Амир Аминев. Танкист

Перевод с башкирского языка Марселя Гафурова

 

— Товарищ Ильшата купил машину, зашли к нему, «обмыли», — сказала дочь, наткнувшись на вопросительный взгляд отца. Она сбросила с ног туфли в угол прихожей, кинула, не оборачиваясь, вошедшему следом мужу:

— Поставь чайник, я быстренько приму душ.

Старик Тимергале постоял, глядя вслед дочери, и, уйдя в свою спальню, сел на кровать. Мимо его двери, сопя, как сытая корова, прошел на кухню зять. Старик глянул на настенные часы. Час ночи. «Какой еще в это время чай! — недовольно подумал он. — Утром будут лежать не в силах подняться, оба, видать, порядком выпили, долго там сидели».

Дочь, Гульсум, выйдя из ванной, принялась собирать на стол. Старика, хоть он и отказывался, тоже вытащили пить чай.

— Папа, ты теперь живешь у нас, давай продадим дом в деревне, а? — сказала, выдавив улыбку, раскрасневшаяся то ли от выпитого, то ли от душа Гульсум. — Вот у Ильшатова товарища только что штанов на смену не было, а сегодня купил машину. Они забрали мать к себе и дом в деревне продали.

«Начинается атака», — подумал старик. Снова да ладом. «Живешь у нас». А что поделаешь, раз привезли чуть ли не силком. Хотят обернуть это себе на пользу. Ладно, живет, но зачем брать его за горло? Могли бы как-то иначе повести разговор, к примеру, спросить: «Не думаешь ли продать, и мы бы, как другие, обзавелись машиной?» Он не против, но надо же решать такие вопросы по-человечески.

 

Зять, хитрюга, помалкивает, упершись взглядом в стол. Не вмешивается в разговор, но он ведь не сторонний наблюдатель — дочь с его голоса поет.

— Гульсум, я же тебе говорил: не собираюсь пока продавать! — сказал старик.

— Почему? Можешь объяснить причину?

Гульсум в досаде поставила чашку. Зять шумно поднялся, ушел из-за стола.

— Если, думаю, надоем вам — вернусь в аул.

— Как это — надоешь? Договорились же, что будешь жить у нас. Надо только привыкнуть, аул потом и не вспоминается.

— Для тебя, может быть, это так, а я не могу забыть. Не привыкну, наверно, к городу. Дерево пересаживают, пока оно молодое, старое на новом месте не укореняется. Так и я. Вот растает снег, проклюнется трава — и я, пожалуй, отправлюсь домой.

— Ну почему, папа, почему, не хочешь помочь нам, а? Всю жизнь смотришь на меня как на чужую...

— С чего это ты взяла? Мне и ты, и твои братья с сестрами — все дороги. Какой, говорят, палец себе ни укуси — одинаково больно. Ты, может, мне ближе остальных. Разве не тебе я отдал все деньги, полученные за картошку и корову? — напомнил старик. — А ты все недовольна. Не по душе я вам — так отвезите обратно. Я не напрашивался, против моей воли привезли.

Слова: «Всю жизнь смотришь на меня как на чужую» — сильно обидели старика, в самое сердце вонзились. Несправедлива дочь — Тимергале, можно сказать, только ради детей и жил, старался, чтобы всегда были сыты, одеты-обуты, и, когда отделялись, повзрослев, щедро делился с ними нажитым добром.

— Я же не в этом смысле! — дочь умоляюще прижала руки к груди. — Если б не по душе, разве привезли бы? Пожалуйста, выбрось такие мысли из головы.

— Мне почему-то кажется, что привезли ради продажи дома. Никто не поинтересуется, как я себя чувствую, не трудно ли мне здесь — все разговоры о том, чтобы продать дом и купить машину...

Гульсум встала, принялась сердито прибирать со стола. Покончив с этим и ни слова более не сказав, ушла в свою комнату. Оттуда послышалось невнятное бормотанье. Чаще раздавался голос зятя. Старик слов не улавливал, да и не вслушивался он. И так было понятно, что речь идет о его упрямстве.

