№12.2025. Анна Мальгинова. Избавление

Дина рассматривала проплешины на корпусе скрипки и решала: сейчас ими заняться или в следующий раз? Зрение у нее ухудшилось, и приходилось отстраняться подальше от инструмента… На столе в мастерской было много интересного: специальные ножи, маленькие рубаночки, напильники, также большая стамеска и специальная стяжка необычного желтого цвета. Все это лежало в «своем» порядке, и этот порядок был понятен только Дине.

По телевизору начинался фильм. Для Дины это был просто фон, ее внимание было приковано к инструменту. Скрипка принадлежала Шауре, которая как раз сейчас должна была прийти. Шаура играла в симфоническом оркестре уже добрых пятнадцать лет. Семья у нее была музыкальная, муж Альберт когда-то играл на тромбоне в том же оркестре, подрабатывал в духовом оркестре и преподавал в училище. Их дочь Милка, конечно же, училась в музыкальной школе, в доме всегда звучала музыка, и разговоры родителей тоже всегда были связаны с выступлениями, с репетициями и обсуждениями новых программ и партий. Неожиданный поворот произошел в жизни Шауры с мужем: Милка объявила родителям, что хочет стать врачом. В медуниверситет поступить было практически невозможно – это знали родители Милки абсолютно точно. Милка тоже знала, но желание стать врачом было настолько сильным, что семнадцатилетняя девочка сама нашла репетиторов по химии и биологии, занималась и, действительно, поступила туда, куда хотела. С тех пор вся родня смотрела на Милку с большим уважением и удивлением, так как рвения к знаниям до университета, то есть в школе, у хрупкой девочки не было. «Врач в семье – это очень даже хорошо», – рассуждала Шаура, которая не препятствовала Милке. Пять лет назад муж Шауры Альберт попал в автокатастрофу под деревней Дядково и не выжил. Теперь Шаура с дочкой жили вдвоем. Сейчас Милке было уже чуть больше двадцати лет, а самой Шауре – хорошо за сорок. Милка училась в ординатуре и о музыке не вспоминала, так как голова была занята лекциями и дежурствами в роддоме.

Дина посмотрела на часы и, поняв, что Шаура не придет к назначенному времени, решила все-таки подкрасить маленькую трещинку на корпусе скрипки. Она открыла пузырек и обмакнула маленькую кисточку в лак. В этот момент раздался звук телефона. Дина аккуратно отложила кисточку и вместе со скрипкой пошла к дивану. Телефон стоял на тумбочке рядом с диваном.

– Да, Нюся, привет, – сказала она, – пойду, конечно…

Она затихла, слушая голос в телефонной трубке, мотнула в знак одобрения и продолжила:

– Боря приезжает завтра поздно ночью, но я смогу пойти, я давно хотела… Прокофьев… его давно не исполняли. Ну и что, что снег, добреду, я что, снега не видела?

Голос в трубке опять на чем-то настаивал, это была Нюся, подружка Дины. Дина переводила взгляд с телевизора на кисточку, на экране телевизора появился монах, который говорил по сюжету фильма прихожанке: «Ты помолись, дорогая, больше ничего не остается делать. Господь все устроит, молитва всегда на пользу человеку. Польза и тому, кто молится, и тому, за кого молятся…» Дина слушала телевизор и на это время совершенно отвлеклась от голоса Нюси, затем очнулась:

– А ты сбеги из свой библиотеки, ну попроси, там, кто у вас, Беллу, посидеть часок за тебя. Ладно, решай сама, у меня лак сохнет. Пока! – она положила трубку.

