№12.2025. Екатерина Железова. Сейчас или на потом

Каникулы в Пскове

Я мало читаю. Много думаю. Я мало говорю. Много слушаю. Я мало пишу. Много смотрю. Я мало делаю. Много смотрю в зеркало. Я режу лук и думаю: сколько людей сейчас плачут? Но, когда я плачу, никогда не думаю, сколько людей режут лук.

Когда я плачу, не смотрю на остаток средств на карте. Мне становится неловко, когда на кассе высвечивается надпись «недостаточно средств». Мы с продавцом начинаем играть в игру «давайте выкладывать по одному продукту, пока средств не будет достаточно». Некоторых продавцов это веселит, некоторые отказываются со мной играть, хотя я думаю, это самое интересное, что случается с ними за восьмичасовую рабочую ночь. Домой иду без средств для мытья посуды и существования. Домой иду безмерно долго.

Я много думаю о себе. Мало о других. Я много думаю о прошлом. Мало о будущем. Я много думаю о том, что надеть. Мало о том, что снять.

Когда я снимаю себя, стараюсь выглядеть лучше, чем есть. Когда я была в Швеции с отцом, он сказал: «Красота при низких температурах – настоящая». Потом я узнала, что до моего отца так написал Бродский и что мой отец пытается показаться более брутальным, чем есть на самом деле. Потом я узнала, что скальды изобрели кеннинги. Потом дочерь лапы барсовой покинула родной город Псков, чтобы пойти по тропе богини славы соколиной. Потом я узнала, что зима бывает не только северо-западная, красоту при низких температурах можно найти везде, при высоких градусах всё кажется привлекательнее, но это только пьяное наваждение.

Я спрашиваю у людей:

– Какая твоя любимая книга?

Потому что это считается хорошим тоном. Если человек сразу может сказать свою любимую книгу, меня это немного пугает. Я не знаю, какая моя любимая книга. Коллегам по Благотворительному фонду отвечаю: «Идиот». Маленькому племяннику отвечаю: «Сказки народов мира». Девушке лучшего друга отвечаю: «Происхождение видов». Подруге из литинститута отвечаю: «Пиши, сокращай». Себе перед зеркалом признаюсь: «Всё-таки “Идиот”». Я хочу быть отражением. Хочу быть льдом северных морей. Хочу, чтобы люди смотрели на меня и думали: «Это то, что нужно». И думали: «Это то, что я хотел услышать». И: «Это буквально я».

Я спрашиваю у людей:

– О чём ты сейчас думаешь?

Потому что мне интересны мысли людей, когда они молчат рядом. Люди редко признаются в том, что у них на уме. Я часто думаю о всяком разном. На Юпитере ураган, который длится больше четырёх сотен лет. Вчера снова забыла о тренировке. В арабском языке всего три гласных. Пятнадцать лет назад я разбила красивое блюдце. Центр чёрной дыры скорее всего пахнет как малина из-за насыщенных химических реакций.

Я спрашиваю у людей:

– Как оплачивать коммуналку?

Потому что, оказывается, это можно делать по-разному. Мне приходят счета, я прошу помощи у моей мамы. Она бухгалтер. Она смотрит на меня, словно я опять привела в дом своего парня геймера-вейпера-вегана. Моя мама-бухгалтер не верит в успех игровой индустрии, но верит в несовместимость водолеев и львов. У нас дома несколько книжек по астрологии. У нас дома вещи разложены по фэн-шую. Вечерами у нас дома мама перепроверяет стопки важных отчётов, от которых зависит доход полусотни людей.

Я спрашиваю у людей:

– В чём смысл жизни?

Люди мне отвечают:

– Я не знаю.

– Я не знаю.

– Я не знаю.

– Я не знаю.