Тяжело поднявшись, Тимергале тоже ушел в свою комнату, лег и долго не мог заснуть. Все думал, думал...

 

Вот уже более года живет Тимергале в городе у дочери с зятем. Много лет проработал он в ауле пожарным, с этой работы ушел на пенсию. До пожарки был конюхом, сторожем, сборщиком молока и золы, а перед этим — воевал. Танкистом был. Только люди постарше обращались к нему по имени, сверстники называли танкистом, а для молодых он был пожарник.

Старуха его умерла неожиданно. Случилось это в самом начале лета. На рассвете его разбудил вскрик в передней комнате, где жена готовила еду. Потом что-то грохнуло. Тимергале подумал, что она нечаянно опрокинула стул либо вытянула лишку и уронила на пол ящик стола. Вскочил, выбежал, а его бабка лежит на полу, головой водит, изо рта слюна течет. Тимергале поднял жену на диван и побежал за фельдшерицей. Та пришла, сделала укол, после укола старуха вроде как заснула, а через час умерла, не приходя в сознание. Инсульт, сказала фельдшерица, давление было высокое. После этого Гульсум, их младшая дочь, последыш, наезжая в аул, стала уговаривать его, чтобы перебрался к ним в город: одному тебе будет, мол, трудно, не майся тут, мы тебя там пропишем, и нам, учитывая, что ты — фронтовик, может быть, дадут трехкомнатную квартиру...

Сперва старик ответил решительным отказом, потом, когда атаки дочери стали упорней, пообещал подумать. Пообещал, чтобы потянуть время, успокоить Гульсум, но в конце концов вынужден был уступить ее настояниям. Похерил всю живность, одну из двух овечек зарезал, другую продал, корову купили соседи, картошку — приехавшие из Оренбурга перекупщики. Повесил на дверь замок и покатил в нанятой дочерью машине в город. Уезжал с тяжелым чувством.

На следующий после приезда в город день, когда дочь с зятем ушли на работу, а внуки побежали в школу, Тимергале, бродя по опустевшей квартире, огорченно думал, что, пожалуй, поторопился, надо было хоть этот год прожить дома. Но уже поздно было каяться, не мог же он вернуться в свое разоренное хозяйство, когда не за горами зима. А вот весной, как только проступит зеленая травка…

 

Лето ли затянулось, осень ли запоздала — дни до середины октября стояли погожие. «Эх, быть бы сейчас в ауле!» — печалился Тимергале. Ссыпал бы он картошку в подпол, раскидал навоз по огороду, заботился о живности, окидывая двор хозяйским взглядом, примечая, где что надо починить, прибить, подновить. Хоть и хлопотна жизнь в ауле, все равно она близка его душе. Там он все время был чем-нибудь занят, а тут...

До обеда караулит Тимергале пустую квартиру. Томясь от безделья, перебирает в памяти пережитое. Дождавшись возвращения внуков из школы, выходит из дому, гуляет по ближним улицам; добравшись до продуктового рынка, любопытствует, что почем, наблюдает за снующим туда-сюда народом, в особенности — за такими, как сам, стариками. Да, везде кипит жизнь, у каждого свои заботы, свои хлопоты: люди куда-то спешат, бегут, толкаются, садясь в транспорт. Город этот — чисто муравейник. Тимергале, человеку сельскому, многое тут кажется и странным, и забавным.

Однажды вечером дочь снова поставила вопрос о продаже дома в ауле. Вернулась из магазина с тяжелыми авоськами и, злая от усталости, взвилась — мол, была бы машина, так не таскала бы она тяжести, как ишак. И опять обвинила отца в нелюбви к ней, принялась упрекать:

— На кой черт гноишь его там?

— Да как же я продам дом, своими руками ведь построил, и мать была бы против, — ответил он. — Пусть постоит до моей смерти. Это — мой тыл. