и показалась рядом с ней совсем крошечной — ну, как муравей возле копны сена. Но вот она, взмахнув кирямом, обхватила им ствол, подтянулась, уперлась носком в первую зарубку и пошла, пошла вверх. Быстро-быстро. И как только доставала ногами до зарубок — не на нее они были рассчитаны.

Добравшись до летка, где мельтешили пчелы, Киньясултан перекинула через ветку над головой ремень, прицепила к нему подножную доску. Утвердившись на доске, подала голос:

— Ну, убедился?

У Исякая, пока она поднималась, от волнения в горле пересохло.

— Ты там поосторожней!.. — просипел он. — Вниз не смотри, голова закружится!..

Киньясултан засмеялась.

— Что ж я теперь — должна стоять и в небо смотреть? Прицепи батман* к веревке!..

Была у нее и сила в руках — батман взмыл вверх, будто и весу в нем никакого нет. Повесила его на колышек, вбитый в сосну. Подымила дымарем, вскрыла входной проем в борти. Крикнула вниз:

— Сколько меду возьмем?

— Прикинь, сколько им на зиму оставить. Тут сильная семья...

Взяток тем летом был приличный. Киньясултан спустила полный батман меда в сотах. Когда она и сама спустилась на землю, раскрасневшаяся, потная, — Исякай обнял ее, принялся целовать...

 

 

*Батман — деревянный сосуд, высокая узкая кадка, а также приблизительная мера веса, определяемая с помощью этого сосуда.

 

 

Эх-хе-хе, проходит жизнь... Расскажи теперь, что вытворяла Киньясултан когда-то, — люди не поверят.

Хотя к приборке в доме старшая жена не очень-то охоча, по части приготовления еды и питья старательна и искусна. Вот выставила на скатерть аккуратно нарезанные кусочки казы*, пышные, поджаристые лепешки, томленые сливки, кумыс в резной чаше из березового кара. Шумит медный самовар, лет двадцать назад Исякай отдал за него енисейскому казаку двух яловых кобылиц.

Киньясултан бережет самовар пуще глаза, выставляет редко — когда гости случаются или вся семья у нее соберется. А сегодня для одного Исякая вскипятила: пустила в ход женскую хитрость, решила мужу угодить, дабы оттянуть его от соперницы.

Исякай успел лишь несколько кусочков казы проглотить и поднять чашу с кумысом — вошли Тарпан с Алдаром. Тарпана, самого старшего сына, родила Киньясултан, Алдар — первенец Гульюзум. Глядя на них, не поверишь, что они — дети одного отца, настолько не схожи и обличием, и характерами. Тарпан телом слаб, худ и бледен, будто человек, изнуренный голодом. Тридцать восемь лет ему исполнилось, а лицо голое, ни бороды нет, ни усов. В глазах — то ли неизбывная печаль, то ли вечное недовольство этим миром, этой жизнью, — может быть, оттого, что до сих пор не испытал радостей отцовства.

Алдар же — ему двадцать первый год идет — смотрит поверх головы Тарпана, в глазах то и дело искорки вспыхивают, и столько в нем силы, что, кажется, может посадить старшего брата на ладонь и покачать как ребенка.

 

 

*Казы — род колбасы, набиваемой кониной.

 

 

Тарпан присел на чурбак у входа, Алдар остался стоять, прислонившись к стене, чуть не подпирая головой потолок.

— Далеко ли, отец, намереваешься съездить? — начал разговор Тарпан. — В какую сторону?

Исякай пока что не собирался сообщать о своем замысле, а все же раскрыл рот, чтобы как-то ответить на вопрос, но Киньясултан опередила его.

— Ты что, как чужой, сел у порога? — кинула она сыну. — Иди к скатерти! И ты, Алдар, тоже!..

Тарпан нерешительно, в самом деле, как чужой, пересел на краешек нар. Алдар, сбросив сарыки, забрался к отцу, сказал, смеясь:

— У старшей матери еда всегда вкусная, ну-ка, умнем, раз выпал такой случай!

Киньясултан улыбнулась ему. Она тоже любит Алдара — за жизнерадостность его, за искренность, — не смотрит как на сына соперницы.

— Ехать мне не очень далеко, но и не очень близко, — уклончиво сказал Исякай, отвечая на вопрос Тарпана. — Твоя задача — оседлать утром коня. Возьмешь седло с бронзовыми стременами, что купили у уфимского сотника.

— Ладно, это я, отец, сделаю. Только вот так и не смог я отыскать косяк Рыжего со звездочкой. Вчера долину Туяляса прочесали, сегодня вдоль Сакмара порыскали — нет и нет. Встретился мне человек Аиткужи, слышал, говорит, будто бы ушел какой-то косяк за Ирендык. Может, завтра в ту сторону отправиться?

— Что ж... — Исякай наконец отхлебнул из чаши, которую давно уж держал в руке. — Слетайте вдвоем с Алдарбаем. Осенью, сами знаете, скот может невесть куда убрести, в эту пору и хищник на него нападает. Отыщете косяк — подгоните сюда поближе, часть лошадей из него отберем на продажу...

Киньясултан нарезала еще казы, поставила перед Тарпаном и Алдаром чаши с кумысом.

— Угощайтесь, сынки!..

Снова отворилась дверь.

— Ху-у-у, тут, оказывается, без меня пируют! — заговорила, едва ступив на порог, Гульюзум. Была она нарядна, словно в гости пришла, — в украшенном кораллами и серебряными  бляшками нагруднике и в камзоле с расшитыми серебряной же канителью бортами. Впрочем, она всегда одевается красиво. Несмотря на то, что пришла в избу соперницы, на круглом ее лице светилась искренняя улыбка.

— Что ж нам — не есть, не пить, если тебя нет? — насупилась было Киньясултан, но переборола себя, изобразила радушие: — Алдар, подвинься ближе к краю, пусть повыше мать сядет. — И, обращаясь к Гульюзум: — Садись, еды на всех хватит...

— Ладно,— сказала Гульюзум и, забравшись на нары, сообщила: — Я Алдаровых глухарей вариться поставила. Вечером у меня поужинаем. Тарпан, приглашаю тебя с невесткой, Давлетбая с женой тоже позовем...

Исякаю приятно слушать мирный разговор жен. Пора бы уж им вовсе забыть о соперничестве, ведь столько лет попеременно спят в его объятьях, живут одним хозяйством. Так нет же — бывает, сцепятся из-за какого-нибудь пустяка, и несколько дней Киньясултан ходит, сердито выпятив нижнюю губу, ни с кем путем не разговаривает. Хорошо еще — Гульюзум незлопамятна и прямодушна, первой заговаривает с соперницей:

— Хватит тебе, апхынкай*, напускать черные тучи на свой лучистый лик! Муж ни тебя, ни меня не отталкивает, к обеим хорошо относится. Давай уж возблагодарим небеса за то, что он не порывается завести третью жену, и будем жить в согласии...

Ласковое слово, говорят, даже ледяное сердце растопит.

— Его и на двух-то жен еле хватает, — ворчит Киньясултан, но лицо ее потихоньку светлеет.

Когда они были помоложе, для поддержания согласия в семье нужна была, конечно, и твердая рука Исякая. Он хорошо знал: коль жены ссорятся, не будет лада и меж детьми. Шестеро сыновей у него, две дочери, и, слава Аллаху, живут дружно...

Вечером семья собралась, чтобы полакомиться глухариным мясом. Правда, Гульюзум добавила к нему казы из конской грудинки, но от этого угощение только выиграло, вкус получился отменный.

По случаю семейного сбора Исякай обычно надевал праздничный зеленый бешмет, отороченный куньим мехом, вешал на грудь бронзовую бляху волостного старшины, будто хотел напомнить детям, кто их отец. Сегодня он без бляхи, но все равно в приподнятом настроении: пришли все дети, кроме Аиткужи, хозяйствующего отдельно на хуторе у речки Таулы, и Аллагула, несущего сторожевую службу на берегу Ори.

 

 

*Апхынкай — здесь ласковое обращение к сопернице.

 

 

Хозяйке дома в ее хлопотах помогает жена Тарпана, быстрая в движеньях, неутомимая в работе Кюнбика. Молодка стройна и лицом пригожа. Иной раз повернет она голову, звякнув свисающим ниже пояса накосником, и так глянет, что даже у Исякая душа замирает. В дойке кобылиц нет равных Кюнбике. В пору, когда кобылицы доятся, она и сама волчком вертится, и другим женщинам не дает передышки. Если кумыс приготовлен ею, будьте уверены — простоит в погребе до середины зимы и не испортится. «Хороша сноха, да вот у сына, видать, что-то неладно, — огорченно думает Исякай. — Деток бы ей кучу при таком-то здоровье...»

Хаерниса, жена Давлетбая, тоже никакой работы не чурается, тоже искусна в приготовлении кумыса, но она больше к коровам тянется. Женщины сбивают масло, варят красный творог и корот* под ее приглядом. Хаерниса на вид медлительна, но успевает сделать все, что нужно. Она немногословна, не так бойка, как старшая сноха, ходит потупившись,— похоже, стесняется, что ростом немного выше приземистого мужа, но что поделаешь, раз Бог уродил такой...

Алдар еще не женат. Арсланбек, самый младший из сыновей, только-только вступает в возраст егета, но уже помощник, всегда готов вскочить и помчаться на коне по поручению отца хоть на край света. И этого бы, пока сам жив-здоров, женить, поставить крепко на ноги!

На скамеечке у входа сидят две дочки от Гульюзум — Шамсехылу и Газельбанат, перешептываются меж собой, почтительно поглядывая на взрослых. Крепенькие, красавицами, в мать, подрастают. Любви своей к ним Исякай не скрывает, нет-нет да бросит на них ласковый взгляд...

Кюнбика, пронося к скатерти деревянную чащу с мясом, кажется, нарочно задела ногу сидевшего на краю нар Алдара. На обратном пути озорно блеснула жемчужными зубами:

 

 

*Красный творог и корот — молочные продукты для длительного хранения.

 

 

— Ты бы, кайныш*, подобрал ходули, а то споткнусь и упаду...

Озорство пригожей енгэ** доставило Алдару неизъяснимое удовольствие. Ему и самому иногда хочется  созоровать, заговорить с ней шутливо, но не речист он, не может подобрать подходящие слова, и далее любования женщиной, которая и после тридцати лет не только сохранила, но и как бы выставляет напоказ свою пригожесть, дело не заходит.

За ужином разговор шел о том о сем, серьезных дел не касались. Когда доели мясо, запивая его кумысом, Исякай осушил тряпицей усы, мазнул ладонями по щекам — аминь, дескать, — и заговорил, прокашлявшись:

— Я думал, позовем на сегодняшний ужин и дядю моего, Хагынбая, посовещаемся, да прихворнул он... Аиткуже тоже не сообщили. Но ладно, вернусь из поездки — снова соберемся. Спасибо тебе, сынок Алдарбай, за глухарей! Вот и отлетовали мы, зима близится. Тяжелая, похоже, предстоит зима. Сена для содержания скота в загонах у нас мало, поэтому пусть весь скот еще погуляет, пока снег не ляжет, — какой-никакой корм животинка сама отыщет. Давлетбай, возьми несколько человек и займись подвозкой дров, ты, Арсланбек, поможешь брату, надо на этой неделе запасти на всю зиму. Тарпан с Алдарбаем отправятся искать пропавший косяк, потом подгонят все табуны ближе к аулу. Тарпан, сынок, может, возьмешь себе в помощники двух-трех егетов? Нынче из-за того, что травы мало, табуны разбрелись, хлопот будет много. А вы,— Исякай глянул на жен и снох, — позаботьтесь, чтобы работники были сыты... Ну, на этом и завершим!

Исякай когда-то заучил одну-единственную суру из Корана. Пробормотав ее, он опять мазнул ладонями по щекам.

 

 

*Кайныш — младший брат одного из супругов.

*Енгэ — жена старшего брата или старшего по возрасту родственника.

 

 

2

 

Дорога шла лесом, под копытами коня шуршали опавшие листья. Исякай не торопил Буланого, прошли времена, когда — надо-не надо — он пускался вскачь.

Седло под Исякаем очень удобное, на мягкой седельной подушке, обшитой телячьим мехом, сидит он расслабившись, в голове лениво кружатся мысли о прошлом и предстоящем.

Немало утекло воды с тех пор, как это седло было куплено у сотника, присланного уфимским воеводой за ясаком. Люди уже привычны к тому, что в начале осени наезжают подручные русского турэ*. Чтобы зря не препираться, поскорей отделаться от них, Исякай-тархан, будучи выборным старшиной Бурзянской волости, ежегодный ясак в сумме 1508 рублей 86 копеек старается собрать заранее. Те, у кого нет денег, платят медом. Прибыльщики не отказываются и от пушнины. Батман меда засчитывается за рубль, шкура бобра — за полтора рубля, выдры — 90, лисицы — 75, куницы — 40 копеек.

Но как ни старается Исякай поскорей отправить посланцев воеводы восвояси, те не торопятся. Сперва требуют предоставить подводы для отправки собранного богатства в Уфу. Ладно, Исякай-тархан выполняет это требование. Но незваные гости все равно не уезжают: вами, де, недодано столько-то рублей или столько-то шкурок. Наглеют сверх всякой меры. А ты еще и корми их, медовухой ублажай.

 

 

*Турэ — начальник, лицо, обладающее властью.

 

 

Один из этих людей без стыда и совести, сотник, любивший выпить, во хмелю предложил Исякаю купить у него седло. Исякай не отказался, поскольку человек, проведший, можно сказать, всю жизнь на коне, знает цену седлу. Хорошее, удобное седло — добрый помощник всадника, в нем не устаешь, тело не деревенеет от долгого сидения.

Отдал Исякай за седло шесть бобровых шкур. Сотник, протрезвев, пошел было на попятную, но Исякай, и глазом не моргнув, сказал ему:

— У нас нет обычая нарушать договоренность. К тому же седло я отдал брату, он уехал на место своей службы у реки Орь.

На самом деле покупку он отнес в юрту дяди своего, Хагынбая, припрятал там. И вот седло это уже много лет верно служит ему...

«Скоро эти дармоеды опять наедут, — думает Исякай о прибыльщиках. — Как только отправлю скот на продажу, надо будет приступить к сбору денег и прошлогодних шкурок». Прошлогодних потому, что снег еще не выпал, время охоты не наступило.

Доехав до ручья, весело прыгавшего по камням в горном распадке, Исякай остановил коня, спешился. Снял чапан, перекинул его через седло, повесил на луку седла бобровую шапку. Отойдя от ручья в сторонку, справил малую нужду. Неторопливо совершил омовение, освежил мокрой ладонью бритую голову, пригладил усы и затем огляделся.

Вдоль ручья среди побуревшей травы еще виднелись зеленые островки. Деревья, на которых лишь там-сям трепетали желтые листочки, стояли притихнув, будто опечаленные тем, что лето уже прошло. Лес теперь просматривался насквозь, в осенней тишине был он как-то по особенному красив и загадочен.

Вот такой же осенью Исякай привез свою Гульюзум с ногайской стороны, из долины Ика. Пригласил его тогда в гости Мурзагул-тархан, — вместе ходили они в повстанцах в 60-х годах (а потом и в Сеитовом восстании участвовали), сдружила их война. Приглашение соратника, к тому же старшего по возрасту, не отвергнешь. Киньясултан в то время была на сносях, поехал один. Мурзагул, обрадованный его приездом, устроил большое празднество, три дня пили кумыс, заправляя друг другу в рот сочные кусочки мяса и казы. В эти самые дни приглянулась Исякаю дочь Мурзагула Гульюзум. Семнадцатилетняя девушка с гибким станом, алыми, как только что созревшая ягодка, щеками, черными, будто насурьмленными бровями и длинными ресницами совершенно его очаровала. Исякай тогда и сам был мужчина что надо — широкоплечий, дюжий — медведя, как говорится, мог оседлать. В день отъезда, оставшись с другом наедине, выпалил он безрассудные слова:

— Мурзагул-агай, отдай мне Гульюзум в жены!

Мурзагул-тархан растерялся. Для него это было полной неожиданностью. Ни тебе сватовства, ни... Исякай, конечно, человек уважаемый, один из богатейших в долине Сакмара людей. Но возраст — велика разница в возрасте...

— Не сомневайся, соратник, дочь твою не обижу. Калым — пятьдесят пять лошадей и пять батманов меду, — продолжал Исякай, не дожидаясь ответа.

— Слишком уж ты неожиданно... Как же это — так сразу...

— В таком деле, агай, лучше сразу решить. Я не люблю ходить вокруг да около.

Мурзагул, понятно, оказался в затруднительном положении. Проговорил нерешительно:

— Дочь ведь что еще скажет...

— Ты мужчина, не знающий страха в бою, или дряхлая старушка? — рубанул Исякай. — Я не уеду, пока не получу твоего согласия! Надо, так сам с ней...

— Не горячись, Исякай-тархан! — Голос Мурзагула построжал.— Не о скоте речь идет — о судьбе моей дочери!

— Ты мне не доверяешь?

Мурзагул долго молчал, видно было — колеблется. Дочь он, конечно, очень любил и думал, наверное, что выдаст любимицу замуж за молодого, красивого батыра, да и отправлять ее так далеко — до Бурзянской волости путь неблизкий — ему не хотелось. Но еще дедами-прадедами было сказано: долго будешь выбирать — за плешивого выдашь. Наконец, сдался Мурзагул:

— Мы попробуем... поговорим с ней...

Что отец с матерью сказали девушке — Исякаю неведомо. Вернувшись в юрту, где он остался, Мурзагул сообщил:

— Гульюзум согласна, и нам ничего другого не остается, как дать свое благословение...

К Мурзагулу Исякай ехал четыре дня, обратный путь проделал за два. Известил отца, Кадырбека, о своем сватовстве. Мог ли отец возразить, если жить с двумя, а то и тремя женами — давний обычай? Исякай хозяйствовал умело, бедность ему не грозила. И то еще отца подкупило, что будущий сват — человек из именитого рода.

Вскоре прибыл Исякай к ногайцам с родней, с обещанным табуном и медом. Преподнес тестю шубу из меха выдры, на плечи тещи накинул бархатный елян* и прочих подарков раздарил немало. Справили шумную свадьбу. Через три дня повез Исякай молодую жену в свое становище. Когда ехали вдвоем, покачиваясь в кибитке, Гульюзум вдруг призналась:

— Глупая я, наверно, — как увидела тебя первый раз, так сразу люб мне ты стал.

 

 

*Елян — халат без ворота.

 

 

И прижалась к нему.

Ах, вернуть бы те драгоценные мгновенья!

А вот у этого ручья, когда остановились отдохнуть, она сказала:

— Как далеко ты меня увез! Отца с матерью, наверно, больше не увижу... — И заплакала.

Исякай, вздохнув, подошел к коню, оделся и снова вскочил в седло...

Остались позади два невысоких хребта, выехал в степь, на торную дорогу. Чуть шевельнул поводья — конь пошел размеренной рысью. Едет Исякай, думает, с чего начать разговор с Мамбетсурой-тарханом. Прошел слух, что сборщики ясака намереваются убавить зачетную цену пушнины. С этого, пожалуй, и следует начать. Уместно будет спросить, не собирается ли Мамбетсура съездить в Имянкалу, по-нынешнему — в Уфу. Раз в год он туда ездит, якшается там со сведущими людьми, вызнает новости, — хитер и умен старшина тангаурцев.

Место зимовки Мамбетсуры — в долине Сакмара. С одной стороны — пологий горный склон, с другой — равнина. В прошлом году Мамбетсура построил себе большой добротный дом. Вон он, этот дом, смотрит поверх приземистых юрт, из звонкой сосны срублен, дранкой покрыт, в окнах с резными наличниками солнце играет. Мамбетсура даже настоящее стекло сумел добыть.

Исякая встретил работник тархана — мужчина средних лет, смазывавший дегтем тележную ось. Поспешил навстречу, взял коня под уздцы, поприветствовал:

— Айдук, уважаемый путник, добро пожаловать!

— Как поживаете? — справился, спешившись, Исякай.

— Все у нас, благодарение Аллаху, живы-здоровы. Хозяева...

Тут открылась дверь, из сеней на крыльцо вышел медведеподобный, ожиревший сверх меры человек в длинной белой рубахе — сам Мамбетсура.

— Бэй*, не тебя ли вижу, Исякай-тархан?! — воскликнул он. Голос у него был тонкий, должно быть, оттого, что горло заросло жиром.

Исякай неторопливо, сохраняя достоинство, направился к нему.

— Ассалямагалейкум, Мамбетсура-тархан!

— Вагаляйкумассалям, Исякай-тархан!

Поздоровались, подав друг другу по обычаю обе руки.

— Что же это ты, будто молоденький егет, прискакал, не известив заранее? — попенял Мамбетсура. Впрочем, в его голосе не было упрека, чувствовалось: рад гостю.

— А что, нисколько не похож я на егета?

— Похож, похож! Во всяком случае, не превратился в такую тушу, как я... Айда, войдем в дом.

«Совсем как у урусов, — подумал Исякай, мимоходом оглядев бревенчатые сени. — С сенями-то удобней, не то что у меня...»

И в просторной горнице было чему позавидовать. Стены увешаны вышитыми полотенцами и многоцветными паласами. Рядом со входом висит лук с колчаном. У противоположной стены устроены полки для посуды. А печь какая! Гладкая, с фигурными выступами по бокам, белой глиной выбелена...

— Красиво живешь, Мамбетсура-тархан, дай тебе Аллах доброго здоровья! — сказал Исякай, когда они, устроившись на нарах, сотворили краткую молитву.— С живущими в Уфе-городе состоятельными людьми, я гляжу, соперничаешь...

— Ну, не то чтобы соперничаю... Коль уж дарована нам Всевышним жизнь, надо ее обустроить получше. Лишне разве поставить для зимовки дом? Деревья ведь чуть не на голову нам валятся.

 

 

*Бэй — возглас, выражающий удивление.

 

 

— Не знаю... С одной стороны — не лишне. С другой — сменив привычную юрту на деревянное жилище, я вот с неделю уже толком выспаться не могу. Как-то даже причудилось, что лежу в огромной могиле...

Мамбетсура рассмеялся, заколыхались жирные складки под его голым подбородком (бороду он не отращивает, считает, что не идет она ему). Сказал, отсмеявшись:

— Так уж у нас, башкир: бешмет понарядней наденешь — под мышками жмет, из юрты в дом переселишься — на душе неспокойно... Но ладно об этом. Как ты поживаешь? Все ли благополучно в хозяйстве, как дети, скот?..

— Пока что Аллах милостив к нам. Как ты сам, Мамбетсура-тархан? Здоров ли?

— Не на что было бы пожаловаться, да на днях угнали у меня с полсотни коней.

— Казахи налетели?

— Нет, очевидцы говорят — не казахи. Похоже, лиходеи беспутного Кусюка Юлаева. В сторону гор погнали, должно быть, к верховьям Яика... Ты, Исякай-тархан, сядь-ка поудобней, вот сюда, дай спине отдохнуть...

Исякай пересел на обшитую барсучьим мехом подушку, прислонился к свернутой у стены перине, расслабился. Пусть и удобное у него седло, притомила все же дорога.

Мамбетсура окликнул жену, хлопотавшую в передней комнате:

— Что-то долго ты, поторопись-ка с угощением! — И, придвинувшись к гостю, добавил то ли всерьез, то ли в шутку: — Не хватило у меня, кордаш*, ума высватать еще и молодую жену, пожил бы, как ты, в полное свое удовольствие.

 

 

* Кордаш — современник, сотрапезник.

 

 

По прежним встречам Исякай знал: жена у Мамбетсуры не из робких. И сейчас, несмотря на то, что в доме — гость, не оставила слова мужа без ответа:

— Так высватай, кто тебе мешает! И мне будет хорошо, избавлюсь от твоего брюзжанья!

— Вот, Исякай-кордаш, каковы они, женщины! В молодости насмерть поперек стояла, а теперь, когда срок прошел, расщедрилась!

— Нашел оправдание, бедняжка! Сказал бы уж лучше, что неспособен был…

Хоть и понимал Исякай, что перебранка идет не очень серьезная, решил повернуть разговор в другую, интересующую его сторону. Оттолкнулся от того, что было уже упомянуто:

— Вот думаю я, Мамбетсура-кордаш, об этих Юлаевых и удивляюсь опять и опять. Всякие встречаются на свете люди, но таких бессовестных, двуличных, виляющих хвостом то перед одними, то перед другими, не часто встретишь. И как только смеют они называть себя мужчинами!

— Дурную кровь, видимо, унаследовали они от предков. Я двуличного человека готов пришибить, а у Кусюка вся жизнь на двуличии построена, без этого он жить не может.

— Помнишь, наверно, Мамбетсура, что он выкинул во время Сеитова восстания?

— Хы, да разве ж такое забудешь! Кусюк ведь, объявив себя сибирским ханом, встал во главе повстанцев той стороны. И как раз тогда, когда Сеит-батыру дозарезу нужна была помощь, начал угодничать перед кяфырами*. Изменить своим во время войны за свободу родной земли! Худшего предательства я не знаю.

 

 

* Кяфыр — иноверец.

 

 

— Говорили, он послал своего брата Динмухамета в Москву с повинной. И тот будто бы обещал повязать Сеита, чтобы выдать его урусам. Вот до чего дошло дело!

— Неслыханное, скажу тебе, коварство! Когда немного поутихло, я дал Сеит-батыру один совет, но он его не принял.

— Что за совет, кордаш?

— Нагрянуть с самыми верными воинами к Кусюку и наказать подлеца в назидание другим.

— Ты мне об этом не рассказывал. Правильный был совет. А он что?

— Не буду, сказал, руки марать, Аллах того, кто преступил его установления, сам накажет.

— Хай, до чего же благороден был Сеит-батыр! Подняв народ вновь, он все-таки своего добился. Помнишь, наверно: когда мы начали громить царское войско, князь Коркодилов, приехав в Уфу, дал слово, что впредь мусульман крестить не будут.

— Помню, как не помнить, коль мы в самой гуще восстания были. Кабы не Сеит-батыр, кяфыры и ясак бы увеличили... Но как бы там ни было, хочется мне отомстить Кусюку.

— Да как ты ему отомстишь... Пойдешь на него войной, так это будет на руку урусам. Они только и ждут повода натравить нас друг на друга.

— Об этом, Исякай-кордаш, еще предстоит подумать. А пока я решил лошадей на продажу в ту сторону не гонять. Нет Кусюку веры, его люди могут напасть в пути.

— А куда же намереваешься погнать? — задал вопрос Исякай, обрадованный тем, что представился удобный момент.

Мамбетсура некоторое время молчал, чувствовалось: не хочет дать прямой ответ.

— Это я до конца еще не продумал. Но в сторону Енисея точно не погоню...

Хозяйка расстелила перед ними скатерть, начала расставлять еду. Исякай не спешил продолжить прерванный ее хлопотами разговор. Главное, ради чего он приехал, выяснилось. Но слишком долго молчать он посчитал неприличным, спросил:

— Детей твоих что-то не видно, не все ведь, думаю, отделились?

— Прошлой зимой младшего сына женил. Надеялся, что будут жить с нами, но ему захотелось поставить свою юрту. Я согласился, пусть учится хозяйствовать самостоятельно. Средний сын, Бикбулат, несет службу на Яике, рубеж охраняет. С весны домой не наведывался, возможности, наверно, не было. Дочка, последыш наш, пока при нас. И она — уже невеста, скоро останемся с бабкой вдвоем...

— Да, дети подрастают, мы старимся. Время идет, только жизнь что-то в лучшую сторону не меняется. Из Уфы доходят слухи, что урусы собираются увеличить ясак и цены на пушнину при этом убавить. Тебе не выпала нынче дорога за Урал, не знаешь, верно это, нет ли?

— Тяжеловат стал я на подъем, Исякай-кордаш, нынешним летом далеко не ездил. Старшая моя сноха — из минцев, сын побывал с ней в долине Демы, навестили ее родичей. Так вот и он вернулся оттуда с такой же вестью.

Исякай сунул в рот кусочек казы, отхлебнул из чаши кумыс.

— Я приехал того ради, чтобы посоветоваться по этому поводу,— продолжил он разговор. — Что мы можем предпринять, ежели урусы впрямь затеяли черное дело? За оружие ведь вдруг не схватишься...

— Я тоже размышлял об этом. Наглеют и наглеют кяфыры. От соглашения об условиях нашего подданства, затвержденного царской грамотой, которую привез Искибей, уже ничего, можно сказать, не осталось.

— Урусы хотят превратить нас в рабов, одно лишь знают — грабить… Нет в них благородства, и надежды на будущее у нас нет. Может, говорю, собраться старшинам, посовещаться?

— Посовещаться, чтоб стоять всем заодно, необходимо, слово твое верно. Однако надо бы сперва поподробней вызнать замыслы урусов, послав в Уфу надежного человека. Сыновья у тебя проворные, может, кто-нибудь из них быстренько обернется?

— Не знаю... С Аиткужой, что ли, поговорить? Надо, конечно, суть дела выяснить...

— Поговори, кордаш, и, коль он согласится съездить, дай должные наставления... Маргуба, — обратился Мамбетсура к жене, крутившейся у печки, — уж не думаешь ли ты, что удовлетворишь нас одним лишь кумысом? Ко мне приехал друг, с которым столько времени не виделись, не грех приложиться и кое к чему покрепче...

— Так не сказал же! Сейчас принесу.

Вскоре на скатерти появилась кадочка, украшенная по бокам выжженными узорами, рядом — резной ковшик и две деревянные чаши. Ноздри защекотал приятный запах перговой медовухи. На поверхности напитка лопались мелкие пузырьки, разбрасывая еле видимые брызги.

Мамбетсура наполнил чаши, одну протянул Исякаю.

— Ну-ка, кордаш, отведаем благословенного напитка. В последнее время редко встречались, очень хорошо ты сделал, что приехал...

У двух бывших соратников, а ныне старшин соседствующих волостей от медовухи языки еще более развязались. И после того, как за окнами потемнело и Маргуба зажгла лучину, долго еще они беседовали.

...Очень довольный встречей — на душе полегчало, — Исякай-тархан сразу же после утреннего чая собрался в обратный путь. Выйдя во двор, вновь окинул взглядом дом Мамбетсуры, сказал завистливо:

— Я тоже такой построю. Чем мы, в самом деле, хуже урусов?

— И правильно сделаешь! — Мамбетсура подолом рубахи, оголив огромное пузо, осушил пот на лице. — На хуторе у Яика живет один урус, искусный плотник. Я объясню, как его найти, наймешь, когда лесом запасешься.

— Спасибо, кордаш, и за этот совет... Коль приведут моего Буланого, я бы тронулся в путь, дорога ведь неблизкая.

В это время из-за дальних юрт показался всадник, гнавший коня во весь опор.

— Бэй-бэй, что за гонец? — удивился Мамбетсура. — Неспроста так гонит...

Между тем всадник подлетел к ним, соскочил на землю. Только после этого Мамбетсура узнал Утягана, несшего вместе с его сыном Бикбулатом сторожевую службу на Яике. Удивление сменилось тревогой.

— Бэй, Утяган, ты зачем коня так гнал? Что случилось?

Утяган, пряча глаза, шмыгнул носом, в растерянности похлопал рукоятью плетки по голенищу запыленного сарыка. Тревога Мамбетсуры усилилась.

— Ты язык, что ли, проглотил? Говори!

— Тархан-агай, это... С Бикбулатом беда случилась...

— Что?! Какая беда? Где он?

— Там, следом его везут... Меня послали предупредить...

— Так что с ним случилось? Он жив?

— Убили его...

— Убили?! Кто?

Утяган собрался с духом, начал рассказывать, стараясь не встречаться взглядом с Мамбетсурой:

— Четыре дня назад мы увидели каких-то людей, гнавших табун лошадей. Поскакали втроем в их сторону, не охотники ли до чужого, думаем. Заметив нас, те погнали табун быстрей. Чу, после этого не осталось сомнений: лиходеи. Бикбулат-агай говорит: наверно, из наших мест гонят, давайте отобьем табун. Мы изготовили луки, кинулись вдогон, тогда пятеро из них, отделившись, поскакали нам навстречу, двоих мы выбили из седел стрелами, да... их стрела тоже угодила в Бикбулат-агая...

Мамбетсура, еле передвигая ноги, добрался до крыльца, опустился на ступеньку, зажал голову руками.

— Они, люди Кусюка, угнавшие моих лошадей, убили, не иначе... Увидеть бы мне, как сдохнет этот Каин!..

Исякай, тоже ошеломленный неожиданной вестью, присел рядом с Мамбетсурой, помолчал, подыскивая слова утешения.

— В этом мире, кордаш, живешь и не знаешь, откуда обрушится на тебя удар. Вчера лишь ты мне говорил, что сын несет службу по охране рубежа...

— Рубеж урусов охраняем, а в награду — ничего, кроме обид... Утяган, — обратился Мамбетсура к топтавшемуся на одном месте егету, — где же они, как далеко отстали?

— Да скоро уж должны подъехать...

Мамбетсура поднялся, ушел, ничего не сказав, в дом. Вернулся через некоторое время одетый — в шапке и сером чапане. Сказал Утягану:

— Подведи-ка своего коня, поеду встречать сына...

— Они, тархан-агай, кажется, уже подъезжают, вроде бы топот копыт слышится.

В самом деле в низине показались несколько всадников и упряжка. Мамбетсура пошагал было навстречу, но, махнув рукой, повернул назад. Сказал горестно:

— Не проедут же мимо...

Повозка и сопровождавшие всадники въехали во двор, остановились. Бикбулата привезли в удлиненной жердями двуколке, тело было накрыто паласом. Мамбетсура, тяжело ступая, подошел к повозке, отогнул палас, остановил беспомощный взгляд на синем лице сына.

В это время на крыльце появилась Маргуба.

— Что это? Что случилось?

Ей не ответили. Маргуба торопливо подошла к повозке, вскрикнула:

— Сынок!..

Припала к паласу, которым было накрыто тело Бикбулата.

Вскоре из окрестных юрт набежал народ. Исякай уже не думал об отъезде — как уедешь, когда на кордаша навалилось такое горе!

Выяснилось, что Бикбулат, раненный стрелой в шею, потерял много крови и, промучившись два дня, умер вчера утром, поэтому решили с похоронами не медлить, предать тело земле сегодня же. Мамбетсура, прошедший в жизни немало испытаний, взял себя в руки. Послал человека за волостным ахуном* для свершения погребальной молитвы, собрал стариков, чтобы омыли покойного, послал крепких мужчин копать могилу.

К полудню все необходимое было сделано. Вместе с телом Бикбулата в могильную нишу положили оружие, с которым он нес пограничную службу, и уздечку его коня.

Исякай-тархан в мрачном настроении отправился в обратный путь, решив засветло доехать до хутора Аиткужи и переночевать у него.

 

 

*Ахун — священнослужитель, возглавляющий несколько приходов.

 

 

3.

 

Тарпан, поручив работникам подогнать ближе к аулу табуны, пасущиеся у восточного склона Ирендыка, собирался отправиться с Алдаром на поиски косяка, ушедшего, как предполагалось, на другую сторону хребта. На случай, если придется искать в течение всего долгого дня, велел жене приготовить узелок с вяленым мясом, небольшой бурдюк с кумысом и исподтишка следил, как Кюнбика, твердо ступая, движется по юрте, споро и в то же время тщательно делает свое дело, — это доставляло Тарпану истинное удовольствие.

Алдар в отличие от старшего брата в дорогу собрался кое-как. Мать, Гульюзум, начала было складывать в сумку съестное — он рукой махнул:

— Не надо, не хлопочи! Мы же ненадолго.

Снял со стены лук, проверил стрелы в колчане. Без оружия из аула он не отлучается, не дичь, так хоть коршуна в пути собьет, утолит охотничью страсть. А за Ирендыком может и зверь какой-нибудь встретиться. К юрте Тарпана он подъехал лихо, резко натянул поводья — конь даже на дыбы встал. И тут же из юрты вышла Кюнбика, сказала шутливо:

— Ай-бай, кайныш, раненько ты распалился. У чересчур горячего петушка, говорят, гребешок к вечеру вянет. Как бы и с тобой не случилось то же!

— Когда это ты видела, чтоб у твоего кайныша гребешок увял?— отозвался Алдар в шутливом же тоне.

Нравится ему эта его енгэ. До чего ж пригожа! Щеки алые, глаза искрятся — чье сердце от таких искр не воспламенится!

— Я и говорю: не должен вянуть. — Кюнбика улыбнулась, блеснув жемчужными зубами, на щеках заиграли ямочки.

Алдар, не найдя, как на это ответить, справился:

— Брат готов?

— Готов, готов, сейчас выйдет. Вы там не скачите сломя голову, в последнее время ему нездоровится, вчера обронил, что голова кружится. Ты его от себя не отпускай, присматривай за ним.

— Так пусть он останется, я и один могу съездить.

— Будто не знаешь брата! Разве ж его остановишь, коль взялся за что-нибудь! Только будьте, говорю, поосторожней.

Вышел из юрты Тарпан — в островерхой шапке, в чапане поверх короткого бешмета.

— Не слишком тепло оделся, агай? — спросил Алдар.

— Ничего. Ну, тронемся...

День выдался тихий, безветренный. В небе застыли клочья облаков — предвестие близких холодов. Солнце поднялось уже на длину вожжей, но тепло его, словно бы впитываясь в эти белые клочья, не доходило до земли.

Тарпан с Алдаром ехали рядышком, стремя к стремени. Алдар, любивший ездить вскачь, помня наставления Кюнбики, не торопил коня. Да он и сам видел, что у брата со здоровьем неладно. Тарпан, будто угадав, о чем он думает, пробормотал:

— Вот хлопочу, братишка, по хозяйству, хоть и не знаю, долго ли мне еще жить осталось...

— Зачем так говоришь, агай! — вскинулся Алдар.

— Да как не сказать... Сегодня утром трудно стало дышать, вышел из юрты, раскашлялся и кровь выплюнул...

— Так остался бы, отлежался, а я бы и один справился!

— Не хочу, чтобы Кюнбика о моей хвори знала. Я и без этого себя виноватым перед ней чувствую.

— Брось, в чем это ты можешь быть виноватым! — искренне удивился Алдар. — Не обижаешь ее, живете в достатке. Она, агай, любит тебя. Только что, перед отъездом, наказывала мне не скакать сломя голову, заботиться о тебе.

Тарпан, тяжело вздохнув, помолчал.

— Добрая у нее душа, и умная она, другой такой женщины на свете нет. Любит ли — не знаю, но жалеет меня.

— Кабы не любила — не жалела бы.

— И скотину, когда она при смерти, жалеют...

Экую чушь понес брат! Алдар решил повернуть разговор на другое.

— Агай, помнишь, однажды на этой поляне Рыжий со звездочкой схватился с волками?

— Помню, как не помнить...

В самом деле, разве забудется такое! Алдару было тогда тринадцать или четырнадцать лет. Увязался на охоту за старшими братьями, Тарпаном и Аллагулом. Уговорились на мелкую живность внимания не обращать, главное — уничтожить семейство рысей, повадившихся таскать овец. Но Алдар — мальчишка есть мальчишка,— увидев на лесной опушке зайца-беляка, схватился за лук и застрелил длинноухого. Смалу был меток Алдар. Гордый добычей, привязал зайца за задние ноги к седлу, а Аллагул прикинулся рассерженным:

— Беляк твой будет болтаться, как не знай что, и на боку вороного далеко виден, рысей раньше времени можешь напугать. Уговорились же мелочь не трогать!

— Руки у него чешутся! — добавил Тарпан. — Того, кто на охоте нарушил уговор, отправляют домой.

Алдар получил прощение, дав слово больше так не поступать.

Они еще не доехали до скальной гряды, где обитали рыси. Вот на этой поляне предстало перед ними необычное зрелище. На одном краю поляны сбился в кучу косяк, — уши у лошадей — торчком, глаза горят; на другом — Рыжий со звездочкой бьется со стаей волков. Волки, окружив косячного жеребца, бросались на него с разных сторон, а он то вскидывал круп, и волк отлетал от заднего копыта, то вставал на дыбы, стараясь достать хищника спереди.

Охотники, не сговариваясь, рванули из-за спин луки. Увлеченные схваткой хищники не сразу их заметили. Лишь после того, как одного из них поразила стрела, учуяли опасность, замерли на миг и, увидев скачущих к ним всадников с дубинками, кинулись в лес. Рыжий со звездочкой преследовал их до первых деревьев.

Приблизившись к жеребцу, охотники увидели, что шкура у него в нескольких местах рассечена, по гладкой шерсти сочилась кровь. Жеребец, все еще разъяренный, на хозяев внимания не обратил,— выгнув шею дугой, направился к косяку.

— Видели, каков мой Рыжий со звездочкой! — закричал Алдар, радостный и гордый.

Отец отдал Рыжего под его попечение еще жеребенком. Вырастет, сказал, будешь на нем ездить. Через два года Алдар приучил жеребчика к седлу, но ездить на нем не довелось. Похоже, сказал отец, очень чуткий и смелый вожак из него получится, придется во главе косяка его поставить. В самом деле, изумительным косячным жеребцом стал Рыжий со звездочкой: ни одной лошади не даст отбиться от косяка, ни хищника, ни чужака близко не подпустит. Отец взамен дал Воронка, — тоже красивый, умный конь, Алдар теперь ездил на нем, но по-прежнему считал Рыжего со звездочкой своим.

— Видели, видели, братишка! — сказал Аллагул, на которого неожиданное происшествие тоже произвело сильное впечатление.— Такого косячного, наверно, больше нигде не увидишь!

Они сняли шкуру с убитого стрелой волка и двинулись дальше. В тот день взяли еще две рыси, но это в памяти как-то затуманилось, а вот схватка Рыжего с волками поныне помнится отчетливо...

У подножья Ирендыка Тарпан с Алдаром съехали с торной дороги, принялись внимательно всматриваться в землю и спустя некоторое время напали на след косяка. Он вел к распадку, пересекавшему хребет. Теперь можно было уверенно идти по следу.

Западный склон Ирендыка покрыт смешанным лесом. Вряд ли лошади бродят по лесу, скорей всего пасутся на одной из полян, виднеющихся внизу. Следы от копыт и впрямь повели туда. Но на первой поляне косяка не было. Судя по конским катышкам, он побывал тут пару дней назад.

— Братишка, может, перекусим? — спросил Тарпан. — Сразу после сна есть не хотелось, а теперь под ложечкой сосет.

— Ну так давай остановимся.

Алдар не позволил матери собрать на дорогу съестное, да, выходит, зря — тоже проголодался.

Солнце уже подсушило утреннюю изморозь. Устроились на траве. Тарпан достал из седельной сумки узелок и две деревянные чаши, наполнил их кумысом из бурдюка.

— Енгэ, оказывается, и обо мне позаботилась, — заметил Алдар, разжевывая вяленое мясо.

— Так уж она воспитана... Послушай, братишка, давно я хочу тебе сказать... — Тарпан помедлил и продолжил, запинаясь: — Кюнбика... она очень хорошая... Коль вдруг осиротеет... Детей ведь у нас нет... Ну, коль со мной что случится, не теряйте ее...

Алдар уставился на Тарпана, не совсем еще понимая, к чему он клонит.

— Зачем это, зачем так говоришь, агай?

— Коль умру, женись на ней.

Алдар опешил.

— Брось, пустое несешь!

— Не пустое... Я сказал, ты подумай... Ну ладно, допей кумыс и двинемся дальше.

Пока ездили, высматривая следы, не выходили из головы Алдара слова старшего брата. Неужто состояние у него совсем уж безнадежное? Женись, сказал, на ней. Но Кюнбика же лет на десять старше... Правда, ни лицом, ни стройным телом даже молоденьким девушкам не уступит...

Мысли о Кюнбике оборвались, когда братья увидели лошадей, бродивших вроссыпь по редколесью. Почему они разбрелись? Рыжий со звездочкой всегда держал их кучно.

— Наши, — сказал Тарпан.

— Рыжего со звездочкой не видишь, агай?

— Нет. Где-то подальше, наверно, ходит.

Алдар сунул пальцы в рот, свистнул. Раньше Рыжий со звездочкой, услышав свист, тут же прибегал к хозяину, еще жеребенком был приучен к этому. Немного выждав, Алдар снова свистнул. Нет, не появился косячный жеребец.

— Не стряслось ли с ним что?..

— Не должно бы... Давай дальше проедем.

Объехали разбредшийся косяк, но косячного нигде не увидели. Попытались согнать лошадей в кучу — безуспешно, животные не слушались, явно были чем-то напуганы, настораживали уши, встревоженно фыркали. Теперь и Алдар сильно встревожился. Рыжий со звездочкой конокрадам не дался бы, не столкнулся ли с каким-нибудь хищником?

— Агай, ты побудь здесь с косяком, а я окрестности осмотрю,— сказал Алдар и, наклонившись, чтобы ветки не хлестали по лицу, погнал коня в сторону скал, которыми обрывалась главная вершина Ирендыка.

Долго он петлял, сворачивая то влево, то вправо. Выехал на открытое место под скалами — и дыхание у него перехватило. На поляне возле одинокой лиственницы мельтешило что-то белое. Присмотревшись, разглядел огромного зверя, раздиравшего конскую тушу. Это было настолько неожиданно, что Алдар в растерянности не придумал ничего другого, как пронзительно свистнуть. Зверь вскинул голову, на мгновение замер, затем взвился в прыжке и исчез.

Ах, кинуться бы следом, но охотничьей дубинки нет под рукой, да и догонишь разве такого быстрого зверя! Алдар подрысил к конской туше. Рыжий со звездочкой лежал как-то нелепо задрав копыта. Хищник выгрыз ему холку, из распоротого брюха вывалились кишки. Соскочив на землю, Алдар бухнулся на колени, погладил мертвого любимца по спине.

— Рыжий, дорогой мой!.. О Аллах, почему ты не уберег его?! — Из глаз егета выступили слезы.

Как же это случилось? Сколько Алдар ни ходил на охоту, такого зверя еще не встречал. Правда, слышал, что живет у Ирендыка необыкновенно чуткий и хитрый хищник. Белым барсом его называли. Он, проклятый, он самый и погубил жеребца. Алдар успел разглядеть — весь белый и саженной длины.

Что теперь делать? Нельзя оставить труп на растерзание стервятникам. Постой-ка, у Тарпана из седельной сумки торчало топорище...

...Вернувшись к месту гибели жеребца вместе со старшим братом, Алдар свалил лиственницу, разрубил ствол на короткие бревна. Подкатили их к Рыжему со звездочкой, соорудили вокруг него сруб в два венца. Сверху накидали толстые ветки. В завершение дела Алдар с размаху вонзил в бревно стрелу.

— Пусть не зовут меня Алдарбаем, если не убью белого барса!

Это прозвучало клятвой.

Косяк перегнали через хребет в сторону аула уже поздно вечером.

 

4

 

Исякай отправил для продажи к берегам Енисея три табуна, включая весь косяк Рыжего со звездочкой: на лошадей, оставшихся без признанного вожака, управы нет, могут разбрестись, порастеряться. Из других косяков отобрали большей частью жеребчиков. Во главе погонщиков поехали Аиткужа с Давлетбаем.

Тридцать коров и две отары овец погнали в низовья Яика под началом Тарпана. Зная, что здоровье у старшего сына неважное, Исякай хотел послать туда Алдара, но Алдар заартачился — останусь, мол, на сей раз дома. Прежде в такие путешествия он сам напрашивался, а тут — нате вам! Насколько понял Исякай, сын рвется на охоту по первому снегу, завалю, говорит, медведя, задравшего весной трех коров. Что ж, решил Исякай, гасить его охотничий пыл не стоит, егет должен испытать себя в серьезном, даже опасном для жизни деле. (Пока что невдомек было Исякаю, что Алдар лукавит).

Тут свалились на голову сборщики ясака — трое русских и толмач-татарин. Начальником у них — старый знакомец Николай, по-аульному — Микулай. Поставили для них отдельную юрту, застелили пол кошмами, дали все, что нужно для отдыха, — подушки и все такое прочее, а также необходимую посуду.

Исякай отправил гонца к главному прибыльщику Ногайской дороги Хажиахмету, пусть тоже приедет, а то потом начнет придираться — вовремя, мол, не сообщил. Хажиахмет полон важности, он, дескать, государев человек, но перед русскими виляет хвостом, отчего у Исякая прямо-таки желчь вскипает.

Несколько ранее, после встречи Исякая с Мамбетсурой, Аиткужа съездил в Уфу. Слухи об увеличении ясачного оклада ходили, оказалось, не зря. Аиткужа вызнал, что коснется это только двух дорог — Ногайской и Сибирской. Умен урус! В этих краях башкиры живут богаче, чем в других, и скота больше, и охота удачливей,— вот и решил: дай-ка обдеру их. Не трудно было догадаться, что дело не Москвой затеяно — от уфимского воеводы исходит. Разве выделили бы особо две дороги, кабы дело по царскому указу делалось? Москва бы, небось, всех уравняла.

Придя к такому мнению, разослали гонцов ко всем волостным старшинам — Мамбетсура по Ногайской, Исякай — по Сибирской дороге — с призывом съехаться в становище Мамбетсуры. Подобные съезды вошли в обычай, поэтому старшины на призыв всегда откликаются охотно. Одни едут потому, что искренне озабочены судьбой страны, другим хочется повидаться с друзьями-знакомыми и в мирном разговоре направить течение жизни в надлежащее русло.

И на этот раз в назначенный день съехались дружно. Для разговора Мамбетсура поставил просторную юрту, в ней ждала гостей большая кадка с кумысом. Перед юртой над кострами были подвешены три котла, в двух из них, наполняя воздух дразнящим запахом, варилось мясо, в одном готовили жаркое из овечьих потрохов, — по случаю съезда забили лошадь и пятнадцать овец. Как всякий башкир, Мамбетсура умеет принимать гостей.

Он, по праву хозяина, и начал разговор. Сообщил, как обстоят дела в его волости, напомнил, что год выдался тяжелый, и заговорил о главном — о том, что намерение уфимского воеводы увеличить ясачные поборы многих в народе подсечет, подобно удару в щиколотку.

— Коль мы позволим урусам бесчинствовать, они не остановятся, пока не разорят нас дотла. Вожделения у них беспредельны. Давайте, агай-эне*, посоветуемся как быть. Что предпримем, чтобы пресечь их черное намерение? — Так закончил свою речь Мамбетсура.

 

 

*Агай-эне — букв. старшие и младшие братья, обращение к группе слушателей.

 

 

Съезд старшин — не народное собрание, устраивать на съезде галдеж не принято. Высказывались поочередно, говорили сдержанно, взвешивая слова, главным образом об одном и том же: решение уфимского воеводы самочинно, надо укоротить ему руки. Пришли было к решению: уведомить воеводу о съезде старшин Ногайской и Сибирской дорог, послав в Уфу трех поверенных с письмом о несогласии платить больший, чем прежде, ясак. Но тут старшина Карагай-кипчакской волости Биктимир Алмакаев разгорячился:

— Ежели воевода не откажется от своего подлого намерения, пусть поверенные в глаза ему скажут: возьмемся за оружие, пеплом по ветру пустим их, кяфыров, гнезда!

Послышались голоса в поддержку его предложения:

— Пусть скажут, пусть!

— Надо напомнить им о восстании Сеит-батыра!

Исякай-тархан, до этого молчавший, предавшись размышлениям, тоже подал голос:

— Агай-эне, пусть наши люди скажут еще воеводе, что о его самочинстве пошлем письмо на царское имя. Либо напишем так ему самому. Это, наверно, уймет его, раз намеревается увеличить ясак не по царскому указу.

— Верно!

— Напишем так ему самому!

По словам поверенных, съездивших в Уфу, как раз предложение Исякая заставило воеводу и его людей задуматься. В конце концов посланцам от двух дорог выдали бумагу с тем, чтобы они довели до старшин: ясак в нынешнем году остается прежний, то есть от каждой волости — помимо денег — сто четырнадцать куньих шкурок и двадцать один батман меду.

«Ну, мед будет, нынче взяток у пчел был неплохой, а вот деньги, пока скот не продан, где людям взять? И куньи шкурки можно собрать лишь после того, как ляжет снег и начнется охота, а эти ненасытные уже тут», — думал Исякай.

Он, конечно, понимал, что скандалить со сборщиками ясака — дело бесполезное. Они не столько о ясаке пекутся, сколько о том, чтобы поесть-попить задарма, да подольше.

Приехал Хажибек. Вместе с ним Исякай пригласил к себе в избу на обед и сборщиков ясака, прибывших из Уфы. Тоже ведь не дурак, знает, что сухая ложка рот дерет, а умаслив прибыльщиков, можно услышать при разговоре с ними и кое-что для себя полезное.

Угощение было обильное. Женщины выставили на скатерть деревянный поднос с грудой баранины да две миски с жирным отваром, дабы макали в него мясо, и перед каждым из сотрапезников поставили чашу с кумысом.

Исякай приступил к разговору лишь после того, как гости несколько насытились.

— По большому делу приехали вы, господа, — начал он, медленно подбирая русские слова, чтобы люди из Уфы поняли его без толмача. Будучи сотником в войске Сеит-батыра, да и поздней, общаясь со сборщиками ясака, Исякай научился малость калякать по-русски, а коль приходилось порой вставлять в речь родное слово, так и русские смысл кое-каких башкирских слов уже усвоили.— Поручение царского величества выполняете. Нынче, прослышав про большой ясак, мы шибко обеспокоились. Но воевода исполнил пожелание волостных старшин, и мы ему благодарны. Даст Аллах, и впредь будем жить в мире и согласии.

— Наш воевода башкир любит, — сказал Микулай, погладив усы замасленными пальцами. — И мы против вас худых мыслей не держим. Коль исполните долг перед царской казной, так и мы только спасибо скажем.

Толмач начал было пересказывать сказанное начальником, но Исякай прервал его:

— Не утруждай себя, мырза*, мы поняли. — И, смешивая русские слова с башкирским, поглядывая то на Микулая, то на Хажибека, продолжил: — Мед уже сейчас можно собрать. Будет и подвода для его доставки в должное место. Однако же денег у народа нет, кое-какой скот надо продать. Куницу добывать тоже еще не время. Прискучит вам, думаю, долго тут ждать...

Вот так, осторожно, Исякай намекнул, что лучше бы прибыльщикам пока уехать обратно, но Микулай, отправив в рот кусок мяса, пробормотал беспечно:

— Ничего, старшина, мы — люди терпеливые. Пока мед соберем, потом дойдет черед и до остального.

Что мог сказать в ответ Исякай? Только подумал: «Вам, чтоб есть-пить задарма, терпенья, конечно, не занимать!»

В это время поодаль от избы, где гостевали чужаки, под открытым со всех сторон навесом Алдар чинил охотничьи сани. Хотя копылья у этих саней высокие, прошлой зимой при езде по глубокому снегу две вязки сломались у сгиба. Разве на таких ненадежных санях рискнешь отправиться на охоту? А Алдар нынче с особым нетерпением ждал первых снегопадов, после которых и начинается настоящая охота. В отличие от прошлых лет в мыслях у него был не только отстрел диких коз или преследование волков с дубинкой — перед глазами стоял белый барс.

Тогда, после гибели Рыжего со звездочкой, отец сказал:

— Говорят, очень быстрый, сильный и притом хитрый зверь этот барс. Там, где ты его видел, каждый год люди набредали на несколько трупов — то конских, то лосиных. И никто ведь не решается выследить его.

 

 

*Мырза — братишка, обращение к младшему по возрасту.

 

 

«А я вот выслежу. Отомщу за Рыжего со звездочкой!» — думает Алдар, но таит эти мысли от отца. Отец, коль узнает о его намерении, навяжет в товарищи других охотников. Алдар же хочет схватиться с белым барсом один на один, иначе, кажется ему, не утолить жажду мести.

— Что мастеришь, кайныш?

Алдар вскинул голову. Увлекшись работой, он не заметил, как подошла к нему Кюнбика. Была она в цветастом, покрывавшем лоб платке, на смуглом лице светилась улыбка.

— Зима ведь скоро, енгэ, охотничьи сани понадобятся. Отлаживаю...

— Все-то ты умеешь! Вот я и пришла с просьбой. Брат твой в отъезде, и тут, как назло, решетка в юрте с места отошла, снизу, из-под войлока, дует. Может, наладишь?

Алдар снова бросил взгляд на Кюнбику. Теперь она улыбалась лукаво, только уголками губ, в черных, как спелая черемуха, глазах проскакивали искорки.

— Когда прийти?

— Да хоть сейчас. Я жаркое приготовила, заодно и поешь.

— Поесть-то я и дома поем... Ладно, согну еще одну вязку и приду.

Кюнбика повернулась, всколыхнув подол красного сатинового платья, и ушла. Алдар, глядя вслед, подумал: «До чего ж пригожая!» Вспомнились слова старшего брата, сказанные на лесной поляне. Если и вправду он умрет... Тьфу, тьфу, экие мысли лезут в голову!

Из-за этих мыслей идти к енгэ в отсутствие брата было неловко, но ведь пообещал, она будет ждать. Ладно, нечего себе голову всякой ерундой морочить, быстренько налажу и вернусь, решил Алдар и пошагал к юрте Тарпана.

— Хай, и быстрый же ты, кайнышкай, уж и пришел! — воскликнула Кюнбика. — Вон там посмотри, а я угощенье приготовлю.

— Не утруждайся, я есть не буду.

— Бэй-бэй, скажешь тоже! Придти к енгэ и ее жаркого не отведать!

Кюнбика принялась расстилать скатерть.

В решетке, оказывается, одна из реек сломалась по сучку.

— Не знаешь, у брата нет в запасе рейки?

— Есть, есть... — Кюнбика живо вытащила из-под кошмы то что нужно.

Алдар сменил сломанную рейку — на это много времени не потребовалось, подергал решетку, проверяя, крепко ли стоит, и направился к выходу.

— Да ты что! — Кюнбика встала поперек пути. — Я же для тебя приготовила. Или уж за человека меня не принимаешь?

Прозвучавшая в ее словах искренняя обида заставила Алдара остаться. Сели возле скатерти. Жаркое у енгэ удалось на славу, в самый раз выдержала на огне, не засушила. Вкусно — язык проглотишь.

— Ну, нравится мое жаркое? — спросила Кюнбика, кинув на кайныша жгучий взгляд.

— Нравится.

— Что ж тогда сидишь насупившись, будто злишься?

— А что я должен делать?

В мгновение ока Кюнбика пересела к нему, прижалась головой к его груди.

— Приласкай меня... Обними крепко...

Алдар доныне не знал близости с женщиной. Сердце егета бешено застучало, накатила на него горячая волна неизведанных чувств.

— Енгэ...

— Да, милый... — Кюнбика, дрожа, вся приникла к нему.

В невольном порыве Алдар обнял ее плотное, податливое тело. Почувствовав под ладонью упругий бугорок ее груди, вовсе потерял рассудок...

...Когда он приподнялся, сел, зарябило в глазах. Где он побывал, впав в морок, — в раю или в аду? Но разве в аду можно испытать такое наслаждение?

Кюнбика опять прижалась к нему.

— Я знала, что ты хороший. Все время ждала тебя...

Алдар не нашел, что сказать в ответ. Лишь уходя, обронил у порожка:

— Не говори брату, что я починил решетку.

— С чего это я скажу? Тарпан же не видел, что она сломалась...

Вернувшись к себе во двор, Алдар попробовал вновь взяться за работу, но теперь все валилось у него из рук. Кружились в голове обрывки мыслей: «Грех это, большой грех... Может, нарочно решетку сломала, чтоб позвать... Не догадался бы кто...» Сел на грядку саней, обхватил голову руками. То в жар его бросало, то в холод.

Из избы вышли гости. Это привело Алдара в чувство. Схватился для видимости за топор.

Отец, проводив гостей, подошел к нему.

— Как дела, сын, заканчиваешь?

— Еще немного повозиться осталось.

— Ну-ну, надо заканчивать, снег скоро уж выпадет... Но сперва сходи поешь, мать тебя зовет.

Алдару кажется, что отец смотрит на него испытующе, будто догадываясь, где он побывал. Пробормотал, сунув топор за пояс:

— Есть пока не хочется. Схожу в урему, черемуху для вязки срублю.

Идти в избу, смотреть отцу-матери в глаза было стыдно.

 

5

 

Наконец-то пришла зима. Установятся после первых снегопадов погожие деньки — и можно начинать охоту. Алдар приготовился к этому основательно. Вырезал из березовой лесины с каповым наплывом новую охотничью дубинку. Изготовил стрелы с острыми бронзовыми наконечниками. Выпросил у отца разрешение попользоваться кремневым ружьем. Немало пришлось его поупрашивать, поскольку царским указом в 1675 году башкирам, уже не раз восстававшим, было запрещено не только пользоваться ружьями, но и содержать кузницы, дабы не выковывали они сами сабли, кинжалы, наконечники для копий. Ослушникам грозила смертная казнь, потому люди, имевшие оружие огневого боя, предпочитали прятать его от чужих глаз.

— Я в Куллакаевском лесу медвежью берлогу приметил. Ночью уйду, ночью приду — никто не увидит, — настаивал на своем Алдар.

И дрогнул твердокаменный Исякай, очень уж любил он своего Алдарбая. Не хотелось ломать характер сына, загоревшегося желанием завалить опасного зверя. К тому же самому ведь потом будет приятно. Кто взял медведя? Сын Исякая взял. Такая вот пойдет слава.

— В охотничьем деле все не предугадаешь. Возьми с собой на всякий случай братишку, Арсланбека, — посоветовал Алдару Исякай. — И когда шкуру будешь снимать, понадобится помощник.

— Да ну, первый раз, что ли, на медведя пойду! — воспротивился Алдар.

— Ладно, — согласился с ним отец, — но постарайся быть осторожным, без крайней нужды из ружья не стреляй. Береженого, сказал Аллах, и я поберегу.

Этим советом и ограничился Исякай. Он уверен: Алдарбай необдуманных поступков не совершит, умный егет, силой, смелостью тоже не обделен. Да и всеми сыновьями Исякай доволен. Аиткужа с Давлетбаем вернулись, благополучно перегнав полторы тысячи лошадей к Енисею и получив за них хорошую цену. Тарпан, тоже удачно сбыв коров и овец, приобрел у караванщиков ворох немаловажных в обиходе товаров: выделанные кожи, сатин, ситец... Да вот беда — вернувшись, слег.

Более всех в семье из-за болезни Тарпана расстроился, пожалуй, Алдар. Во-первых, вновь и вновь вспоминались ему слова, сказанные старшим братом, когда они искали пропавший косяк. Во-вторых, мучила совесть из-за того, что произошло в его юрте. Услышав от матери, что Тарпану помог бы барсучий нутряной жир, Алдар немедленно отправился к подножью Ирендыка: запомнил там нору, в которой обитало барсучье семейство.

Люди этих безвредных тварей обычно не трогают. Мясо у барсука невкусное, отдает землей, и шкура особо не ценится. Убивают его только по нужде, ради жира, слывущего снадобьем от легочной хвори.

Алдар разжег у входа в нору гнилушки. Вскоре, наглотавшись дыма, барсуки повыскакивали наружу. Одного из них егет пришиб дубинкой и, положив добычу поперек седла, поспешил домой.

Ай как обрадовался Тарпан, когда Алдар принес ему снадобье! Поблагодарил, тяжело дыша:

— Спасибо, братишка, пусть радости прольются на тебя дождем! Не забуду твою услугу... коль выздоровею...

Кюнбика молча занималась своими делами, прятала погрустневшие глаза.

Спустя два дня после прекращения снегопада Алдар, погрузив на охотничьи сани все, что может понадобиться, запряг Воронка и затемно выехал из аула. Впрочем, темнота была не столь непроглядна, как черной осенью, мир с приходом зимы посветлел.

Остались позади черневшие там и сям юрты, спереди серой стеной надвигался лес. Алдар въехал в него по приметной еще, наезженной летом дороге и, оказавшись в окружении закуржавевших деревьев, предоставил Воронку возможность шагать не спеша: темновато все же, не время торопить его.

Лесная тишина и одиночество располагают ко всякого рода размышлениям. Перед мысленным взором Алдара предстала Кюнбика. Отчего она так погрустнела? Ведь всегда ходила веселая, глаза лучились, не выдавала никому, что у нее на душе. Может, и ей стыдно? Зря я тогда позволил себе это, думал Алдар. Лучше женился бы пораньше. Отец уже в прошлом году заговаривал — пора, да мне не хотелось руки себе связывать. Хорошо, когда живешь сам по себе. А кого я взял бы в жены?..

Алдар принялся перебирать в уме девушек на выданье, которых знал, но ни на ком из них выбора не остановил. Потом неожиданно возникло, будто в тумане, виденье — еще одна девушка. Розовое платье с оборками плотно облегало ее тонкий стан, поверх платья — распахнутый елян и нагрудник, украшенный бисером, кораллами и серебряными бляшками; точно так же были украшены девичий колпак и длинный, до пояса, накосник. Виденье становилось все отчетливей, обозначились черты лица — мягко округленный подбородок, брусничной яркости губы, черные дужки бровей... Наконец виденье совершенно прояснилось, девушка выступила из тумана, бросила, взмахнув длинными ресницами, взгляд, таивший какую-то загадку. Кто она, где Алдар ее видел? У тамьянцев. Там, у них ее увидел и почти тут же потерял из виду. Блеснула она солнышком в пасмурном небе и скрылась...

Это произошло два года назад, в преддверии лета. Реки тогда уже вошли в берега, пути-дороги подсохли, зазеленели пастбища. В водоемах плескалась рыба, дикие утки и гуси обустраивали гнезда, в лесах резвилось зверье, гомонили птицы. Словом, мир был полон жизни.

Девятнадцатилетний Алдар, не знавший, куда девать распиравшую его силу, прослышал, что у тамьянцев будет йыйын — народное собрание — с различными состязаниями и играми. Прослышав, не долго думая, оседлал коня и отправился туда. Как обычно, взял с собой лук со стрелами.

Перед выездом на летовку ыйыйны устраивают во всех волостях, но в разные дни, и сэсэны*, певцы, кураисты, борцы, меткие лучники спешат из волости в волость, дабы блеснуть своим искусством либо силой, ловкостью, удалью. И в Тамьянскую волость наехало их много, даже с берегов Агидели** и Тобола люди приехали.

На зеленой луговине кишел народ. Отпустив коня пастись, Алдар пошел высматривать, где что происходит.

В одном месте собрались в круг аксакалы и именитые люди — потолковать о том, как обстоят дела в стране, посовещаться насчет летнего житья-бытья. Народ держался в сторонке, дабы не мешать им. Коль аксакалы примут важные решения, об этом будет сообщено всем.

На другом краю луговины уже начиналось состязание лучников. Алдар подошел к пожилому распорядителю:

— Допустите к участию?

 

 

* Сэсэн — поэт-импровизатор.

** Агидель — река Белая.

 

 

— Займи очередь и приготовь пять стрел. Ежели ни разу не промахнешься, получишь подарок.

Задача состояла в том, чтобы с расстояния в пятьдесят шагов угодить стрелой в ободок со ступицы тележного колеса. Пока Алдар ждал, стрелы попадали в цель не часто. Подошла его очередь. Он встал, слегка расставив ноги, наложил стрелу на лук, прищурился, целясь. Ободок издали казался совсем махоньким. Угодит в него или не угодит? Должен! Ведь птиц на лету, случалось, подбивал. Первая стрела со свистом пролетела через ободок. Зрители, поначалу смотревшие на незнакомого юношу без особого интереса, притихли. Воодушевленный первым успехом, Алдар одну за другой выпустил остальные стрелы, и все — точно в цель. Раздались одобрительные возгласы:

— Афарин*!

— Вот это стрелок!

К Алдару подошел давешний распорядитель, протянул на ладони серебряное колечко:

— Держи, меткий егет!

Колечко оказалось маловато — ни на один из пальцев Алдара не налезло. Сунул подарок в карман бешмета.

И вот снова ходит он средь возбужденного народа, смотрит, как люди готовятся к разным состязаниям. Тут кураисты впрыскивают влагу в свои певучие трубки, чтоб звук был чище, мощней, там разминаются борцы, взмахивая руками, низко приседая. При виде силачей вновь взыграл в Алдаре азарт, решил тоже выйти на борцовский майдан. Не впервой, с мальчишеских лет боролся.

 

 

*Афарин! — прекрасно!

 

 

Аксакалы завершили свой разговор, и вторая часть йыйына началась с состязания кураистов и певцов. Они выходили на круг попеременно. Очередного кураиста неожиданно для многих сменила молоденькая девушка. Она несмело вышла на середину круга, постояла потупившись.

— Дочка Минхажетдина, погибшего во время последней смуты,— прошептал кто-то за спиной Алдара.

Девушка вскинула голову, запела. Зазвучал голос удивительной чистоты и силы. Сам воздух, казалось, зазвенел, мелодия полилась из синевы небес.

 

Берег Туяляса — в самоцветах,

Нанесли их волны, говорят,

                                      эй-ййй, говорят.

По-над реченькой с приходом лета

Встали юрты, выстроившись в ряд,—

                                      эй-ййй, выстроившись в ряд...

 

Алдар присмотрелся к певице повнимательней. Тоненькая, не девушка даже, девочка, откуда в ней такая сила, такая задушевность? Слышались в необыкновенном голосе то радость, порожденная красотой родной земли, то печаль, вызванная гибелью ее защитников, а в конце песни послышалось торжество:

 

Удальцы со львиными сердцами

Честь любым богатствам предпочтут,—

                                      эй-ййй, предпочтут!

 

Женщина в годах накинула на плечи певицы награду — цветастую бумажную шаль. Девушка же, опять потупившись, будто виновата в чем-то, торопливо покинула круг.

Народ некоторое время погомонил:

— Ох и поет!

— Чисто соловей!

— Сирота ведь — от печали у нее певучесть...

Алдару, тоже взволнованному песней, захотелось увидеть девушку вблизи. Он стал пробираться сквозь толпу туда, куда она ушла с круга, но поди отыщи человека в таком многолюдстве. Сколько ни всматривался — не смог высмотреть.

Между тем началось состязание на борцовском майдане. Распорядители запустили первыми мальчишек, только-только достигших возраста, когда они уже стесняются ходить без штанов. Потихоньку дошла очередь и до егетов. Алдар, встав неподалеку от стариков-судей, выждал, пока не обозначился борец, с которым стоило помериться силой и ловкостью. Это был человек саженного роста, с толстой шеей и широкими, слегка покатыми плечами, — судя по возгласам, раздававшимся из толпы, из кипчаков. Зрители настроились по отношению к нему сочувственно.

— Хай, какой яростный борец!

— Давай, Иман-батыр, кинь его!

Алдару схватиться с Иман-батыром не дали. Кипчак довольно легко кинул на лопатки несколько человек, и старики, подозвав его, посадили рядом с собой. Пригласили на майдан очередную пару желающих показать себя. Алдар, взяв полотенце, вызвался первым. Против него вышел неказистый с виду, нисколько не похожий на борца егет. Экий нахал! Еще и осклабился:

— Ну-ка, прикинем, на что ты годен...

Когда обхватили друг друга полотенцами, Алдар понял, что противник не так-то прост. Не силой, а хитростью хочет взять. Ишь, как давит кулаком в бок, до почки пытается додавить, чтобы скрючился от боли. Тут уж пришлось взяться за дело всерьез. В два счета уложил.

Следующий противник был намного старше Алдара — уже зрелый мужчина, с верблюда, как говорится, ростом. Пошел на егета набычившись, будто собирался забодать. Обхватив полотенцем, скрипнул возле уха зубами — решил напугать.

— Кусяккул, покажи ему, как надо бороться! — крикнул кто-то.

Мужчина был не из слабосильных, не вдруг такого одолеешь, надо, стало быть, сперва утомить его. Сам-то он рассчитывает, видать, быстренько разделаться с Алдаром, тут же натянул полотенце, но Алдар, — он ростом был пониже — согнув спину дугой, уперся головой в грудь противника, — поди притяни его к себе! Потоптались так некоторое время. Почувствовав, что руки Кусяккула ослабли, Алдар покружил его, потом, выпрямляясь, яростно рванул на себя, притянул, оторвал от земли и кинул. Верзила, беспомощно взбрыкнув на лету, растянулся на затоптанной траве. Народ ахнул, послышались крики:

— Вот это да!

— Молодец, бурзянец!

— Живи!..

Разгоряченный Алдар толком не расслышал, что ему кричали. Довольно быстро он положил на лопатки еще двоих, и старики его тоже позвали к себе. Дав немного отдохнуть, предложили выйти на майдан в паре с давешним победителем, Иманом. Два силача выглядели примерно одинаково, разве что Алдар был чуточку сухощавей, стройней, да и помоложе.

И вот они схватились. Иман сразу повел себя решительно. Был миг, когда он едва не кинул Алдара, — уже оторванный от земли, Алдар все же сумел «поймать» ее одной ногой и выправить положение. Потом они топтались и кружились, вызывая безуспешными рывками ахи и охи зрителей. Никогда прежде Алдару не приходилось бороться так долго. Злость его взяла, и сил от этого будто прибавилось. Он рывком прижал Имана к себе, и... оба они упали. В таких случаях, разумеется, нет оснований считать, что кто-то из двоих взял верх. Поднялись, опять схватились (как раненые львы, скажет поздней один из сэсэнов). Теперь решительней действовал Алдар. Он, закружив Имана, подвел его поближе к судьям, напряг все силы и — кинул...

После завершения йыйына Алдару оказали особую честь — пригласили в юрту, где было приготовлено угощение для аксакалов. Возле юрты он снова увидел девушку-певицу, она поливала из деревянного ковша на руки гостям. Отодвинув наползший на лицо край шали, полученной в награду за песню, она один лишь раз взглянула на Алдара, но он запомнил этот взгляд, черты ее лица запомнил. Что-то стронулось в его душе, и, сидя в юрте, он не мог думать ни о чем другом, кроме как об этой девушке. Странное беспокойство овладело им. Даже не поев толком, он заторопился домой.

Зря заторопился. И дома мысли о девушке-певице не оставляли его. Летом он снова поехал к тамьянцам в надежде встретиться с ней и услышал там новость, которая его ужаснула: двоюродный дядя отдал сироту какому-то казаху за сто курдючных овец.

Походил Алдар сам не свой, — будто золото в воду уронил, говорят в подобных случаях, — постепенно все забылось, как-никак два с половиной года с тех пор прошло. И вдруг опять вспомнилась ему та девушка. Где она теперь, в каких краях?..

... К восходу солнца Алдар был уже у подножья Ирендыка. Воронка, решил, можно тут оставить, тут безопасней, в распадок завести, так хищник какой-нибудь может напасть. Распряг коня, привязал к саням, распушил сено — хрумкай! Пристроившись рядом, зарядил ружье. Мелкое зверье его не интересует, сегодня он должен выйти на след белого барса. Снег пока неглубокий, ходить пешком нетрудно, запросто обыщет склоны хребта.

Алдар прицепил к поясу дубинку и охотничий нож в чехле, пристроил за спиной лук с колчаном, взял ружье в руку и пошагал, загребая снег носками сарыков.

Отец как-то сказал, что барс, наверно, живет в какой-нибудь пещере. Алдару, исходившему Ирендык вдоль и поперек, все пещеры известны, каждый, можно сказать, камень ему знаком, но никакого представления о месте обитания этого зверя он не имел. Придется прочесать оба склона, пройдя сперва по той стороне, где лежат останки Рыжего со звездочкой, решил он.

Первый снег возбудил дикую живность. То пробежит впереди заяц, то бросится в глаза мышкующая лисица, то шумно, ударяясь о ветви, сорвется с дерева глухарь. В нескольких местах Алдар наткнулся на след куницы. Он старался не обращать внимания на все это, хотя вспыхивал в нем охотничий азарт.

Поблизости от сруба, где лежали останки Рыжего со звездочкой, никаких подозрительных следов Алдар не заметил. Пошел дальше. Вон каменистый склон, уходящий вверх уступами. Там есть пещера. Ее облюбовали было барсуки, но потом они исчезли, с тех пор пещера вроде бы пустует. Но не лишне заглянуть в нее. Белый барс тогда исчез в этом направлении.

Взял ружье на изготовку, полез наверх. Двигался осторожно, то и дело останавливался, поглядывал по сторонам, прислушивался. Алдар — уже опытный охотник, знает: у каждого зверя свои повадки, каждый по-своему умен и хитер. Надо быть настороже, тем более — когда имеешь дело с незнакомым хищником.

На подходе к пещере — никаких следов. Швырнул в зев пещеры камень, послушал — тихо там, пусто.

Спустившись вниз, обогнул небольшой отрог, двинулся дальше по склону Ирендыка. Екнуло сердце, когда увидел впереди след крупного зверя. Но подойдя к нему и рассмотрев повнимательней, выяснил, что прошли след в след три-четыре волка. «Как бы не столкнуться с ними, — подумал Алдар. — Хочешь не хочешь — придется задержаться. Если что — тратить ружейный заряд на них не стоит, и стрелы свое дело сделают...»

Алдар отшагал примерно шесть-семь верст и, круто повернув вверх, вновь пересек хребет, пошел по-восточному склону в обратную сторону. Не пройдя и сотни шагов, увидел какие-то беспорядочные следы. Следы были не сегодняшние, нечеткие, оставленные, видимо, до того, как снег слежался, но все же угадывались большие, с ладонь, отпечатки лап крупного зверя. Постой-ка, да ведь тут еще и дикая коза прыгала! Похоже, тот зверь на нее охотился.

Вскоре догадку подтвердили рога и копыта козы. «Выходит, я напал на след белого барса!» — обрадовался Алдар.

След, забирая вверх, повел его почти по гребню хребта. В одном месте барс полежал, снег был умят так, словно конь на нем повалялся. «Огромный зверь, хорошо, если первым же выстрелом уложу», — с некоторой тревогой подумал Алдар. А если не уложит? Раненый зверь еще опасней. Но прочь сомненья! Он отомстит за Рыжего со звездочкой! Да и то, что он сразит хищника, которого никто не решался выследить, само по себе чего стоит!

Шел белый барс по сырту, шел и свернул в распадок  меж двумя отрогами, густо поросший лесом. Здесь Алдар повел себя еще осторожней. Пройдет немного, остановится, внимательно осмотрится. Зверь мог затаиться за любой грудой валежника. Но нет, вот его лежка в мелком кустарнике. Должно быть, вчера тут лежал, может, и ночь провел — дальше следы пошли посвежей. Впереди высится скальная гряда, не там ли логово проклятого? Надо обойти гряду поверху, посмотреть, уходят ли следы дальше скал.

Миновав гряду, Алдар со взлобка, прикрытого соснами, кинул взгляд вниз. Отсюда редколесье у подножья Ирендыка было видно как на ладони, далее простиралась открытая местность.

А что это там пошевеливается? Атак*, олени! Самец и важенка стоят настороженно, третий, олененок-сеголеток, вытянув тонкую шею, обгладывает ветки. И несколько ближе уловил Алдар какое-то движение. Приглядевшись, затаил дыхание: белый барс! Еле заметный на белом снегу, припав длинным туловищем к земле, по-кошачьи крадется в сторону оленей. Не удастся ли  подобраться поближе к нему самому, пока он поглощен охотой?

Алдар быстро, но почти бесшумно, как это свойственно умелым охотникам, спустился со взлобка и, держа наготове ружье, уже помедленней, затаиваясь за деревьями, стал продвигаться вниз по склону горы. И — вон он, барс! Громадный, голова — с котел... Хищник замер, может быть выбирая жертву. Алдар тоже остановился. Вроде бы можно уже выстрелить... Нет, чтобы поразить зверя наверняка, надо еще немного приблизиться к нему.

Барс, кажется, приготовился к прыжку — совсем приник к земле. Но едва Алдар сделал пару шагов — зверь вскочил на ноги, отпрянул назад. Видимо, учуял опасность, но еще не понял, откуда она грозит. Алдар прицелился, выстрелил. Барс подпрыгнул, как заяц, ударился о ствол дерева, упал, извиваясь, в снег. Снова вскочил, увидел, должно быть, охотника, издал, разинув пасть, яростный крик и кинулся на врага. Алдар успел, отложив ружье, наставить стрелу на тетиву лука. Зверь, пораженный еще и стрелой, опять взбрыкнул, сделал прыжок, другой и упал, будто споткнувшись. Алдар постоял, глядя, как он бьется, пытаясь снова подняться. Подошел ближе, выпустил, метя в грудь, вторую стрелу:

— На еще! Эта — за Рыжего со звездочкой!

Но жажда мести не была еще утолена, ярость в сердце охотника не улеглась, он выпустил в зверя и третью стрелу.

 

 

*Атак — возглас, выражающий удивление.

 

 

Вскоре белый барс вытянулся, перестал подавать признаки жизни. Но Алдар знал: нельзя подходить к хищнику без оружия наготове, хотя он и кажется мертвым. Подошел лишь после того, как зарядил ружье. Ткнул стволом в спину барса, держа палец на курке. Хотел было выстрелить, но сдержал себя. Ни к чему лишний раз дырявить шкуру зверя, тем более — доселе невиданного. А шкура была на диво красива. Шерсть мягкая, белая, как у зайца зимой, лишь на лбу и на ушах барса рассыпаны были черные точечки.

В желтых кошачьих глазах зверя застыла смертная мука. Убедившись, что хищник уже не опасен, Алдар взял его за ухо, попробовал слегка повернуть голову. Тяжелая какая! Одной рукой еле справился с ней.

Необходимость быть настороже, рассчитывать каждый шаг, каждое движенье  отпала, Алдара охватили радость и гордость. Он вскинул ружье, принялся выкрикивать ликуя:

— Я убил белого барса! Смотрите, он лежит у моих ног! Рыжий со звездочкой, я отомстил за тебя! Олени, вы будете жить!..

Если б кто-нибудь наблюдал за ним со стороны, мог бы подумать, что у егета с умом не все в порядке.

Немного успокоившись, Алдар взглянул на солнце и удивился: день уже клонился к вечеру. Пока светло, надо сходить за Воронком, погрузить это чудище на сани. Он обеспокоенно поспешил туда, где оставил коня. Второпях ноги разъезжались на снегу, несколько раз упал, споткнувшись о сухие сучья. Усталость сказывалась, порядочно отшагал за день...

Потом пришлось помаяться с конем, Воронок, учуяв мертвого зверя, отказался подойти к нему, стриг ушами, пятился. Алдар вынужден был распрячь его и привязать к дереву. Сам подтащил сани к барсу, с великим трудом погрузил на них добычу — иному это оказалось бы не по плечу. Забросав зверя остатками сена, насилу ввел обеспокоенного коня в оглобли...

К аулу Алдар подъезжал далеко за полночь. Впереди в смутном свете что-то зачернело, обозначились всадники, всхрапнул конь. Кому это еще там не спится?

Узнав в приблизившихся всадниках отца и Давлетбая с Арсланбеком, Алдар натянул вожжи.

— Что это вы разъезжаете среди ночи? — спросил он нарочито спокойно.

— Как не разъезжать, если ты, не думая о близких, невесть куда запропал! — ответил отец, спешившись.  — Ждали, ждали тебя — не дождались, поехали искать. Ты ведь сказал, что поедешь в Куллакаевский лес медведя из берлоги поднимать...

— Вы бы не нашли меня там. Я на Ирендыке был.

— На Ирендыке? Зачем тебя понесло туда? Негоже говорить одно, делать другое!

Алдар уже не мог сдерживать переполнявшую его радость, выпалил:

— Я белого барса убил! Вот он!.. — Пнул, соскочив с саней, прикрытого сеном зверя.

— Что-что? Белого барса?..

Давлетбай с Арсланбеком, услышав новость, слетели с коней, смели с растянувшегося во всю длину саней хищника сено и застыли на некоторое время с раскрытыми ртами. Арсланбек, еще не расставшийся с мальчишеством, первым сорвался с места, обнял Алдара.

— Ты настоящий батыр, агай!

— Здорово! — восхитился Давлетбай. — Как это ты его?..

Исякай, как обычно, не спешил с похвалами, сказал сдержанно:

— Сколько скота загрыз, но никто не решался выследить его...

— А я решился!

— Решиться-то решился, но впредь на такое опасное дело без надежного товарища не ходи. Всякое ведь может случиться... Ну ладно, сыны, поехали домой!

Дома, когда разделись, Исякай, делавший вид, будто ничего сверх обычного не случилось, все же не выдержал, сказал Алдару:

— Ты еще раз подтвердил, сын, что уже стал настоящим мужчиной. Спасибо! — И ласково похлопал его по спине. — Мужчине иногда и безрассудным надо быть...

Мать же, еще не представляя ясно, что за зверь этот барс и какой подвиг совершил сын, большого значения случившемуся не придала, спокойно позвала к скатерти:

— Он каждый раз приходит с охоты с добычей!.. Садитесь поешьте.

— Хай, Гульюзум, не поняла ты, что не каждый раз такое бывает! — возразил Исякай. — Налей-ка нам по чаше медовухи!

Алдар медовуху доныне ни разу в рот не брал. Отец говорил: «Это дозволяется только взрослым». А теперь сам протянул ему чашу:

— На-ка, пусть усталость снимет.

Возбужденный пережитым за последние сутки, Алдар крепости напитка не почувствовал. Но немного погодя по телу разлилась приятная истома и голова отяжелела. Еле добравшись до приготовленной матерью постели, он ткнулся в подушку и тут же уснул.

Разбудил его уже при свете дня шум-гам во дворе. Потер глаза, приподнял голову.

— Мама, что за шум?

— Проснулся, мой батыр? — Лицо матери сияло. — Да сбежались там на твоего зверя посмотреть. Я как его увидела, так сначала испугалась. И как у тебя хватило духу выстрелить в него!

Во дворе собралась целая толпа народа, часть ее толклась вокруг саней с белым барсом. Увидев Алдарбая, кто-то закричал:

— Вон и сам Алдарбай вышел!

— Батыр вышел, батыр!

У Алдара рот растянулся до ушей. Все же прикинулся удивленным:

— Чего собрались-то? Не медведь же, всего лишь барс...

Его забросали вопросами:

— Где его встретил?

— Как уложил, дубинкой?

— Да не дубинкой, наверно, вон же — стрела из груди торчит!..

Последний возглас напомнил Алдару о его небольшой уловке: он не выдернул стрелу из груди зверя, дабы скрыть, что был выстрел из ружья.

Сопровождаемый подручными, посмотреть на зверя явился и Микулай. Глаза у него были нездоровые: вчера напер на Исякая — давай, давай! — и, напившись медовухи, побузил. Теперь он опять покрутился возле старшины, положил руку ему на плечо:

— Исякай-тархан, ежели отдашь мне его шкуру, по гроб жизни будем друзьями.

Исякай снял руку сотника с плеча, кинул на него презрительный взгляд.

— Нас и так водой не разлить... А шкура не моя, сын ее добыл и никому не отдаст.

Толмач Минкабек попробовал улестить его и заодно угодить своему начальнику:

— Исякай-турэ, тебе ума не занимать, подумай. Николай неплохой человек, он тоже тебя уважит...

— Когда лошадь, говорят, подковывают, и лягушка ногу подсовывает. Так и ты... — В душе Исякая даже малой толики уважения к толмачу не было. — Не лопочи, я сам знаю, что мне делать.

Минкабек счел за лучшее убраться за спины русских.

К Исякаю в сопровождении пяти-шести стариков подошел волостной ахун и, встав рядом с ним, обратился к взволнованному необычным событием народу:

— Агай-эне! Правоверные мусульмане! Нынешний день запомнится всем нам тем, что наш сородич Алдарбай, сын Исякая, свершил прекрасное и богоугодное дело: избавил нас от опасного хищника, приблизиться к которому доныне ни у кого не хватало духу, хищника, сильно досаждавшего не только нашему, но и соседним родам. Мы, аксакалы, посовещавшись, пришли к такому решению: объявить Алдарбая батыром рода!

Народ на какое-то время притих, будто не понял услышанного, но тут же зашумел пуще прежнего:

— Хуп*! Алдар — истинный батыр рода!

— Слава батыру!

— Живи тысячу лет, Алдар-батыр!

Гурьба егетов подхватила Алдара и понесла, высоко подняв, вокруг саней с белым барсом, остальные торжествующе размахивали руками, бросали в воздух шапки.

Когда поуспокоились, Алдар посоветовался с охотниками, как снять шкуру: как с зайца, не разрезая, или как с медведя, разрезав по брюху. Пришли к мнению, что такую толстую шкуру, не разрезав, на распорки не натянешь; и одни добровольные помощники, стащив барса с саней, взялись за ножи, другие принялись скреплять у навеса жерди, чтобы растянуть на них шкуру.

 

 

*Хуп — возглас одобрения.

 

 

И вот огромная шкура уже растянута и высоко поднята для сушки и всеобщего обозрения. А как с тушей быть?

— Выкинуть в чистое поле, пусть птицы и зверье раздерут,— предложил кто-то.

— Нет, — не согласился Исякай. — Надо закопать у подножья Ирендыка. По моему разумению, барс был хозяином тамошних хищников. Коль не закопаем, все хищное зверье может, упаси Аллах, озлиться и накинуться на нас. — Заметив испуг на лицах слушателей, Исякай добавил: — Кроме того, ахун-хазрет, надо по обычаю предков изготовить отворотное средство и сжечь его на могиле, дабы такой страшный хищник в наших краях более не появлялся.

Все, что счел необходимым Исякай-тархан, было потом исполнено.

 

6

 

Отшумела дружная весна 1694 года. Пробудилась природа, все живое радовалось теплу, но для скота наступила самая бескормная пора: надо было еще дожить, дотянуть до зеленой травы. За зиму скот отощал, у Исякая часть овец пала от бескормицы, погиб косяк лошадей, запертый снежной лавиной в ущелье, — все деревья бедняги обгрызли, да не спасло их это. Сам Исякай и сыновья объезжали табуны, выясняя, в каком состоянии  начали жеребиться кобылицы, — и тут глаз да глаз был нужен.

К заботам Исякая, связанным со скотом, добавилась еще одна. После прошлогодней поездки к Мамбетсуре решил он построить новый просторный дом. Зимой работники валили сосны в Кашкайгирском лесу, навезли в аул груды бревен. Исякаю хотелось до отъезда в летнее становище поставить сруб. Как только прошел паводок, послал Давлетбая искать строителя-уруса, о котором говорил Мамбетсура, с тем чтобы нанял его, не постояв за ценой, и, коль получится, сразу же привез с собой.

И вот в такое хлопотное время Алдарбай пристал к нему с просьбой:

— Отпусти на неделю-полторы, хочу съездить к казахам.

Загорелось ему встретиться с прославленным казахским борцом Турсунбаем. С одной стороны, конечно, в намерении сына помериться силой с батыром другой страны нет ничего плохого, это установленный дедами-прадедами обычай. Но с другой — дел невпроворот.

В конце концов Исякай, в душе гордившийся успехами сына, дал согласие:

— Ладно, сынок, раз уж так захотелось, слетай. Однако не безумствуй там чересчур. Выиграешь ли, проиграешь ли схватку — достоинства не теряй. Относись к чужим обычаям с уважением...

На всякий случай Исякай объяснил, где примерно можно отыскать его давнего знакомца по имени Елкибай, казаха Младшей Орды, — в пути это может понадобиться.

Окрыленно готовился Алдар в дорогу. Надел красную сатиновую рубаху, которую прежде не носил: слишком яркой казалась, отороченный куньим мехом бешмет, сарыки, украшенные по голенищам красными четырехугольными вставками. Мать залюбовалась им:

— Какой ты у меня красивый! Береги себя...

Отец посоветовал:

— Путь тебе предстоит неблизкий, но коня слишком быстро не гони, запалишь, не забывай вовремя накормить-напоить. Возьми большой бурдюк с кумысом и пустой бурдюк возьми — там, в степной стороне, воды мало, будешь набирать в запас...

Дорога до Яика Алдару была знакома, пригонял в эту сторону скот, и взгляду было на чем задержаться — то лес на склоне горного отрога бросится в глаза, то приречная урема. За Яиком начнется голая степь.

На второй день пути, увидев в сторонке от торной дороги юрту, Алдар направил коня к ней, решив немного отдохнуть. Неподалеку паслась большая отара овец; семья, живущая в юрте, как выяснилось, заботится о ней. Встретили Алдара радушно. В юрте держалась приятная прохлада, хотя снаружи стало довольно жарко. Хозяйка расстелила скатерть, чтобы приветить путника. Алдар занес свой бурдюк с кумысом и вяленое мясо. Когда сели поснедать, хозяин, мужчина средних лет, сказал:

— У тебя, должно быть, кобылий кумыс, налей-ка мне чашу, а сам отведай нашего, из овечьего молока.

Алдар слышал о таком кумысе, но пить его не доводилось. Приятный, оказалось, напиток, густой, как сливки.

— Встарь батыры перед тем, как выйти на борцовский майдан, три дня пили кумыс из овечьего либо козьего молока, дабы укрепиться, — сообщил хозяин, прихлебывая налитый Алдаром кумыс.— Полезный напиток, но если пить каждый день, надоедает.

— Давай, коли так, обменяемся, — предложил Алдар. — Мне ваш кумыс понравился. Я половину своего вам отолью, а вы мне нальете, у меня есть пустой бурдюк.

Он не стал объяснять, куда и с какой целью едет, лишь подумал: «Попью-ка овечьего кумыса, раз полезен».

Несколько отдохнув и дав отдохнуть коню, Алдар продолжил путь. Надеялся сегодня же переправиться через Яик. В большой реке, думал, искупает коня и с себя смоет дорожную пыль.

Но до Яика он в этот день не успел доехать, хотя и торопил Воронка. Свернул к пастухам, оберегавшим табун лошадей, переночевал с ними.

На следующий день, переправившись через Яик, доехал и до Ори. За ней простиралась бескрайняя степь. А в степи — ни тебе торной дороги, ни каких-либо примет, по которым человек, впервые попавший в эти края, может определить нужное ему направление. Смешно: Алдар не заблудился бы в лесу, а в степи мог заблудиться. Поэтому, вспомнив советы отца, он пристал к каравану, шедшему в Младшую Орду, или по-казахски — жуз. Что поделаешь, пришлось двигаться помедленней, приноравливаясь к верблюжьему шагу.

Предпринял Алдар поездку не долго думая, а теперь, оказавшись в стране казахов, призадумался. Ладно, отыщет он Турсунбая. Но каков он, насколько силен? Не получится ли так, что он, Алдар, потерпев неудачу в схватке, выставит себя на посмешище? А если и победит, не озлятся ли на него казахи? Говорят, они — обидчивый народ. И потом — как подступиться к этому Турсунбаю? Не скажешь же ему: я приехал, чтобы побороть тебя. Это будет неучтиво. Как быть, если он откажется бороться? Нет, не должен, исстари башкирские и казахские батыры встречались на борцовском майдане...

Спустя два дня после присоединения к каравану Алдар спросил у пожилого казаха-караванщика:

— Где-то в этих местах живет род Елкибая. Мне нужно заехать к нему. Не знаешь, где его становище?

— Я тридцать лет хожу по караванным тропам. Мне здесь каждый холмик, каждый саксаул, каждый колодец знаком, — ответил караванщик. — Знаю и Елкибая. Когда приблизимся к его становищу, покажу.

На четвертый день совместного пути караванщик кивнул в сторону черных пятнышек вдали:

— Вон там найдешь Елкибая.

Недалеко, казалось, до тех пятнышек, но пока Алдар доехал до них, в глазах у него, как говорится, потемнело. Он остановился, не зная, к какой из стоящих вроссыпь юрт направиться. Тут из крайней юрты вышел бритоголовый, с козлиной бородкой человек и, приставив руку козырьком ко лбу, воззрился на него.

— Ассалямагалейкум, уважаемый! — поздоровался Алдар и, сойдя с коня, подошел к этому человеку.

— Вагаляйкумассалям!.. Что-то я тебя не узнаю. Из каких краев прибыл ты, азамат*?

— Из страны башкир, агай. Я сын Исякая, главы бурзянского рода, зовут меня Алдарбаем.

— Я рад гостю, добро пожаловать в мою юрту!

— Мне надо увидеть почтенного Елкибая, сказали — здесь живет.

— Тут, тут. Вон в той белой юрте.

— Благодарю.

Ведя коня в поводу, Алдар направился к белой юрте. Должно быть, хозяйственный человек этот Елкибай: неподалеку от юрты поставил коновязь. Привязав Воронка, Алдар подошел к входу в юрту, подал голос:

— Хозяева дома?

— Кто там? — послышалось в ответ. — Входи. Махумба, встреть гостя.

Женщина в годах откинула полог, прикрывавший вход. В сумрачной глубине юрты Алдар разглядел лежавшего на тюфяке мужчину.

— Входи, — сказала женщина, отступив в сторону.

Мужчина приподнялся, сел. Судя по жидким седым волосам, седым же бровям и острой, выгнутой вперед бородке, был он далеко уже не молод.

Начался обычный при встречах разговор, Алдар снова, как давеча, назвал себя.

Башкиры к казахам ездили не часто, казахи к башкирам — гораздо чаще, главным образом для приобретения пушнины и коней. Появлялись они и в Бурзянской волости. Благодаря такому общению, несмотря на некоторые различия в языке, хозяин и гость хорошо понимали друг друга.

 

 

*Азамат — слуга народа, уважительное обращение к мужчине.

 

 

— Что-то не припомню я Исякая, — сказал Елкибай, морща лоб.— Да ладно, мы ведь с вами бок о бок живем, есть у меня и друг среди башкир, Мамбетсурой зовут, не знаешь его?

— Знаю, знаю! — обрадовался Алдар. — Старшина Тангаурской волости, хороший человек, друг моего отца.

— Коли так, твой отец и мне друг, а ты сегодня — мой гость. Махумба, приготовь угощение. Может, младшую невестку позовешь на подмогу?

— Хорошо, я сейчас... — ответила женщина и вышла из юрты.

— Где конец твоего пути: здесь, у нас, или, раз ты сын тархана, направляешься по какому-либо делу к нашему хану? — поинтересовался Елкибай.

Алдар замялся: не выкладывать же сразу, что хочет встретиться с батыром Турсунбаем, помериться с ним силой.

— Да я просто так — захотелось мир повидать, — слукавил он.— Как поживаете, Елкибай-ага?

Умудренный жизнью Елкибай почувствовал, что егет что-то недоговаривает. Разве ж человек предпримет столь длительную поездку без какой-нибудь надобности? Но выпытывать цель гостя старик не стал — сам мало-помалу раскроется.

— Живем пока в достатке, — ответил он на вопрос. — Около двух тысяч овец содержу. Вы, я знаю, коней предпочитаете. Мамбетсура косяки на продажу и в наши края пригонял, но в последнее время почему-то не показывается.

— Коней от нас чаще в сторону Енисея гонят, там всегда есть спрос. А Мамбетсура в прошлом году, кажется, к Аралу отправил. Мой отец...

Алдар, не договорив, застыл с раскрытым ртом. Вернулась Махумба, вслед за ней в юрту вошла молодая женщина в цветастой шали, и с первого взгляда Алдар узнал в ней ту девушку-певицу, что на весенних состязаниях у тамьянцев запала ему в сердце.

— Гильмияза-килен, ты займись мясом, заложи в казан побольше, и Турсунбай ведь обещал прийти, а я пока утолю жажду гостя, с дороги-то всегда пить хочется, — сказала Махумба.

Молодушка сняла шаль и, лишь мельком взглянув на Алдара, занялась своим делом.

Значит, Гильмиязой ее звать. Она заметно повзрослела, лицо на степном ветру стало смуглей и еще пригожей.

Мысли Алдара заметались. «О Аллах, как же это... Этот Турсунбай — не тот ли, кого я ищу? Если так... Почему отец не сказал мне, ведь назвал Елкибая своим знакомцем? Не знал, что ли, о его сыне? Гильмияза, она что же — жена Турсунбая?..»

Правила учтивости понудили Алдара взять себя в руки, продолжить прерванный приходом женщин разговор.

— Все ли благополучно в ваших краях, Елкибай-ага? — спросил он, стараясь скрыть свою растерянность.

— Когда как... Калмыцкий тайша Аюка — коварный человек, его люди то и дело набегают на нас, угоняют овец и верблюдов. Наш Каипхан вступает в переговоры, устанавливается мир, но ненадолго. А вы, кажется, живете в согласии с урусами?

— Да как сказать... Теперь, конечно, не терпим притеснений от казанских и сибирских ханов, но и урусы сильно досаждают. Терзают душу ясаком, невесть сколько наших мужчин и егетов годами несут охранную службу на рубеже страны. Затеет царь войну с кем-нибудь — гони ему табуны лошадей. Ненасытен урус...

— У каждого своя беда, — вздохнул Елкибай.— Обирать разрозненный народ  легче легкого, вот и грабят. Ежели нападут на меня калмыки либо яицкие казаки, что я могу поделать?

«Жизнь у них, пожалуй, потяжелей нашей, нас хоть набегами не разоряют», — подумал Алдар.

Гильмияза то выходила из юрты, то возвращалась, на Алдара внимания не обращала. Не узнала, должно быть. «У меня же конь на привязи, надо отпустить попастись», — вспомнил Алдар и поднялся, сославшись на это.

Перед юртой на треножнике висел казан, Гильмияза ворошила костер, чтобы он разгорелся сильней. Рядом стоял мужчина могутного телосложения, лет тридцати-тридцати пяти. Его плоское, с приплюснутым носом лицо успело крепко загореть под весенним солнцем, крутой излом бровей придавал лицу удивленное выражение. Фигура незнакомца, вся его стать говорили о богатырской силе. «Наверно, это и есть Турсунбай-батыр», — решил Алдар.

Увидев его, мужчина пошел навстречу.

— Ай, мой светоч, не ты ли гость из страны башкир? Приветствую тебя, замандас*!

— Ассалямагалейкум! — Руки Алдара исчезли в широких ладонях силача. — Если не ошибаюсь, я вижу Турсунбай-батыра?

— Для гостя я не батыр, просто Турсунбай. — Его толстые губы растянулись в улыбке, обнажив крупные, отменно белые зубы.— Но ты и сам, я гляжу, батыр.

— Для замандаса я не батыр, просто Алдарбай, — ответил Алдар, засмеявшись.

В этот момент он почувствовал на себе внимательный взгляд Гильмиязы, и показалось ему — дрогнуло ее лицо. Узнала?

— У меня же гостинец есть, принесу-ка, — сказал Алдар и направился к коновязи.

— О твоем коне позаботятся, — предупредил вслед Турсунбай.

Алдар вернулся с бурдюком, в котором плескались остатки кумыса. Вошли в юрту. Там уже была разостлана скатерть, расставлена посуда.

 

 

* Замандас (каз.) — современник, близкий человек.

 

 

— Отведайте кумыса с Урала, — предложил Алдар. Разлил кумыс по плошкам, сшитым из верблюжьей кожи, и, набравшись духу, обратился к хлопотавшей в сторонке Гильмиязе:

— И ты, не знаю, как тебя назвать, енгэ, что ли, отведай.

Гильмияза смело подошла к мужчинам, приняла протянутую ей плошку.

— Выпью, раз гостинец...

Выпила, улыбнулась.

— Спасибо, агай, будто на родной земле побывала!

Турсунбай нашел необходимым пояснить ее слова:

— Жену я из ваших краев привез. Два года, как вместе хозяйствуем.

— Очень хорошо. Наши девушки лицом пригожи, в работе проворны. Желаю вам благоденствия.

— С этой невесткой нам повезло, за что ни возьмется — все в руках у нее горит, — похвасталось Махумба. — Поначалу тосковала, долго к нашей земле не могла привыкнуть, теперь уж привыкла.

— Вот отправить бы тебя домой с молодой казашкой, совсем бы породнились, а, Алдарбай? — сказал Турсунбай, азартно хлопнув ладонью о ладонь.

— Может быть, и это от нас не уйдет, но пока не будем спешить, — отозвался Алдарбай.

Кумыс, всю дорогу плескавшийся в бурдюке, набрал основательную крепость и, надо думать, ударил Турсунбаю в голову, он продолжал твердить свое:

— Я для тебя самую красивую казашку найду!..

За разговором время летело незаметно. В юрте вкусно запахло — Гильмияза поставила на скатерть кожаный поднос с крупно нарезанными кусками мяса. «У них, оказывается, нет деревянных чаш,— отметил про себя Алдар. — Да и откуда им быть, тут не то что березу с капом — простого деревца не увидишь».

Мясо курдючной овцы жирней обычной баранины, но ели его с удовольствием. Особенно усердствовал Турсунбай, ел жадно, набивая полный рот, из уголков его губ сочился жир, стекал на подбородок.

— Раньше у вас весной народ съезжался, большие состязания устраивали, как теперь, бывают праздники? — поинтересовался Елкибай.

— Бывают. Перед выездом на летовку собираемся, чтобы встряхнуться, душу повеселить.

— А у нас в последние годы охладели к этому. Розно живем. Решишь созвать народ, так невесть сколько гонцов надо разослать.

— Раньше жили веселей, — подхватил Турсунбай, утерев ладонью губы. — Ты, отец, рассказывал, наши батыры ездили помериться силами и к киргизам, и к туркменам, и на Урал, к башкирам. Теперь этого нет.

Само собой получилось, к слову пришлось — Алдар взял да выложил:

— Вот я, Турсунбай, и приехал, чтобы возобновить хороший обычай.

— Каким образом?

— Прослышав, что ты — непобедимый борец, решил помериться с тобой силой.

Узкие глаза казаха широко раскрылись.

— Со мной?

— С тобой.

Турсунбай хохотнул, поиграл плечами.

— О, славный ты егет, Алдарбай! Давно уж никто не приезжал бороться со мной. А что, давай поборемся, я готов хоть сейчас...

Алдар смутился, не ожидал, что казах так быстро раззадорится. Хорошо ли он поступил, раскрыв свою цель за угощением и нарушив мирное течение неторопливой беседы?

Выйти из неловкого положения помог ему Елкибай.

— Не горячись, Турсунбай, — сказал он сыну. — Алдарбай прежде всего — наш гость. И не мальчишки ведь вы, чтоб выскочить из юрты и тут же схватиться!

— Хорошо, отец, давай завтра устроим праздник в честь гостя. Созовем весь аймак*, приготовим угощенье. Согласен?

— Вот такой уж он настырный, — сказал Елкибай, глянув на Алдара. — Загорится — и сразу ему вынь да положь. Ладно, сын, извести людей. Коли так, надо завтра зарезать пять-шесть овец. Сообщи старшему брату, пусть утром пораньше приедет, поможет...

Алдара обуревали противоречивые чувства. Он порадовался тому, что все складывается удачно. Не зря, значит, приехал сюда. Но когда поостыл, пришли в голову мысли иного рода. Турсунбай, похоже, очень силен, схватка предстоит нелегкая. Худо будет дело, если он, Алдарбай, проделав такой путь, проиграет ее, опозорится. Что он скажет, вернувшись домой, сородичам? Да и здесь, потерпев поражение на глазах Гильмиязы, когда-то видевшей его победу и с первого взгляда очаровавшей его, стыда не оберешься... Надо же, занесла судьба такую девушку в столь далекие края! Не сладко, наверно, ей на чужой земле. Да еще вдобавок досталась этой ходячей туше!..

 

 

*Аймак — сообщество родственных семей, часть рода.

 

 

Чтобы избавиться от неприятных мыслей (нельзя перед борцовской схваткой забивать голову расслабляющими волю мыслями), Алдар по завершении трапезы пошел прогуляться. Обошел становище Елкибая. Не понравилось оно ему: пусто, голо, ни речки рядом, ни лесочка, вокруг, пока достанет взгляд, — степь да степь.

Вернувшись к белой юрте, увидел Гильмиязу, развешивавшую на веревке постиранные тряпки. Как ни сдерживал себя, приблизился к ней.

— Не скучаешь, Гильмияза, по родной стороне?

Она не ответила на вопрос, сказала не оборачиваясь:

— А я тебя узнала. Ты на нашем йыйыне боролся.

— А ты пела...

Тут из юрты донесся призывный голос Махумбы:

— Гильмияза-килен!..

— Ну, нет ей угомону! — проворчала Гильмияза и поспешила на зов.

Алдар остался стоять, где стоял. Вот и поговорили. Узнала, оказывается, не забыла... В голосе — тоска. Ну зачем, зачем он тогда заторопился, уехал? Понадеялся потом встретиться...

Старший сын Елкибая сам приехал проведать отца с матерью. Для него в юрте вновь расстелили скатерть. Сытый Алдар вежливо отказался присоединиться к ним, прилег на свежем воздухе, положив под голову свое седло. Уже смерклось, вечерняя прохлада ласкала усталое тело. Замерцали первые звезды, Алдару показалось, что здесь они крупней, чем в родном краю.

Сердце Алдара было не на месте. Смотрел он в небо, на звезды, но перед глазами стояла Гильмияза. Полежал он, полежал и, резко поднявшись, отнес седло обратно на вешало. Идти спать не хотелось, пошагал опять по становищу. Среди стоящих в беспорядке юрт — ни души. Тишина. Утомленные дневными хлопотами и жарой люди, должно быть, уже уснули. Лишь посвистывание какой-то степной птицы доносится издалека. А в приуральских краях в этот час птицы еще гомонят, соловьи поют...

Алдар вдруг придержал шаг. Бэй, песня слышится! Кто-то негромко поет в ближней юрте:

 

...Я ползком бы до родной сторонки,

Коль устанут ноги, доползла...

Голос ненадолго умолк, и вновь послышалось:

Не Урал ли там, вдали, синеет,

Или это лишь приснилось мне?

Каждый день мой длится больше года

На чужой, немилой стороне...

 

Так это же Гильмияза! Кто же еще! В этой юрте, выходит, живет. А где же ее муж? Спит?

Трудно сказать, сколько простоял Алдар словно бы в оцепенении. Пришел в себя, услышав шорох. Откинулся полог, из юрты вышла женщина, вернее, в темноте обозначились женские очертания. Алдар, еле шевельнув губами, прошептал:

— Гильмияза...

Она, бесшумно ступая, подошла к нему, проговорила:

— Как увидела тебя, вспомнились родные места и... заснуть не могу, сон отлетел. — В ее голосе слышались слезы.

— Я мимо шел, слышу — поешь... А где твой муж? — Алдар и сам не понял, зачем об этом спросил.

— Он сегодня у второй жены. Я ведь... Ладно, ты иди, люди невесть что могут подумать. Они тут злые, ревнивые...

— Я бы увез тебя отсюда, спас. Хочешь?

— Не зна... Не надо об этом, уходи скорей!

Он понуро побрел прочь, чувствуя, что Гильмияза смотрит вслед.

...И когда только весть о празднике успела облететь весь аймак? Наутро обитатели становища начали стекаться к предназначенному для собраний и состязаний месту, подъезжал народ и со стороны. Люди, жившие замкнуто, каждый в своем маленьком мирке с его мелкими житейскими заботами, благодаря затее Турсунбая вспомнили, что существует еще и большой, многолюдный мир, встрепенулись, потянулись друг к другу, и вот уже завязались беседы, иные заспорили, зазвучали шутки, смех. Когда птицы сбиваются в стаю, гомон стоит неумолчный, так и у людей.

Елкибай будто помолодел, ходит воодушевленный, то о чем-то распорядится, то кому-то погрозит пальцем, то затрясет выгнутой вперед бородой, засмеявшись.  В воздухе разливается дразнящий запах баранины, заложенной в кипящие котлы.

На майдане посредине становища, в круг, образованный собравшимися, вышли двое пожилых мужчин, пожали друг другу руки и заговорили, все более распаляясь, — начался айтыш — состязание острословов. Слушатели подбадривают то одного, то другого:

— Скажи покрепче!

— Так его, так!

А те уже, кажется, вот-вот за  грудки возьмутся.

За первой парой последовала вторая, третья. Потом, когда в сторонке появились егеты на конях, Елкибай объявил:

— Ямагат*, посмотрим теперь байгу!

Всадники были обнажены до пояса, в гривы и челки коней вплетены разноцветные кисточки. Приземистым степным коням с широкими копытами далеко до изящных скакунов, но егеты их разгорячили, и они нетерпеливо приплясывали.

По выкрикам распорядителя байги Алдар понял, что где-то есть песчаный бархан, а возле него растет саксаул; всадники должны выстроиться там и по команде помчаться в эту сторону.

 

 

*Ямагат — общество, миряне.

 

 

Всадники уехали к бархану, оставшиеся заспорили, чей конь придет первым. Крик-гвалт, одного коня расхваливают, другого охаивают.

Алдар, глянув по сторонам, не обнаружил Турсунбая, только что стоявшего неподалеку. Куда он делся? Ага, вон он где, разминается, сам себя горячит, как коня перед байгой, ходит, широко расставив ноги, будто зажав меж ними мяч, сгибает и разгибает руки. Алдар разминаться не стал и вообще старался не думать о предстоящей схватке, ограничился тем, что утром выпил остатки овечьего кумыса да воздержался от завтрака, чтобы не отяжелеть. И без того поднялся после короткого сна с тяжелой головой, неожиданная ночная встреча с Гильмиязой и мысли о ней не дали толком выспаться.

Где она сейчас? Почему-то не показывается. Неужели не придет? Ведь знает, что он схватится с Турсунбаем...

Народ вдруг заволновался, зашумел.

— Вон они! Скачут!

— Впереди — мой!

— Нет, мой!

Алдар обратил взгляд в ту сторону, куда смотрели все, но кроме облачка пыли ничего не разглядел.

Вскоре всадники на взмыленных конях промчались один за другим мимо человека, который держал в вытянутой руке палку с привязанной на ней тряпкой. Шум-гам усилился, вверх полетели войлочные шапки.

Гораздо больший интерес вызвала у Алдара скачка на верблюдах, прежде таких состязаний он не видел. Любопытно было посмотреть, как бегут эти медлительные на вид животные с несоразмерно маленькими головами на длинных шеях, да вдобавок с парой торчащих на спинах горбов. Верблюды пошли широким шагом, все быстрее переставляя ноги, со временем побежали, вскидывая тощие зады, а обратно мчались уже наперегонки, вытянув шеи, да так быстро, что пыль за ними взвихривалась. И опять поднялся крик-шум, опять полетели вверх шапки.

Немного погодя, когда люди поостыли и снова образовали круг, наступила очередь борцов. Собственно, предстояло схватиться лишь двоим. Вышли на круг несуразно тучный Турсунбай и стройный, широкогрудый Алдар. Возле них встали двое судей с полотенцами на плечах. Турсунбай нетерпеливо топтался на месте, поигрывал плечами, вертел головой, дико тараща глаза, жевал губу, искажал лицо устрашающими гримасами. Алдар вчера представить не мог, что увидит его таким. Зачем он так себя ведет, хочет заранее нагнать страху?

— На майдане батыр Младшего жуза Турсунбай и батыр с Урала Алдарбай! — объявил один из судей. — Схватка начинается!

Батырам вручили полотенца, и вот они, пригнувшись, будто намереваясь прыгнуть друг на друга, пошли по кругу, — нужно было выждать удобный момент, чтобы первым закинуть конец полотенца за спину противника, охватить им его по пояснице. Алдар легче, подвижней казаха. Когда Турсунбай взмахнул полотенцем, Алдар успел увернуться и, сделав обманное движение, сам обхватил его, но сразу притянуть к себе массивное тело противника не удалось. В это время и Турсунбай обхватил его полотенцем.

Теперь они медленно кружили, упершись плечом в плечо и выгнув спины, — оба готовились к решающему рывку. Турсунбай дышал как разъяренный бык, Алдар слышал скрип его зубов. Страшно силен казахский батыр, выпрямить его не удается, но и сам Алдар его усилиям не поддавался.

Притихший было народ загомонил:

— Кинь его, Турсунбай!

— Этот егет с Урала тоже не слаб!

— Наш Турсунбай посильней!

Мелькнула у Алдара мысль: надо, как тогда, у тамьянцев, поводить противника подольше, утомить... Однако Турсунбай не собирался тянуть долго. Все сильней натягивал он полотенце, вдавливая кулаки в бока Алдара. Алдар знал: когда противник так напрягает руки, поясница его слабеет. И он резким рывком на миг положил тяжеленное тело себе на грудь, чтобы кинуть. Народ ахнул. Но Турсунбай успел упереться одной ногой в землю, вывернулся, вовсе выскользнул из захвата.

И снова они заходили по кругу, держа полотенца наготове. На сей раз Турсунбай первым обхватил Алдара по поясу, а Алдара постигла неудача, его полотенце легло на спину противника. Он почувствовал, что преимущество теперь на стороне казаха, и решил, пока тот не сдавил бока, применить известный прием: падая назад, перекинуть его через голову. Не получилось. Упасть-то упал, да Турсунбай полотенце из рук не выпустил, всем грузным телом прижал Алдара к земле.

Взвились крики:

— Наш победил!

— Живи, Турсунбай!

Турсунбай поднялся пыхтя и торжествующе взмахнул полотенцем. Поднялся и Алдар. Горечь поражения жгла сердце егета. Он мог, мог победить, Турсунбай не сильней, только слишком тяжел, неудобен при схватке, можно было к этому приноровиться, да поторопился...

Все поздравляли Турсунбая, кидали вверх шапки, ребятня радостно припрыгивала возле батыра. Алдар стоял, не зная, что делать. Обидно проигрывать, а на чужой земле, где некому тебя поддержать, подбодрить, вдвойне обидно. О нем забыли, будто не он только что боролся на равных с победителем... Все же он, пока стоял шум-гам, успел прийти в себя. Подошел к Турсунбаю, окруженному взволнованными сородичами, протянул ему руку.

— Поздравляю, Турсунбай! Сегодня верх взял ты.

— И завтра возьму, ха-ха-ха! — засмеялся казах и тут же, приобняв Алдара за плечи, крикнул: — Мой гость — славный егет, очень сильный борец!

— Хуп!

— Живи, Алдарбай! — раздалось в ответ.

Вскоре возле многих юрт были разостланы скатерти, началось пиршество. Разумеется, самый большой круг пирующих образовался перед юртой Елкибая, здесь собрались его ближайшие родственники и почетные гости. Гильмияза хлопотала, подавая еду и питье — куски баранины на кожаных подносах и крепкий кумыс. Перед тем как люди расселись, она помогала им ополоснуть руки. Воспользовавшись этим, Алдар снова перемолвился с ней.

— Я желала победы тебе, — сказала она, взглянув на него с какой-то особенной грустью.

— Разве ты была там?

— Нет... Когда уедешь?

— Сегодня.

— Передай родной стороне привет от меня... — В ее глазах блеснули слезы.

В голову Алдару пришла неожиданная мысль. Он сунул руку в карман бешмета, нащупал серебряное колечко, то самое, которое получил у тамьянцев за меткую стрельбу из лука. Оно оказалось мало для него, так с тех пор и лежало в кармане.

— Я опять приеду, Гильмияза, — сказал он негромко. — Я не забуду тебя. И ты... Вот, возьми на память обо мне...

Она зажала колечко в ладони, лицо ее на миг посветлело и снова опечалилось.

— Не сможешь, наверно, приехать...

— Приеду!

...Когда все разошлись, Алдара в обратный путь проводил один лишь Елкибай.

— Отцу доставь привет от меня, — наказал он. — И приезжай еще, будем рады.

— Спасибо!  — В порыве благодарности Алдар сдернул с головы лисью шапку с пришитым к ней пышным хвостом, протянул старику.— Прими это, агай, на память. До свиданья! Я навещу вас.

Он вскочил на Воронка и порысил в неоглядную степь.

 

7

 

На родной земле Алдара ждала скорбная весть.

Он въехал в аул в полдень и еще издали увидел на своем дворе Аиткужу, седлавшего коня. Должно быть, навестил отца с матерью, решил Алдар.

— Здравствуй, агай! — радостно поздоровался он, соскочив с коня возле старшего брата.

Аиткужа оглянулся на него, но ничего в ответ не сказал, продолжил свое занятие — он подтягивал подпругу седла. В это время из избы вышел отец, сделал шаг-другой и остановился, словно не замечая сына, вернувшегося из далекого путешествия.

— Отец, я вернулся! С Яика на рассвете... — начал было Алдар и умолк, видя, что лицо отца омрачено горем. — Отец, что случилось?

Исякай, заметно похудевший и даже ростом, казалось, ставший ниже, как-то замедленно повернулся к нему.

— Брат твой умер...

— Умер?! Брат?! Который?

— Тарпан мой... покинул этот мир.

— Ежели бы ты, братишка, вернулся вчера, успел бы увидеть его. Вчера предали земле, — сказал Аиткужа.

— Отчего он умер? Когда?

Исякай провел ладонью по лицу, словно бы желая смахнуть скорбь.

— Ладно, сынок, потом расскажем. Ты, Аиткужа, поезжай. Приедешь на седьмой день, тогда посоветуемся.

Алдар, прежде чем увидеться со своей матерью, зашел в главную избу. Киньясултан лежала на нарах с белой тряпкой на лбу.

— Приехал, сынок?.. — сказала она, увидев Алдара, и зашмыгала носом.

Алдар присел на край нар. Отец, потерянно походив по избе, прислонился к стояку, поддерживавшему нары.

— Ты вот ездишь, силу тебе некуда девать, — заговорил он.— А Тарпан хворый был, только старался не показывать, что хвор. Два дня у него горлом шла кровь и... О тебе спрашивал, не вернулся ли. Хотел что-то тебе сказать, не знаю что...

Алдар сидел, сжав голову руками. В самом деле, понесло его искать приключения, а тут брат умирал. Хоть бы с победой вернулся! Стыдно, в глаза сородичам смотреть будет стыдно!

— Дурень я, отец, совсем ума нет!

Не выдержал, вскочил на ноги. Отец тяжело вздохнул:

— Что теперь поделаешь... Иди покажись матери. Испереживалась, не зная, вернешься ли живым-здоровым...

Гульюзум, едва сын показался в дверях, кинулась к нему, припала лицом к его груди.

— Сыночек, вернулся! После смерти Тарпана я боялась, как бы и с тобой что-нибудь не приключилось. Места себе не находила.

— Кабы знал, что здесь беда случится, шагу бы отсюда не сделал.

— Ладно уж, не терзайся... Дочка, Шамсехылу, подогрей шурпу, чай вскипяти, брат, наверно, в пути проголодался.

— Не до еды мне сейчас, мать.

— Надо поесть, и мы сегодня толком еще не поели. Ну, как ты съездил? Добился чего хотел?

У Алдара не было никакого желания рассказывать о поездке.

— Да добился вроде бы... Как тут Кюнбика-енгэ?

— Тяжело, конечно, ей, да ведь вслед за умершим в могилу не ляжешь. Плачет... Газельбанат, сбегай-ка, дочка, к ней, позови, вместе пообедаем. А то сидит, наверно, в юрте одна.

Алдар решительно повернулся к двери.

— Я схожу.

Он шагал к юрте покойного брата, гадая, что хотел ему сказать Тарпан на смертном одре. Может, намеревался повторить то, что сказал, когда искали пропавших лошадей? Или узнал, что он, Алдар, совершил грех, виноват перед ним? Что скажет енгэ?..

А Кюнбика лишь одно слово обронила:

— Приехал...

Она не вскочила, когда Алдар вошел в юрту, не приветила по обыкновению. Ее глаза, прежде полные огня, погасли. Так уж оно: если даже не дорожишь человеком при жизни, после смерти он вспоминается лишь с хорошей стороны, и это ввергает тебя в горе.

Алдар, как мальчишка, посланный с поручением, потоптался у входа.

— Енгэ, пойдем к нам, мать сказала, чтоб пришла пообедать.

— Не знаю, стоит ли...

— Пойдем, тяжело, наверно, тебе одной.

— Горе, Алдар, предпочитает одиночество. — Кюнбика, вздохнув, тяжело поднялась. — Ладно, ты иди, я следом приду. Немного приведу себя в порядок...

Бывало, Кюнбика, едва ступив на порог, уже весело сообщала что-нибудь, тут же и звонкий ее смех раздавался, а на сей раз вошла в избу тихо и за едой к разговору, можно сказать, не присоединилась. На суждения Гульюзум, старавшейся ее утешать («Горе-злосчастие не по деревьям — по людским головам ходит», «Что поделаешь, от судьбы не уйти», «Ты еще молодая, не замыкайся в горе, не отказывайся от радостей жизни»), отвечала коротко: «Не знаю», «Может быть», «Как уж сложится».

Жаль ее стало Алдару, нестерпимо жаль.

...А жизнь по-прежнему заставляла детей Адамовых плясать под ее дудку. Прибыл с Яика приглашенный Давлетбаем русский умелец — рыжеусый, длинноволосый, крепкотелый степенный мужик. В руке — пила, за поясом — топор, за спиной котомка с прочим плотницким снаряжением.

Исякай встретил его уважительно, стараясь не выказывать горе. Попотчевал как желанного гостя, а в мыслях было: лучше не начинать большое дело до поминок седьмого после похорон дня. Только как объяснить это иноверцу, поймет ли? Стал объяснять, пользуясь своим небольшим запасом русских слов, и мастер его понял, смышленый, оказалось, человек. Иной бы, может, не захотел зря терять время, препираться начал, а этот сказал, что к основной работе приступит позже, пока же займется мелкими приготовлениями, и принялся ошкуривать бревна.

Наступил седьмой после похорон Тарпана день. Исякай собрался устроить поминки в главной избе, но Кюнбика, обретя прежнюю  смелость, решительно возразила:

— Есть юрта, где Тарпан жил и умер. Я все приготовлю, помянем, собравшись, у меня.

Приготовление пищи, разумеется, не взвалили на одну Кюнбику. Помогали ей Гульюзум и Шамсехылу, Алдар тоже по мере необходимости подсоблял им. Поминки провели пристойно. Поминальную молитву сотворил волостной ахун. Достаточно было еды и питья. Раздали подаяния в память об усопшем.

Поглядывая на овдовевшую сноху, Исякай думал: «Грех отчуждать такую сноровистую женщину. Да и приходящиеся  на ее долю скот и имущество не следует терять. Она ведь может угодить в руки какого-нибудь непутевого человека, и все пропадет зря. Надо сегодня же решить судьбу Кюнбики...»

По завершении поминок он предупредил сыновей:

— Надо поговорить, идите все в главную избу. Вот и деда Хагынбая с собой возьмем.

Раз отец велел, все — Аиткужа, Давлетбай, приехавший с воинской службы на побывку Аллагул и Алдарбай — последовали за ним и дедом Хагынбаем.

В избе, когда вновь расселись у скатерти, Исякай произнес что-то вроде проповеди о том, что надо дорожить кратким пребыванием в этом светлом мире, ибо человеку на земле отпущены считанные дни, жизнь вечна только на том свете.

— Вот так, сыны, — продолжал он, поглаживая бороду. — Брат ваш Тарпан ушел от нас, однако то, что он имел, осталось... Хагынбай-агай, сыновья, я должен высказать одно соображение. Если достояние моего старшего сына распылится, всему нашему роду, как мне представляется, будет нанесен урон. Поэтому надо сделать так, чтобы Кюнбика-килен осталась жить с нами.— Исякай взглянул на Алдара, и все догадались, к чему он клонит.— Алдарбай, сынок, по давнему обычаю тебе придется жениться на вдове старшего брата, избавить ее от сиротства. Кюнбику ты знаешь, все в ней ладно. Даст Аллах, будешь с ней счастлив. — Немного помолчав, Исякай обратился ко всем: — Ну, что скажете?

Старик Хагынбай пошамкал беззубом ртом и, как самый старший по возрасту, высказал свое мнение первым:

— Уместные, достойные одобрения слова высказал ты, мырза. Избавив осиротевшую енгэ от одиночества, Алдарбай свершит благое дело, ему это зачтется. В подобных случаях и о хозяйстве, оставшемся без хозяина, следует позаботиться, издревле так ведется. Кюнбика-килен совсем еще молода. Да. — У старого Хагынбая есть такая привычка: высказавшись, он сам же подтверждает сказанное этим «да».

— И отец, и Хагынбай-бабай правильно говорят, — подхватил Давлетбай, не склонный к долгим размышлениям. — Женись, Алдар, на Кюнбике-енгэ, каяться не будешь.

Более основательный Аиткужа поосторожничал:

— А как сам Алдарбай думает?

Вопрос Исякаю не понравился, даже рот раскрыть Алдару не дал:

— Как еще он может думать? Примет наш совет, верно, сынок?

Алдар сидел потупившись. Кюнбика-енгэ прежде ему очень нравилась, он и в объятьях ее побывал, но теперь, когда дело приняло такой оборот, душа егета раздвоилась. Что ни говори, разница в возрасте немалая, Кюнбика старше лет на десять. Красивая, умная, но... К тому же в сердце и мечтах Алдара успела утвердиться девушка с дивным голосом и грустными глазами. Гильмияза... Он ведь обещал ей приехать. В знак того, что сдержит слово, подарил колечко, и не оставляла его мысль увезти ее оттуда, похитить...

— Аллагул старше меня. Некрасиво получится, если я женюсь раньше, чем он, — пробормотал Алдар, не поднимая голову.

Исякай кинул на него сердитый взгляд.

— Аллагул — на службе, исполняет волю царского величества. Что это ты так размяк?  Подними голову, говори, глядя в глаза. Ты носишь звание батыра рода! Я не намереваюсь сегодня же свести тебя с Кюнбикой. Пусть пройдут поминки сорокового дня. До этого у тебя есть время подумать. Однако слово мое твердо: Кюнбику на сторону не отдам!

Алдар поднял голову, расправил плечи.

— Я подумаю, отец. Я знаю, что Кюнбика-енгэ — хорошая женщина.

— Вот и ладно. Многие были бы рады заполучить ее. Ну, начало в этом деле положено, надеюсь, и завершится оно, дай Аллах, счастливо.

Довольно долго после этого разговора Алдар ходил сам не свой. Несколько развеялся, когда вместе с Давлетбаем и двумя-тремя приходящими работниками принялся помогать русскому плотнику в строительстве дома. Чтобы основание дома дольше не поддавалось гниению, плотник, знаток своего дела, посоветовал Исякаю срубить нижний венец из лиственницы. Быстренько со склона Ирендыка привезли отменные лиственничные стволы, из которых сочилась пахучая смола.

Хотя Давлетбай с Алдаром, как, впрочем, и другие их сородичи, держать в руках топор умели, обрабатывать бревна для сруба им не доводилось. Русский показывал им, как надо прочерчивать следы на бревне, как по этим следам выбивать пазы, как рубить углы. Работа была тонкая, требовала умелого обращения с топором, но Алдар вскоре освоил ее. Обработанные им бревна ложились одно на другое так плотно, что между ними, как говорится, иголку невозможно было просунуть.

Замысел у Исякая был такой: до отъезда на летовку поставить сруб, осенью утеплить его мхом и к зиме завершить все остальные работы. Со срубом управились в срок. Сруб получился довольно просторный, двенадцать аршинов в длину, восемь в ширину, посредине разделен бревенчатой  стеной надвое. Исякай остался доволен: можно будет собрать семью под одну крышу. А то бегай из избы в избу, от одной жены к другой. На старости лет вовсе уж это неудобно.

С переездом в летнее становище первым делом занялись приведением в порядок лачуг, предназначенных для приготовления пищи и частью — для ночлега.  На луговине у ручья Кашкайгир, возле омутка, стояли две лачуги самого Исякая, ниже по течению ручья — лачуги Кюнбики, Давлетбая, далее разместились все остальные обитатели аула. За ручьем на лесной опушке было обустроено место для дойки кобылиц, чуть выше, в редколесье, огородили загон для жеребят. Там же, за ручьем, поставили лачуги для приготовления кумыса.

В хлопотах не замечали, как летит время. Алдар удивился и растерялся, услышав слова отца:

— Завтра сороковой день после погребения Тарпана, надо пригласить ахун-хазрета.

Растерялся, потому что наступал день, после которого его жизнь резко изменится: придется покориться воле отца.

Незадолго до этого Алдар подновил лачугу Кюнбики. Горе ее постепенно развеивалось, поступь стала твердой, в глубине черных глаз нет-нет да мелькали озорные искорки. Когда Алдар, перекрыв лубками кровлю, сколачивал в лачуге нары, Кюнбика, наблюдавшая за ним, сказала с лукавинкой в голосе:

— Покрепче сколоти, кайныш, как бы потом, случаем, не рухнули...

— Не рухнут, — буркнул Алдар, сделав вид, будто не понял, на что енгэ намекнула.

«Знает, что ли, для чего тогда отец собрал нас, о чем шел разговор?» — подумал он. Судя по тому, что в последнее время енгэ старалась выглядеть привлекательной и даже слегка заигрывала  с ним, все ей было известно. Ясное дело, старшая мать, Киньясултан, присутствовавшая при  том разговоре, расстаралась. Разве женщина вытерпит, не поделится услышанным с кем-нибудь, тем более — с любимой невесткой? Она, конечно, тоже не хотела расставаться с Кюнбикой...

Спустя три дня после поминок по Тарпану ахун-хазрет свершил обряд бракосочетания. Кюнбика, очутившись в объятьях Алдара, поплакала, скорей всего, от радости.

— Алдарушка мой, я тебе красивых деток нарожаю, — шептала она сквозь слезы. — Постараюсь никогда-никогда не огорчать тебя...

Этой ночью Алдар заснул лишь перед самым рассветом, и приснился ему нежданный сон. Будто бы подъезжает он на Воронке к большому, красивому — покрасивей, чем у Мамбетсуры-тархана — дому, а на крыльце стоит Гильмияза. Ее лицо сияет, лучатся украшения на перекинутом через плечо накоснике и на нагруднике. «Где ты был так долго? Я уж заждалась», — говорит она. Алдар соскочил с коня, рванулся к ней, торопясь обнять, и... проснулся.

Рядом тихонечко посапывала спящая Кюнбика. Осторожно, стараясь не разбудить ее, Алдар поднялся и, не в силах подавить нахлынувшую в сердце грусть, вышел из лачуги. Небо уже посветлело. В урочище Кашкайгир, окутав уремы, стоял туман.

Зябко поеживаясь, Алдар пошагал к омутку. Остановился у мостков, с которых набирали воду, ополоснул, прогоняя остатки сна, лицо, огляделся. Он стоял в жидком тумане, чем дальше, тем туман становился гуще, и вдруг в этой белой мути возникла Гильмияза. Алдар напряг зрение, пытаясь лучше разглядеть виденье, нет — желая увидеть ее воочию, но виденье исчезло. Из его груди вырвался звук, похожий на стон. Он присел на корточки, все еще вглядываясь в затуманенную урему. В омутке еле слышно журчала вода. Он слушал это журчанье, а мнилось ему, что слышит обжигающий душу напев и слова слышит:

... Я ползком бы до родного края,

Коль устанут ноги, доползла...

Неужто суждено ему, Алдару, прожить жизнь, высматривая свою любовь вот так, в тумане, и тоскуя по чарующему голосу Гильмиязы?

 

8.

 

Хотят люди этого или не хотят — время бежит, не считаясь с их желаниями и нуждами. Минула еще одна осень и еще одна зима, солнце снова дарит тепло, но жизненных забот и хлопот меньше от этого не становится.

Вращается колесо жизни, не делая исключения ни для старого, ни для малого. Алдар тоже крутится в этом колесе. Отец постепенно перекладывает основные заботы по хозяйству на него, оттого, должно быть, что у Давлетбая настроение чересчур переменчиво, частенько он брюзжит. У Аиткужи — своя жизнь, свои интересы, отцовское хозяйство его не очень-то занимает, он старается богатство, попадающее в его руки, зажать в собственной горсти. Алдар сметлив, перенял у Тарпана его терпение и вдумчивость, когда гонял с ним скот на продажу. В этих поездках он запомнил главные торговые пути, вник в тонкости купли-продажи, не растеряется, торгуясь с русскими, тем более, что, слыша с детства разговоры с прибыльщиками и общаясь с русскими при заключении торговых сделок, научился довольно сносно говорить по-русски, — память у него цепкая.

С Кюнбикой он уже свыкся, даже начинает скучать по ней, когда отлучается надолго. Иногда, если сам не в настроении или она не успеет сделать что-нибудь вовремя, может и прикрикнуть на нее по-мужски. Кюнбика же счастлива, заново расцвела. На Алдара не надышится, готова умереть ради него. Сейчас ходит с выпяченным животом, обещает, ластясь к мужу:

— Я тебе сыночка рожу, такого же батыра, как ты.

Как не любить такую жену, хоть и старше она по возрасту? И все же случается, что нападает на Алдара грусть-тоска, мучает душевное томление. Не может он забыть Гильмиязу. Прошлой осенью, помня свое обещание, несколько раз порывался под каким-нибудь благовидным предлогом съездить в казахскую степь. Дела не пустили. Нынче он намерен, как только переедут в летнее становище и все там уладится, во что бы то ни стало предпринять безрассудную поездку. Всю зиму, объезжая тебенеющие* табуны, он думал об этом.

 

 

* Тебенеющие — копытом добывающие себе корм из-под снега.

 

 

Однако жизнь выкинула очередную неожиданность.

Оседал, порой шумно вздыхая, ноздреватый мартовский снег, скот млел, подставив спины под лучи полуденного солнца, и люди улыбались, воодушевленные мыслями о том, что скоро ступят на зеленую травку.

Уходящая зима для Исякая была очень неспокойной, он почувствовал облегчение, наконец-то отделавшись от хлопот, связанных со сбором ясака. И нате вам: прискакал гонец от воеводы с известием, что он, Исякай, должен через десять дней прибыть в Уфу на съезд волостных старшин и тарханов. Какой может быть съезд в конце зимы, когда пути-дороги вот-вот прервутся, возмутился Исякай. Гонец руками развел:

— Мое дело — известить вас. Однако должны вы прибыть непременно. Велено мне еще сказать, что получен важный царский указ.

Исякай не только волостной старшина, но и тархан, то есть лицо, обязанное верно служить царскому величеству. Иначе говоря, человек, наделенный некоторыми преимуществами в сравнении с большинством подданных царя и в то же время оказавшийся в положении волка, хвост которого, согласно сказке, хитрая лиса приморозила к проруби. Исякаю не оставалось ничего другого, кроме как наскоро собраться, запрячь в сани пару лошадей и отправиться в долгий путь.

Съехавшихся со всех концов башкирской земли старшин и тарханов собрали в одном из строений Уфимской крепости, где воевода, тучный, с красным — ткни пальцем, так кровь брызнет — лицом человек с помощью толмача огласил указ великого государя Петра Алексеевича. Во имя благополучия России указ предписывал башкирам незамедлительно поставить для государевых нужд пять тысяч лошадей, двести кадок чистого дегтя и сколько-то — Исякай не расслышал — бычьих и овечьих шкур.

Старшины зашумели: мы-де обязательный ясак уплатили, как еще и пять тысяч лошадей соберем? Таков государев указ, рассуждать, как да что, мы не вправе, ответил воевода.

— А деготь-то зачем ему? — спросил один из старшин.

На это воевода дал более обстоятельный ответ:

— Государь Петр Алексеевич намерен построить флот. Видели на реке ладьи? Так вот ныне строятся ладьи во много крат поболее, для того и надобен деготь.

Погалдели старшины, погалдели, выражая недовольство, да что поделаешь — с тем и разъехались.

Спустя некоторое время по раскисшим дорогам потянулись к Уфе, а оттуда в сторону Москвы табуны лошадей и обозы с дегтем.

Исякай-тархан тоже исполнил, что велено. Отправил сто пятьдесят лошадей, шкуры и дегтя, сколько сумели наскрести. Последнее далось особенно трудно: для съема бересты и выгонки дегтя время еще не наступило, это летом делается.

В конце марта, загнав коня до белой пены, снова прискакал гонец. Этот доставил весть похлеще той, первой: царь повелел башкирам собрать конное войско, и быть тому войску походом к началу месяца мая у городка Царицына, что стоит при реке Волге.

Хотя о цели похода внятно не было сказано, Исякай-тархан, поучаствовавший в свое время в войне против турок, своим умом дошел: молодой царь затевает войну с кем-то. А в военное время помогать царю — прямой долг тархана, да и всех, кто верен завету Искибея дорожить покровительством Москвы.

Поразмыслив, Исякай созвал к себе аксакалов волости.

— Давайте, почтенные, — сказал он, сообщив о новом царском указе, — посоветуемся, сколько всадников можем отрядить, кого во главе отряда поставим.

Посудили-порядили и пришли к решению отправить в поход от волости пятьдесят человек. Насчет предводителя отряда споров не было: кому еще поручишь возглавить его, как не Алдар-батыру! Чтобы не возникли ненужные толки, Исякай решил отправить в поход и Давлетбая.

Отобрали людей в отряд, начали готовить их в дорогу. Для башкир такие приготовления не внове, каждый знает: у воина должен быть конь под седлом и конь в поводу, лук и стрелы, приличная походная  и сменная одежда, запас пищи на длительный срок.

В семьях, в которых предстояли проводы, все в течение недели были заняты только этим. Мужчины проверяли свое снаряжение, натягивали на луки, если была такая необходимость, новые тетивы, отбирали лучшие стрелы, испытав их в полете. Женщины коптили мясо, укладывали в хурджины сушеный корот, красный творог, соленое топленое масло в плотно закрытых туесках.

В юрте и возле юрты Алдара происходило то же самое. Кюнбика причитала, время от времени осушая глаза уголком платка:

— Как же мне жить без тебя? И сын без тебя родится. Уедешь, не увидев его. О, Аллах милостивый!..

Алдар, менявший подпругу седла, засмеялся:

— Откуда ты знаешь, что будет сын?

— Как не знать! Он же пинается, сильный, как ты.

Алдар вскочил, обнял жену.

— Ничего, женушка, вдвоем меня встретите...

Тут прибежал запыхавшийся Арсланбек:

— Агай, отец тебя зовет.

— Зачем? Что это ты так заполошно дышишь?

— Зачем — не знаю. Там у нас и Хагынбай-бабай сидит.

Алдар, быстренько завершив начатое дело, пошел в главную избу. Дед Хагынбай с Исякаем сидели, подобрав ноги под себя, на нарах, беседовали.

— Что-то урусы воюют и воюют, никак не остановятся, — говорил Хагынбай. — Совсем недавно с турками воевали, потом, во время Сеитова восстания, много народу полегло. Против кого же теперь идут войной?

— Не знаю, агай, не знаю, — отвечал Исякай, пощипывая кончик бороды. — Но как бы там ни было, послать войско — наш долг.

— Многовато, мне кажется, стало у нас долгов, мырза. Только что вон сколько коней отдали, теперь — войско...

— Ладно, агай, сколько бы мы ни рассуждали, вдвоем в этих делах не разберемся. Алдар, сынок, присядь, хотим высказать тебе напутственные слова.

Алдар сел, кинул на стариков вопрошающий взгляд.

— Я слушаю.

— Мир этот не совершенен, не умеют дети Адамовы жить без ссор и войн, — заговорил первым Хагынбай. — Дикие звери, бывает, озлобясь, схватятся меж собой, но один на один, а люди кидаются друг на друга скопом, народ идет против народа. Не могу я понять, зачем Всевышний сотворил нас такими. Да. Вот и тебе, видать, предписано было Аллахом принять участие в войне. Война — не состязание на весеннем йыйыне. На войне убивают, и ты должен убить врага, чтоб остаться в живых. Там ты защищаешь не только честь рода, но и честь страны. Немало было в нашем роду воинов, никто из них не запятнал свое имя трусостью, и ты, сынок, не вправе нарушить правило наших предков. Это — главное из того, что я хотел тебе сказать. Да. А вот это, — Хагынбай взял лежавшие рядом с ним ножны и вытянул из них кинжал в три примерно пяди длиной, — я дарю тебе, чтобы помнил мои слова. Этот кинжал носил на поясе наш предок Бабахты. С тех пор без особой нужды его не вынимали из ножен. На, возьми, сынок, пусть он станет твоим спутником и надежным защитником от врагов.

Алдар, с искренним вниманием выслушав старика, принял острый, хоть брейся им, кинжал с серебряной, в золоченых узорах рукоятью и, взволнованный подарком, встал на земляной пол, преклонив колено, склонил голову.

— Спасибо, бабай! Клянусь, ничто не замутит чистоту этого кинжала!

— Да услышит Всевышний твои слова! — Старик провел ладонями по щекам. — Аллах акбар!

— Сынок, Хагынбай-агай сказал все, что должно было сказать, мне осталось лишь вручить и мои подарки. — Говоря это, Исякай потянул из лежавшего рядом с ним кожаного мешочка что-то звенящее. — Этот нагрудник оберег твоего деда и меня от преждевременной смерти. Ну-ка, примерим его на тебя.

Исякай спустился с нар и приложил к груди сына довольно увесистую железную кольчугу. Оказалось, два верхних конца нагрудника перекидываются за плечи и прикрепляются цепочками к поясу. Надев его, Алдар почувствовал себя сказочным батыром.

— Спасибо, отец!

— Погоди, тут есть еще одна необходимая воину вещь. — Исякай вытащил из-за стоявшего у стены сундука длинный сверток и, присев на нары, достал из него саблю с золоченым эфесом. — Эта вещь тебе, сын, знакома, она, ты знаешь, досталась мне в наследство от твоего деда Кадырбека. И кровью эта сабля обагрена, и слава коснулась ее своим крылом, и утаивать ее пришлось от чужих глаз. Теперь, раз царь призвал на войну, нет нужды утаивать. Вернешься живым-здоровым, когда-нибудь передашь ее своим детям на память.

— Хагынбай-бабай, отец! — Держа в одной руке кинжал, в другой саблю, Алдарбай переводил горящий взгляд то на отца, то на старца. — Вы так меня возвеличили!.. Пусть не зовут меня Алдарбаем, коль я осрамлю это оружие!..

— Хай, афарин!

— Да будет так! Аминь!

Спустя два дня во имя благополучия уходящих в поход были зарезаны жертвенные бараны, люди ходили семьями из юрты в юрту, угощались жертвенным мясом. Те, кому предстояло расстаться с сыном или мужем, старались держаться так, чтобы на их лицах не отражалось беспокойство и горесть. Провожать мужчин в поход или на поле битвы без слез и стенаний, лишь добрыми пожеланиями — живущий исстари обычай. А мужчины при этом выказывают душевную стойкость и бодрость, острословят.

И все же перед отъездом Алдар не выдержал, сказал отцу:

— О двух вещах сожалею: дом не достроили и Кюнбика остается на сносях...

Исякаю это не понравилось.

— Не сожалей, нехорошо отправляться в путь с тяжестью в душе. Дом достроим, когда вернешься, дитя и без тебя родится. Главное — сам будь жив-здоров.

— Ладно, отец, не сердись. Не оставляй Кюнбику без внимания и поддержки.

Была у Алдара еще одна причина для сожалений, о которой никому он не мог сказать: не удалось повидаться с Гильмиязой. Думает, наверно, что он из тех, кто бросает слова на ветер...

Солнце только-только встало, когда отправляющиеся в поход при полном снаряжении, добротно одетые, в остроконечных лисьих либо камчатных шапках* собрались на окраине Исякаева аула. Их кони, один лучше другого, нетерпеливо приплясывали. Несколько в стороне стояли три повозки, нагруженные котлами, бадейками, посудой и съестными припасами.

Несмотря на раннее время проводить отряд вышли все обитатели аула, даже малые дети. Старшие высказали отъезжающим добрые пожелания, сотворили молитву. Прощанье, казалось, подошло к концу, как вдруг от толпы провожающих отделилась Кюнбика. Подойдя к Алдару, гордо восседавшему в седле, она взялась одной рукой за стремя и запела:

В поднебесье соколы кружат,

Кони пролетают по степи.

Оставляешь ты меня одну,

Наказав: «Немного потерпи».

Над рекой — черемуха в цвету,

Как посмотришь — глаз не отвести,

Но сегодня очень грустно мне,

Ты прости мне грусть мою, прости!

По-над Каной** стелется туман,

Ирендык окутан сизой мглой.

Утром ты проснешься, но меня

Не увидишь рядом, милый мой!

Зов кукушки вновь и вновь звучит,

Ах, вещунья, помолчи чуть-чуть,

Дай сказать: «Батыр мой, будь здоров

И удачлив — праведен твой путь!»

 

 

* Камчатная шапка — шапка, сшитая из меха выдры.

** Кана — река на юге Урала.

 

 

Едва смолкла песня, совсем рядом  с только-только зазеленевшей березы раздалось звонкое «ку-ку, ку-ку». Примолкшие было люди оживились.

— Рано нынче кукушка закуковала, к счастью бы!

— И она желает батырам удачи.

— А Кюнбика-то! Как складно спела!

— Как настоящий сэсэн!

Приятно было Алдару слышать эти похвалы, он наклонился, погладил жену по щеке.

Исякай, подавляя шум-гам, прокричал:

— Ну, сынки, трогайтесь! Доброго вам пути!

Всадники взяли в руки висевшие на запястьях плетки, тронули поводья, и кони сразу пошли рысью. Вскоре отряд, перевалив через сырт, пропал из виду.

 

Из архива: декабрь 2001 г.