Дина посмотрела на экран, повернула голову в сторону маленькой иконки, стоявшей на ее огромном, заваленном инструментами столе. На иконке была изображена Богородица. Но уже через пару секунд Дина начала водить кисточкой по скрипке – надо было успеть с ней расправиться до прихода Шауры. Надо сказать, Дина знала всех струнников оркестра, в котором играла Шаура. Многие из них играли не только в этом симфоническом, но и в оперном оркестре. Скрипачи и виолончелисты приходили к Дине, чтобы починить свои инструменты или, как говорила Дина, «сделать профилактический осмотр». Она была мастером по скрипкам. Когда-то давно (где-то лет тридцать назад) она, будучи студенткой биофака в Москве, увлеклась скрипичным делом, то есть попала к скрипичному мастеру. И попала абсолютно случайно. На последнем курсе она очень увлеклась скрипкой и даже поступила в музыкальную школу для взрослых. Борька, однокурсник, сел на скрипку Дины, и скрипке пришел конец. Так Дина с Борькой оказались у скрипичного мастера Валерия Игнатьевича. Перешагнув порог мастерской, Дина сразу поняла, что ихтиологом она быть не может, что это не то, чем она хотела бы заниматься! У нее прямо екнуло в районе сердца или живота, как она говорила. И жизнь перевернулась сразу! Навсегда! Кое-как Дина защитила диплом в университете, который нужен был только ее родителям. Позже Дина и Боря поженились. Жили вместе, не расставаясь, что сейчас большая редкость.

Наконец, в дверь позвонили. Дина аккуратно положила скрипку на стол и пошла открывать дверь. По пути в коридор она выключила звук телевизора.

– Приве-е-ет, – протянула Шаура, она была женщина восторженная и имела особые интонации, – я тут не натопчу?

Шаура потопталась на коврике перед дверью, стряхивая снег.

– Нет, проходи. Почти готова скрипочка, чуть лак досохнет, – Дина отодвинула ногой пакет, который стоял на пороге.

Шаура сняла пуховик, надела тапочки.

– А-а, – протянула Шаура, – на улице метет, завтра играем, приде-е-е-ешь?

– Да, – Дина кивнула головой и направилась обратно к скрипке.

Шаура пошла следом, остановилась в проеме дверей мастерской.

– Да, Прокофьев в первом отделении, – Шаура говорила тихо, – а у меня горе.

– А? – не слышала ее Дина.

Шаура села на диван, опустила взгляд на руки.

– Горе у меня… – продолжила она уже громче. – У меня дочь уезжает в Америку. Сегодня с билетами что-то решает, – Шаура теребила шарф.

– Милка? – спросила Дина. – Что это она – к тому мальчику, как его… к Роме?

– Да, – Шаура сдерживала слезы, – зачем-то к нему едет. «Мы, – говорит он Милке, – с тобой поженимся». «Ну, у него там, мама, дом, на работу устроился». А я вот думаю, что там делать, что? – Шаура всхлипывала.

– Хмм, боже, – оторвалась Дина от скрипки, – поженятся? Он же ей тут еще голову морочил…

– Вот и я о том же…

Шаура встала с дивана и подошла поближе к столу.

– Ну что там? Душку поставила? А то я, видишь, пыталась сама подвинуть, не получилось – она упала, – Шаура потрогала скрипку.

– Все хорошо, я немного трещинки подретушировала, пусть подсохнет. Чай хочешь? У меня пряники есть, – предложила Дина и внимательно посмотрела на Шауру.

Затем Дина положила скрипку подальше от края стола и пошла на кухню. Шаура медленно повернулась и двинулась следом, продолжая теребить шарф:

– Эти дни на оркестровой скрипке играла, замучилась, струны вроде новые. Но сама знаешь, свой инструмент есть свой, – говорила Шаура, пока шла по коридору.

На кухне она села на край стула. Кухня была уютная, с большим окном и паркетным полом. Он поскрипывал под ногами, это придавало квартире особую атмосферу. Старая «сталинка» была квартирой ее родителей. В этой квартире Дина родилась и жила теперь в ней с мужем и детьми. В квартире хватало места всем – у детей было по комнате, спальня ее с мужем и мастерская, которая была так необходима Дине. Чай согрелся, хозяйка достала красивые чашки и поставила их на стол.

– Да, вот завтра поиграешь, скажешь как. Позвонишь после концерта, хорошо?

Шаура кивнула:

– Уже соскучилась по ней, – сказала она и опустила глаза.

– Да она же не уехала еще, – сказала Дина и пододвинула варенье к Шауре.

– Да я про скрипку, – Шаура вздохнула, взяла маленькую ложечку и машинально начала размешивать чай в чашке, подняла глаза на Дину. – Зачем она туда, здесь все так складывается хорошо, она уже в восьмом роддоме практику проходит, дежурит там. После ординатуры обещают взять. Это же так здорово! Беда, просто беда.

Шаура вынула ложку из чашки, глаза смотрели вниз на скатерть, видно было, что она вот-вот расплачется. В дверь опять позвонили.

– Ты пей, Шаура, – сказала Дина и придвинула к ней поближе вазочку с печеньем.

Хозяйка направилась в коридор. В дверях стоял Феликс Эдуардович. Он пришел за контрабасом. Это был музыкант из того же оркестра, что и Шаура.

– Здравствуйте, Феликс Эдуардович! Сейчас струбцину снимем, и все.

Музыкант был огромного роста, его движения были медлительными, если не сказать величественными. Пока Феликс Эдуардович перешагивал через порог и закрывал дверь, Дина уже семенила в сторону мастерской. В этот момент с другой стороны коридора показалась Шаура.

– Добрый день, – поклонился Феликс Эдуардович, увидев Шауру. – На работе ведь не удается увидеться.

– Да, здравствуйте, Феликс Эдуардович, – Шаура пыталась скрыть слезы, – да, на работе у нас все занято, и уши, и глаза, и руки, – она попыталась пошутить.

Феликс Эдуардович улыбнулся:

– Да. И мысли тоже.

Хоть возраст Феликса Эдуардовича уже был достаточно солидный, выглядел он прекрасно, это был настоящий поэт, то есть человек, который сдержанно-горячо относился к музыке и к людям. Шаура уже собиралась уходить, снимала тапочки и искала свою обувь, которая где-то затерялась под скамейкой.

– Дина, ты мне принесешь футляр со скрипочкой? Или мне самой?

– Я уже несу, – ответила Дина.

Феликс Эдуардович помог надеть пальто Шауре, Дина протянула ей футляр.

– Вот спаси-и-ибо, – сказала, Шаура, – я там положила на кухне, увидишь.

Дина кивнула, мол, поняла.

– Вы чем-то расстроены? – поинтересовался Феликс Эдуардович у Шауры.

Женщина посмотрела на него и, помотав головой из стороны в сторону, вышла в подъезд.

Феликс Эдуардович проводил взглядом Шауру и, когда она скрылась, закрыл дверь.

– Не знаем мы,

К чему нас приведет день первый –

Ненастья ждать или печали?

Но уверяют мудрые, что день второй –

Нам будет скорым утешеньем! –

он прочитал последние строки уже только для себя, так как Дина опять скрылась в мастерской.

– Диночка, – сказал Феликс Эдуардович, – Вы не знаете, что такое произошло с Шаурой? Чем она огорчена? Лицо у нее крайне тревожное...

Дина сняла струбцину и поднесла фонарик к контрабасу, начала разглядывать то место, где приклеивала деку к обечайке.

– Все нормально, – сказала она себе под нос.

– Нет, у нее лицо было очень расстроенным!

– Я про контрабас, – Дина задумчиво посмотрела на Феликса Эдуардовича, – надо мне очки заказать, ничего не вижу.

– А я вижу! У нее прямо трагедия, – сказал Феликс Эдуардович.

– Да, – сказала Дина, – трагедию Шауры я вижу, а вот для контрабаса уже зрения не хватает.

– Шаура – прекрасный музыкант, она не должна так переживать!

– Согласна, – тихо пробормотала Дина. – Инструмент готов!

Феликс Эдуардович бережно принял инструмент в руки и привычными движениями стал укладывать его в чехол.

– Как Нина Андреевна поживает? – поинтересовалась Дина, разбирая инструменты на столе.

– Спасибо, Дина, я счастлив! – Феликс Эдуардович поднял одну руку вверх, он отличался особой экстравагантностью в движениях.

Затем с большущим инструментом за спиной весело пошел по коридору.

– Вот он, мой дорогой! Главное, его сильно не охладить. Сейчас, конечно, не холодно, но страшный снегопад, Нина Андреевна в машине меня ждет! После операции она первый раз со мой выехала.

– Вам помочь? – спросила Дина, придерживая контрабас, пока музыкант надевал пальто.

– Что вы, дорогая Диночка! Этот инструмент для меня легкий, это моя любимая ноша!

