№12.2025. Лариса Ишбулатова. Мой папа – самурай

Лосось, сливочный сыр, огурец, кунжут. Восемь кусочков. Это ролл «Самурай».

Мой отец – самурай настоящий: он же помешан на бусидо. Без своего бусидо становится точно помешанным, с белыми от ярости глазами и беспокойными движениями.

Кстати, возможно, это ещё из-за меня. Ведь я тот ещё фрукт. Кстати, вот, глаза его. Очень они стали похожи на заглушки, какие бывают на электрических розетках с защитой от детей. Смотришь, а там глухо, защита.

Кстати, тогда я ещё был жив.

Я слышу хорошо. Иногда и вижу всё. Не сказать, чтобы скучал, но...

Он всё ещё офигенно играет, мой отец, ничего его не берёт. Уникум! Точно так же играет, как в то время, когда я только начал ходить и касался стульев, ножки стола и пюпитра. Звук проходил сквозь меня на уровне солнечного сплетения. Звук разный. Иногда от него дыханье застревало, и я хватался за грудную клетку. Но чаще звук входил вместе со вдохом и двигался во мне, как море, когда была музыка.

Он не смотрел на меня, когда играл. Он был красив и немного страшен. Потому что от него зависело, как дышать. Трогать скрипку было нельзя. Ни сначала, ни потом. Но пальцы просили. Я брал её тайком. Ощущал лёгкость этого священного предмета и бережно прикладывал подбородок к чёрному гладкому подбороднику. Научился касаться самой тонкой струны и был пойман. Он ловил всегда очень крепко. На руке оставался красный след. Рука дрогнула, и струна с резким звуком взвилась в воздух. Тут же что-то тонко лопнуло у меня внутри. В тот миг дыхание застряло во мне и не захотело слушаться. Помню, какую беготню вокруг устроили. Глаза матери в пол-лица. Губы отца были бледные и тряслись. Я тогда понял, он любит не только скрипку. Когда я снова благополучно вдохнул, он сказал: «Не трогать!», и я снова во всём усомнился. 

Он умел заставить усомниться, ничего при этом не говоря. Он поднимал брови, он улыбался уголком рта так, что ты как бы уменьшался внутренне и становился пустым. «Тебе только в барабаны бить!» – говорил он. Мать ему не возражала. Ей он тоже улыбался уголком рта. Тогда её дешёвый вставной зуб выпадал прямо в горячую кружку с чаем.

Впрочем, я неправ, что ничего его не берёт. Поседел он рановато. Я ещё был жив, а ему было тютелька в тютельку тридцать. Тогда родилась Элька, моя сестра. Чем она его так не устроила, чтобы враз побелеть? Детский церебральный паралич, конечно, толком не лечится, но ведь не сифилис, в смысле, не заразный. Личико вообще в полном порядке, да и голова соображает не хуже других. Мать пыталась преодолеть эту несправедливость, ловя момент, когда отец не защищён – без нот и скрипки:

– Смотри, она рисует! Подойди уже!

– Я не знаю, что с ней делать. Она же не мальчик. Я даже штаны не могу научить надевать.

Так себе отговорка, конечно. Меня тоже учил одеваться не он.

Надевать колготки на Эльку – та ещё история. Элька пыхтит, помочь хочет, а руки и ноги живут своей собственной жизнью, пальцы рук и ног топорщатся, и кончается это слезами.

Правда, к чести его надо сказать, ничем он огорчения своего не выдавал. Просто стал больше пропадать на работе и позже с неё возвращаться.

Что до меня, я почти с самого начала ходил у него в обалдуях. Просто потому что мальчик должен привыкать к трудностям и прикладывать усилия.

Оттого он мне часто рассказывал байки про индейцев и японских воинов-самураев.

Но я уже читал об истреблении индейцев через болезни и огненную воду. Оттого мне больше нравились рассказы о самураях. Они оставались геройствовать, несмотря на саке, как мой отец. Правда, всходит на сцену он со скрипкой и смычком. Без меча. Его поклон подобен ритуальному поклону перед поединком. Эти его движения максимально скупы и лишены суеты. Звук чистый, пронзительный, за душу берущий, способный пресечь дыхание. Может ли он быть боевым кличем? Мощные аккорды могут ли быть заменой ударов меча?

А мы с Элькой договорились, что она пацан. Она потребовала себе брюки и короткую стрижку. Возгласы о бантиках, косичках и женственности, исходившие в основном от матери, были безжалостно отметены. Да, и она рисовала. Рисовала путём швыряния краски на лист. Иногда прикладывала пальцы. Её разноцветные сполохи висели на стенах. Позже это были холсты. Она вовсю читала про Джексона Поллока и Джанет Собель. Мы надеялись, что отец начнёт раньше приходить с работы. Зря.

Благодаря Эльке я был на море. То есть, если бы море было нужно только мне, я бы его не увидел. Но доктора прописали приморский курорт Эльке, а заодно и мне.

И – вот оно. Дышит, как мелодия отца. Учит дышать меня. На берегу каждая песчинка отшлифованно-круглая и похожа на микроскопическое зёрнышко пшена. И пока Элька путается в целительных проводах в кабинетах медиков, разбираясь со своими конечностями, я учусь дышать. Как море.

Однажды мы приникли к приёмнику в съёмной комнатушке на юге. То были каприсы Паганини, «Чакона» Иоганна Себастьяна Баха, часть Партиты № 2 для скрипки соло ре минор, потом Сен-Санс.

– Папа! – узнала Элька. – Папа! Папа!

Так она озвучила важную ноту нашей жизни. Длительную, постоянную – ожидание отца. Нота длилась и переливалась в разные события нашей жизни.

Вот я среди бела дня ловлю и седлаю чудесных лошадей, вот пасу призрачных оленей. Скачу и слышу ритм. Я в постели. Это жар. Меня лечит маленький смешной доктор.

Вот Элька умудрилась потеряться на набережной. Мать сбилась с ног:

– Вы не видели рыжую девочку в клетчатой рубашке и джинсах, на мальчика похожа?

– Маленькая?

– На вид лет десяти.

– Куда она могла пойти?

– Она не ходит.

Отдыхающие вертят пальцем у виска. А это всё море, его чудеса.

Бить в барабаны. Я послушный и люблю анекдоты. «А для нормальных пацанов он делал барабаны». Это мой любимый анекдот. Пойду искать свой любимый барабан Страдивари.

Барабанная установка Yamaha Tour Custom вполне сгодилась. Внешний и внутренний слои выполнены из американского клёна. Отсюда тёплый звук, а остальные – из клёна европейского. Чёткость и динамика – от них. Всего слоёв шесть. Барабан – тоже инструмент. Отец со своим снобизмом и знать не знал, что это может быть так же тонко, как на скрипке.

У барабанщиков большое сердце. Точнее, у них хорошо развита сердечная мышца. Каждый удар по барабану – это не просто движение руки. Это сложная координация множества мышц. Ещё барабанщик постоянно поддерживает напряжение в корпусе и в ногах для сохранения устойчивой позы и управления педалью бас-барабана (хай-хэта). Профессионального барабанщика можно сравнить со спортсменом, выполняющим длительную интервальную тренировку высокой интенсивности. Ясное дело, что первое время я падал без сил. Но ритм – это хорошо. Теперь дыхание будет зависеть только от меня: «Бом!»

Бом. Бам-бам-бам. Дыхание моё, говорю же. Ровное, как стук метронома. Глубокое, как море.

В комнате, обитой винными пробками, звук остаётся внутри, но у отца чуткий слух. И у меня.

– Механично, – шипит он.

Он ворочается на своём диване в кабинете, урча, как засыпающий зверь. Сегодня был концерт.

– Без ударника могут наскучить даже самые сладкогласные скрипки на свете, – отвечаю я.

Я не хамлю. Это цитата из Джона Фаулза.

– Фрукт с барабаном! – бормочет он и всхрапывает. Под диван, звякнув, скатывается опустошенный миньон.

Мы даже собрались выступить вместе. Это были Дельфийские игры. Отец вдруг поступился принципами, снизошёл до джазовой пьесы. У нас была своя версия «Человека в воздухе» Курта Эллинга. Элька засела за декорации к нашему выступлению и собрала свои картины. Мать засела за швейную машинку.

Однажды отец зашёл ко мне и вдруг потрепал по волосам:

– Твой грув[1] – это конский топот, путешествие! – потом кивал в такт игре.

В груди сладко защемило.

Только я всех подвёл. Сбился с ритма ещё до выступления...

Я умер вчера. Пальцы мои становятся всё прозрачнее. Но пока не говорите никому об этом – пусть ритм длится ещё немного. Наткнулась на меня Элька. Кричала, что я дурак, что они теперь ничего не смогут. Потом перестала. Видимо, поняла, что от неё-то я точно никуда не денусь. На похоронах мать плакала, прикрыв рот рукой. Свой дешёвый вставной зуб она снова потеряла в одной из чашек. Элька смотрела на всё молча каким-то странным, не до конца сфокусированным взглядом. Видела меня?

Я вижу и слышу всё. Не сказать чтобы скучаю, но…

За стеклом в книжном шкафу фотография. На светлой поляне (фотография чёрно-белая) рядком сидят трое: немолодой и невысокий сухопарый человек в широкополой соломенной шляпе и лёгком парусиновом костюме, во всём светлом – мой дед; молодой и уже красивый человек, смело глядящий перед собой, пожалуй, даже с вызовом, задумчиво прикусивший травинку, одетый тоже во всё светлое – старший брат отца; и смуглый щекастый подросток, явно размышляющий о какой-то загвоздке, ковыряющий большим пальцем правой руки землю. Смотрит в сторону. Это мой отец.

Он говорил, что я поторопился, что первым должен быть он. Я обязательно узнаю его, если что. Он войдёт и поклонится без суеты. В костюме. Со скрипкой.

Когда Элька рисует, я кладу ей руки на плечи. Она не боится…

[1] Грув – (муз., англ. groove) – ритмическое ощущение («качели»), создаваемое игрой музыкантов-барабанщиков, гитаристов и клавишников.