Люди обёрнуты фольгой, люди сделаны из отражений. Я смотрю, как люди сидят в метро. Тёмной ночью, на открытом перегоне, в окнах вагона отражаются огни стройки, отражаются фары машин, отражаются фонари; люди вскидывают головы, смотрят и отражаются друг в друге. Босоножки дамы с красивыми пальцами ног хорошо подходят к кольцам на руке молодой девушки с чёрными волосами. Они сели рядом не просто так, это мудрая сила всемирного тяготения сложила их. Совершенно в разных концах вагона находятся зевающий мигрант в кепке GUCCI и модница с почти наверняка оригинальной сумкой. Они зашли в одни двери, но сила оттолкнула их в противоположные стороны. Люди обёрнуты отражениями, люди сделаны из фольги.

Я много хожу по городу. Иногда смотрю по сторонам. Я читаю всю рекламу, которая встречается мне на пути. Гоголь писал про город N, полный лавочных вывесок. Сегодня Москва не так похожа на гоголевский город N. В столице оказывается неинтересная реклама, неинтересное её отсутствие. Рекламы на самом деле так мало или её так много, что у меня проявился столичный фильтр? В регионах реклама креативна, намного более китчева и очаровательна. На каникулах я не знаю, чем себя занять в родном городе, много слоняюсь и разглядываю билборды. Я часто слышу о себе: «Ты всамделишный бездельник». Я легла во вторник спать, а сегодня понедельник. Время и пространство родного региона ощущается иначе. Маленький город всегда пытается затормозить жителей и гостей. Тишина, течение реки и времени, подъездная пыль, приглушённая яркость освещения, переполненные автобусы – артефакты, которые я отложу в памяти.

Один из билбордов говорит со мной: «ОБЕРНУЛИ ПОВЫШЕНИЕ ЦЕН ВСПЯТЬ».

Я оборачиваюсь.

На меня смотрит пёс. Он облизывает морду, язык достаёт до глаза. Порода пса мне неизвестна. Смотрит он очень внимательно. Судя по всему, это довольно воспитанный пёс. Он не лает, не скулит, не пристаёт. Такому так и хочется сказать: «Хороший мальчик». Ошейник есть. Я делаю шаг навстречу. Пёс начинает вилять хвостом. Я ищу бирку на ошейнике. Прохладный кругляшок запутался в жёсткой шерсти. Одной рукой я переворачиваю бирку, чтобы прочитать адрес, другой чешу за ухом. Пёс смотрит мне прямо в глаза. В его чёрных широких зрачках я не вижу ничего. Я не могу разобрать надпись с ошейника. Вернее: это какой-то неизвестный мне язык. В глазах пса начинают отражаться звёзды.

Нет, это не звёзды. Это метеориты, летящие в нашу сторону. Нет, это что-то другое. Я смотрю наверх. Надо мной горят несколько кругов. Я смотрю на людей, их немного, они проходят мимо как ни в чём не бывало. Я смотрю на билборд: «СВОИХ НЕ БРОСАЕМ». Держусь за ошейник и чувствую натяжение. Пёс спокойно смотрит мне в глаза и поднимается в воздух. Мы на высоте полутора метров. Люди не оборачиваются, люди сделаны из фольги. Я понимаю: за псом прилетели хозяева. Вот почему я не могла прочитать надпись на бирке. Вот почему я не смогла угадать породу пса.

Во время секундного падения я пытаюсь отследить свои мысли, но довольно сложно уследить выслеживание мысли. Ещё несколько секунд я пытаюсь догнать мысль, но она ускользнула, словно уж по речке. Так быстро меня ещё не покидали. Но зачем-то же всё это было?

Я смотрю под ноги. Вижу корягу интересной формы, точно с другой планеты. Я тащу домой много всяких палок, но эта – самая интересная. Она выглядит как нечто чужеродное нашему миру. Ужас из космоса в моих руках. Я думаю, сделаю из коряги крючок для одежды. Смотрю наверх. Последний отблеск уплывающего дредноута растворился в ночи. Некоторые встречи не стоит воспринимать слишком серьёзно.

Смотрю на билборд. Он говорит:

«ОПТИКА РЯДОМ»

Я представляю, что город – живой организм. Город смеётся надо мной. Рекламные кампании становятся всё более отчаянными. Нужна ли оптика, когда я вижу больше, чем другие? Какая у меня любимая книга? О чём я думаю? Как оплачивать коммуналку? В чём смысл жизни? Можно собирать головоломку бесконечно, но самый короткий и одновременно самый длинный путь к её решению – просто дать течь часам.

Возвращение Елены

Пифагор учил людей, что он рождён от семени, превосходящего человеческую природу. Кротонцу Миллио он напомнил, что тот есть не кто иной, как фригиец Мидас, то есть сын Гордия, то есть инкарнация Мидаса. Ведь однажды белый орёл подпустил его к себе и дал погладить. Когда Мидас был ребёнком, муравьи заползли к нему в рот и наполнили его пшеницей. Тысячи раз Мидас отрезал ослиные уши и получал золотой дар от Диониса. Перед самим потопом Миллио припомнил тот далёкий знойный день, когда нашёл в лесу мертвецки пьяного Силена. Куб шести – двести шестнадцать – и ровно раз в столько лет перерождается Пифагор, чтобы снова и снова рассказывать свои истории. В его легендах цветёт мирт, расстилаются чёрные паруса ковчегов, спорят боги и сражаются герои.

Слушать всё это, конечно, можно было бесконечно, но рано или поздно у Елены всё-таки назревает вопрос:

– И почему… Ты говоришь это мне?

Она смотрит на него без капли удивления. Вопрос повисает в воздухе, но вес его совершенно не ощущается, потому что по-настоящему отягощает другое.

– Немедленно развяжи меня.

Он похищает её, в который раз за век, год или день? На подступах к Трое собираются тираниды. В груди разрастается тревога. В каюте перед ним сидит уставшая Елена. В голове всплывают строчки смутно знакомого: «И умом не Сократ, и лицом не Парис... Но зато не боится он Снарков и крыс». Он в последний раз один раз обернётся на свой дом, прежде чем встанет на носу своего корабля, отдаст яблоко прекраснейшей из женщин и лососевым прыжком сорвётся за вулканические горы и северные моря.

Ему сразу же объяснили, как скальды наслаждаются спиртом, чередуя его с холодной водой. Ему придвинули стакан и стопку, налили спирта и принялись смотреть в рот всем чертогом. Он помолился богу Дионису и сделал глоток. Елена отвернулась и стала выжидающе смотреть на дверь. Парой фраз он дал ей понять, что не следует проверять на серьёзность его намерения. План работал из раза в раз, он только совершенствовал его и хранил на дне ящика. Судьба была уже давно предопределена, и от него мало что зависело.

В ресторан они не пошли, потому что не было денег. Пошли в центр, чтобы прогуляться по лабиринту. Он взял Елену за руку и заявил, что они просто пройдутся вдоль высоких мраморных стен. В отражении гладких небоскрёбов она пыталась разглядеть, не торчат ли где-нибудь из подола или рукава лайкового пальто нитки или фрагмент подкладки. Было жарко. Долетающий с моря зимний ветер не вносил свежести. Когда раздевалась, этот яркий недочёт в гардеробе заметили незнакомцы, которые подглядывали из тёмных углов.

Прошёл сорокадневный дождь, волк помчался за луной, небо упало на землю и наступил новый ледниковый период. Елена наконец справилась с пальто. И сказала:

– Мы заблудились.

Изнанка города была раскрашена рекламными объявлениями. Ни одного указателя нельзя было разглядеть. Только бесконечно бродить по закоулкам, натыкаясь на тупики. Но самый быстрый и одновременно самый долгий путь на выход – просто ждать. Дать времени течь и плести часовой узор. Спутница продолжала обвинять его. Елена говорила, а он просто слушал.

– Мне это неинтересно. Я хочу есть.

А он хотел спать.

– Я хочу домой.