Феликс Эдуардович опять взмахнул рукой. Дина улыбнулась.

– Передавайте привет Нине Андреевне, – сказала она уже в подъезде.

– Всенепременно, дорогая! Всенепременно!

Был уже глубокий вечер. Феликс Эдуардович с Ниной Андреевной ехали по дороге, ветер не унимался.

– Дорогой, – обратилась к нему Нина Андреевна, – с таким ветром, я думаю, мы приедем домой только через час, так что стоит зайти в магазин где-нибудь тут.

– Да, Ниночка, я тоже так думаю, – ответил Феликс Эдуардович, вглядываясь в снежную бурю в окне.

Он остановился перед троллейбусной остановкой. На остановке стояла одна девушка, она была укутана длинным шарфом и переминалась с ноги на ногу. На улице не было ни души. Ветер кружил и останавливаться не хотел. Феликс Эдуардович открыл дверь, сказал Нине Андреевне в машину:

– Ты не выходи. Куплю молоко и хлеб?

– Еще яблок возьми, – вспомнила она.

Феликс Эдуардович захлопнул дверь и медленно, сопротивляясь ветру, пошел в магазин.

Вернувшись, Феликс Эдуардович заметил, что девушки на остановке уже нет. Он сел в машину.

– Вот купил все, только яблоки были зеленые, симиренко. Но, по-моему, они вкуснее как раз. Что, автобус был? – спросил он жену.

Нина Андреевна улыбнулась и кивнула на заднее сиденье головой.

– Извините, здравствуйте, – сказала девушка с заднего сиденья, – я тут… Меня ваша супруга приютила.

– О! Так это просто замечательно! – Феликс Эдуардович завел мотор. – Это правильно, помчимся быстрее ветра, вам куда ехать? – спросил он.

– Мне рядом, через две остановки – восьмой роддом.

– Отлично!

– Да, Феликс, – Нина Андреевна была взволнована, – пока ты был в магазине, звонил Валентин, у него все получилось, он вылетает из Нью-Йорка в понедельник, наконец-то все закончилось. Наконец-то! Там были проблемы с какой-то бумагой, теперь все разрешилось, слава богу. Вещи он отправит контейнером.

Феликс Эдуардович слушал Нину Андреевну и кивал радостно головой, при том что машину заносило на поворотах и нужно было быть предельно внимательным.

Нина Андреевна продолжала:

– Ух, Феликс! Дорогу не видно, вот метель! Я так рада, хорошо, что мы не продали его квартиру, – машину очередной раз занесло, и Нина Андреевна схватилась за ручку двери, – не умеем быстро, три года прошло все-таки. Какое счастье, – договорила она уже после поворота.

– А это уже просто замечательная новость! В честь этого мы с тобой сегодня коньячок выпьем! – Феликс Эдуардович вглядывался в окно, залипшее снегом.

– Ах, Феликс! – сказала Нина Андреевна. – Я же после операции!

– А, дорогая, – вспомнил Феликс Эдуардович, – тогда я один. Вы не выпьете с нами? – обратился он к пассажирке.

Девушка на заднем сиденье очень внимательно слушала все, что говорят ее спасители. Ее мысли были далеко, и она, очнувшись, ответила:

– А-а, я? Нет, спасибо, я дежурю сегодня, мне на работу.

– Эх, – громко с досадою сказал Феликс Эдуардович, – какая новость, что за день! Сколько мы все ждали! Три года! В Берлине я тоже ждал, когда, когда же домой.

Феликс Эдуардович уже подъезжал к остановке восьмого роддома. Он вышел, чтобы помочь девушке открыть дверь. Она вышла, заранее обмотавшись шарфом.

– Спасибо, – сказала она, – я вам что-то должна?

– Что вы, вы нас обижаете, мы же не капиталисты из Нью-Йорка, а-ха-ха, – засмеялся он. – Мой сын возвращается – какая радость! – он поднял палец.

В этот момент его чуть не сдуло ветром.

Девушка медленно повернулась к машине, помахала рукой в окно Нине Андреевне и, укутавшись в шарф, побрела в сторону роддома. Стало совсем темно, ведь уже был вечер.

К утру снег закончился, но прогноз обещал обильный снегопад повторить. Днем, мол, не будет снега, а вечером – ждите. Дина с утра, как всегда, занималась в мастерской, так как работа у нее никогда не прекращалась. Инструменты стояли в мастерской по углам, кто-то ждал своей очереди, кто-то сушился. Сегодня она меняла волос в смычке. Хозяин скрипки стоял в проеме двери мастерской. Это был Давид, скрипач лет сорока пяти. Давид жил без жены, так как она полюбила другого. Давиду бывшая жена оставила сына лет десяти, чему он был очень рад.  Давид говорил быстро и достаточно ярко картавил. Он наблюдал за работой Дины.

– Дина, – сказал он и начал ходить туда-сюда, – видите, днем снега нет, но обещали опять вечером. В Москве такое уже было, дня два сильного снегопада, я как раз оттуда вчера. Сегодня концерт.

Дина кивнула головой:

– Вы были в Москве? К Павлодарскому попали?

– Да, попал. Вы помните, я же вам рассказывал. Ну вот – квартетон посмотрел и хочет предложить его исполнить. Правда, были некоторые поправки, поеду туда, как все решится с музыкантами, на репетицию.

Дина натягивала волос, аккуратно что-то поправляя в смычке:

– Да, это хорошо, что все получается, не всегда сразу у него так. Павлодарский – строгий, – она подула на смычок.

Давид ходил из угла в угол, смотрел в пол, потом вздернул голову и торжественно сказал:

– Вы знаете, я ведь долго писал этот квартет, просмотрел перед этим много материала. В нашей библиотеке, центральной, я нашел очень старые ноты Зинербекерра!

Давид остановился, посмотрел на Дину, продолжал:

– Мне даже их не дали домой, я приходил и изучал, кое-что фотографировал для себя. Там была такая девушка, – Давид поднял глаза вверх, – она меня поразила, так, что ли… Она библиотекарь. Можно сказать, стала музой моей. Я вам потом ее фотографию покажу.

– Понятно, – улыбнулась Дина.

Давид заволновался и улыбнулся:

– Ну вот, все готово, – сказала Дина, – посмотрите, как получилось.

Давид взял скрипку и провел обновленным смычком по струнам. Музыка полилась, звучал известный музыкальный отрывок «Прекрасный розмарин».

Когда музыка закончилась, Давид довольно улыбнулся.

– Да, все замечательно, все хорошо. Я буду собираться, мне надо спешить, я от вас сразу в филармонию.

Давид нервными движениями запаковывал свою скрипку и смычок.

Уже в коридоре Дина включила свет и стала провожать Давида. Он надел куртку и шапку, которая при каждом движении съезжала на лоб.

– Слава богу, – сказала Дина. – Вам помочь, хи-хи? – спросила она про шапку.

– Нет, – сказал Давид и в очередной раз поправил непослушный головной убор, – всего хорошего!

Дина улыбнулась и кивнула:

– Да, слава богу, успели.

Давид вышел в коридор и, поддерживая рукой шапку, начал спускаться по темной лестнице. Дина закрыла дверь и поняла, что уже может опоздать в филармонию. Она всегда ходила туда пешком, и поэтому выходить нужно уже сейчас. Дина посмотрела в окно: там, похоже, уже начинался снегопад. «Как точно», – подумала Дина про прогноз погоды. Она быстро начала собираться.

Дина старалась идти быстро, насколько это было возможно. Крупные февральские снежинки летели в лицо, глаза приходилось щурить, варежкой прикрывать рот и нос. Снег не просто падал, он буквально заваливал все вокруг. Дина тихо говорила молитву. С какого-то момента она всегда так делала, шла и читала молитвы, какие помнила. Она так почему-то придумала и делала. Вместе с молитвой в голове у нее вертелись мысли о Милке.

Дина натянула на брови и глаза шапку. Уже темнело. Ветер не утихал, и путь казался очень долгим, ноги завязали в снегу. Она продолжала говорить молитвы: «Очисти беззаконие мое, наипаче омый мя…» Через полчаса Дина оказалась на пороге филармонии. Открыла тяжелую дверь, потопала, стряхнула снег с шапки и побрела в гардероб, на ходу снимая варежки. Нос, глаза и щеки были розовые и мокрые. Дина отдала в гардероб пальто, шапку и совсем перестала думать о Милке.

Она подошла к большому резному зеркалу, поправила платье и прическу. Народу в вестибюле уже не было. В партере Дина села на свое место. «А что, собственно, происходит?» – спросила она саму себя, оглядывая зал. Она очень удивилась количеству зрителей в партере. Было совсем немного народу: с одной стороны – две пожилые женщины с кудрями, с другой – двое супругов и три бабушки. Концерт был серьезный, на другие Дина не ходила. Ей всегда было интересно наблюдать за теми, кто тоже любит музыку, иногда она могла долго разговаривать с незнакомым человеком о том, что именно заставляет его ходить на столь скучные мероприятия. Вдруг сзади возникла фигура. Над ней возвышалась стройная и еще красивая Нюся.

– Я тут, – радостно сказала та и села на сиденье прямо за Диной. Нюся поправила локон и улыбнулась.

– Пойдем на балкон, там звук, – Нюся встала.

– Хорошо, – согласилась Дина.

Нюся была как тростинка, худая и подвижная. Дружили они давно, с той далекой молодости, что и вспомнить-то страшно. Они и не вспоминали, только так, если что-то смешное.

– Давай быстрее, – торопила Нюся Дину, – иначе наступим на кого-нибудь в темноте.

На балкон они поднялись, когда уже на сцену вышел исполнитель. Дина и Нюся сели у самых перил, так как на балконе было всего человек пять и можно было сесть где угодно.

Зазвучал оркестр. Дина поглядела вниз, в партер, Нюся тоже. Там прибавилось всего два человека: женщина с большой красной сумкой и пожилая тетенька в декольте.

– Пришли, видно, те, кто еще верит в счастье, – сказала Нюся и хихикнула.

Дина посмотрела на подругу и чуть не засмеялась в голос, но сдержалась. Подруга почти всегда говорила что-то «на полном серьезе», а получалось очень смешно. И это делалось не специально.

– А вон скрипач, – Нюся показала на скрипача в оркестре, – он к нам в библиотеку на прошлой неделе ходил каждый день. Брал одни и те же ноты, переписывал их и даже фотографировал.

Оркестр заиграл на форте. Дина опять повернулась к Нюсе.

– Так вот кто муза! – сказала она.

– А-а-а? – тихо говорила Нюся, потому что уже совсем не слышала подругу.

Дина тоже уже смотрела вниз на оркестр, откуда доносились прекрасные звуки. Музыка унесла мысли подруг уже далеко, каждую в свою сторону.

Открывая дверь своего подъезда, Дина улыбалась, потому что вспомнила в этот момент слова Нюси про то, что пришли те, кто еще верит в счастье. Дома Дина заглянула в комнаты детей, они уже спали, концерт был долгий, возвращалась домой она опять пешком. Боря, муж, выезжал завтра днем. В поселке, где он сейчас находился, тоже был снегопад, и ехать было ночью опасно. «А может быть, снег помешал прийти всем на концерт?» – предположила Дина, поставив чайник на плиту. Зазвонил телефон, Дина скорее сняла трубку, чтобы не разбудить детей.

В телефоне сначала было слышно шуршание, потом взволнованный голос сказал:

– Дина, это я, Шаура, все хорошо, вот звоню, как и договаривались. Со скрипкой все хорошо, душка нормально стоит, все как надо, – голос у Шауры был торжественным.

– Да, Шаура, я рада, – тихо ответила Дина, наливая заварку в чашку. Шаура продолжала:

– И еще, представляешь, Милка не едет в Америку! Она мне сегодня с дежурства позвонила, говорит – не поеду! – Шаура на той стороне провода просто ликовала.

– Да? – удивилась Дина.

– Я – все, не могу говорить, у меня деньги заканчиваются, – спешила скрипачка, – спасибо тебе... – звонок прервался.

Дина положила трубку. Она налила в стакан кипяток, подошла к окну, во дворе продолжалась метель. Все было белое, фонарь одиноко освещал любимый двор. 

– Все хорошо, – сказала она, села за стол и продолжила, улыбаясь: – Теперь все, как должно быть!