На самом деле, он тоже хотел домой. Но всё, что ему оставалось – просто смотреть.

– Не смотри на меня. Я не успела накраситься.

Потом он посмотрел на свои руки. Они светились. Лучше было бы ему прожить жизнь красивой статуэткой в каменном саду Медузы. Он взглянул на щит и не узнал себя в отражении. В голове прочно засела пила, которая в общем-то никак не мешала, разве что проходить в дверные проёмы приходилось боком. В памяти всплывали черты лица, он когда-то мог долго разглядывать его в ручье. Каждое утро он расчёсывал свои кучерявые волосы, наносил косметические средства, занимался гимнастикой.

Сейчас он смотрит на свои руки. Они напоминают ему истории о Минотавре, которыми пугали в детстве. Или это были Меганобы? Может быть, даже Камазотц? Вытянутые пальцы, острые ногти – точно не от его человеческой части. Даже если они были бы из металла, всё равно не смогли бы удержать её надолго.

Она ускользает, словно Дафна от Аполлона. Сизифовым трудом оказались все приложенные силы, каждый выверенный и просчитанный шаг, ведь она просто… Просто взяла и начала танцевать. Закрутились огни, Елена встала на одну ногу, вытянула руки вперёд, её волосы разметались. Он залюбовался ей, как любуются толпой подступающих врагов. Без солнечных лучей Елена побледнела, даже казалась вовсе посиневшей. Босая, полураздетая, она взлетела. Руки были заняты. Ему казалось, он мог разглядеть силуэт прекрасной когда-то головы. Елена поднималась всё выше, а чужое лицо в её руках игриво подмигивало.

Напоследок она прошептала ему что-то, но он уже не слышал и ответить не мог, ведь его рот исчез.

Он остался внизу. Город окружил его, замкнулся тупиками и стенами. Всё, что ему оставалось – ходить. И ждать героя, который осмелится войти в лабиринт и вернуть его домой. И вспоминать, как Пифагор учил людей: любое возвращение – временно.

В саду Эдуарда Вюйара

Вначале было место. Зелёное, сплошное, далёкое и спокойное. Замкнутый пейзаж подчиняется руке творца и становится интерьером для тихой семейной сцены. Художник пишет её пенными волнами. Мазками, неустойчивыми, как рябь. Но сближенная палитра сосредотачивает все движения кисти в один темп, тем самым в целом создавая умиротворённую атмосферу.

Природа – строгий храм, последователю в нём бывает тяжело. Ведь человеческого порядка в природе нет. В ней бесконечное доступно слишком вдруг для нас. И этой бездны человек не выдерживает. Смотри, мазки раздвигаются, как портьеры. Ну и что тогда вообще есть пространство, если

не отсутствие в каждой точке цвета? Пространство есть – картон.

Чистый холст, пустота для созидания, при этом являясь акцентом сам по себе. Иногда перетягивает на себя внимание, но только для того, чтобы снова ввести нас в сосредоточенное наблюдение. Картон обнажается, не обманывайся и смотри глубже, ты увидишь, что его чистота временна.

Смотри наверх – там чёткие границы. У света, темноты, природы и познанья. Скрывает ветвь всю гниль и увяданье, что вдалеке не трогает совсем. Туда не косит взгляд, забудь, на первом плане – идиллия. И двое. Тишина. Она не рушится подглядываньем сзади.

Где человек, стоящий без лица, безмолвно ждёт, когда мы все заметим.

Но двое тоже ждут, им замечать не нужно. Отвёрнуты в небрежном успокойстве. Так длиться может долго, ведь вокруг картон заполнил всё. Смешавшись с зелёнью, с воздушным, с бесконечным. Поля блаженных, лучшая страна. Но тем не менее безгрешный сад рождает красное. Кроваво-алый плод. Цветок пятном является до мути. Его плетёт мазок не наших атомов, и смысл всей сцены не наш. Ведь разум неизменно распознаёт подлог.

В травинке – спицу. 

В кривом сучке – личинку пяденицы.

Но в то же время то, что замесил перцептуально творческий фонтан, мог разобрать лишь обитатель сада, куда забрёл я на короткий миг. Нет ничего, что в памяти осталось. Только красота. И красное. И только запах.

Вечных свежих роз.

Там пахнет, как весна. Пахнет, как десять часов сна. Пахнет утром субботы, там совсем не пахнет возвращением на работу. Там пахнет, как багет, как смерти сказать привет, как пересидеть три пары и сбежать в столовку на обед. Там пахнет, как семья, пахнет, как не знаю кто в этой сцене я. Пахнет добрым, человеческим, почти что снобским и искусствоведческим. Там пахнет, как спокойствие, как в голове тишина, как сплошная весна, как среда, как когда я скажу тебе «да» на вопрос, разве можно всерьёз и навечно хотеть...

Вначале было место. И место было сад.

Завтрак Васнецова

В пять часов утра, как всегда, пробило подъём. Завтрак – главная трапеза дня. Завтрак должен быть плотным, но лёгким. Существует ГОСТ завтрака в лагерях, в детских садах, а что есть человеку уже или ещё свободному от расписания и воспитания? Ещё за неимением лучшего завтрак можно отложить на завтра. На то он и завтрак, что можно с вечера о нём не думать, а можно наоборот думать и лелеять эту мысль, ворочая во рту остатки ужина, высасывая все соки из кусочка колбаски. Завтра точно будет лучше, завтрак точно будет, а дальше как-нибудь что-нибудь.

Таким настроением сосредоточенного обдумывания пронизана картина Васнецова. На полотне изображён юноша, хотя однозначно его возраст не описать. Перед ним чистая – во избежание слова «пустая» – тарелка, бутылка из-под чего-то молочного и кусок хлеба.

Взгляд юноши направлен вниз, выражение лица задумчивое и серьёзное. Он кажется погружённым в свои мысли, далёким от мирских забот. Его фигура занимает центральное место в композиции, однако всё равно всё наше внимание нет-нет да и соскальзывает на чистую тарелку. Тут мне внезапно пришла в голову мысль провести параллель с «Витязем на распутье», знаменитой картиной другого Васнецова. Герой завтрака тоже словно на распутье, только не перед камнем на стыке дорог, а перед белеющей тарелкой и целым кусочищем хлеба. Может, он думает: «Сейчас или на потом?» Может, он думает: «Себя иль коня?» – коня вообще нет, но есть пара сапог, они неплохие, их жалко менять.

И он повторит: «Потеряю себя. Смогу ли я выдержать этот урок?»

Тёмные, приглушённые тона доминируют, создавая ощущение сдержанности и, возможно, некоторой мрачности. В нём отсутствуют какие-либо признаки роскоши или излишеств, что подчёркивает скромность обстановки и простоту жизни. Солженицын писал один день Ивана Денисыча, а я хочу почитать один день жизни героя завтрака.

Окружающая обстановка не даёт никакой конкретики и при этом остаётся сугубо реалистичной. Художник старательно вырисовывает деревянные венские стулья (дизайн номер четыре), чтобы их точно-точно узнали. Однако стулья такие в каждом советском углу, и мы снова не можем однозначно сказать, находится ли герой у себя дома. Да и кто у себя дома расстилает чёрную скатерть?!..

В целом картина передаёт атмосферу суровой простоты и концентрации на главном. Она отражает реалистичный взгляд на жизнь и подчёркивает важность обычных моментов, таких как завтрак. Завтрашний день неизбежно наступает. С рассветом надо двигаться в путь. Вечером остаётся лишь только дожидаться утра и желательно даже на время уснуть.

Пройдёт день. Ничем не омрачённый, почти счастливый.

Дороги ложатся под ноги ковром,

И в кожу врезается солнечный дым

когда он вернётся в пустующий дом,

поймёт, что вернулся до дрожи живым.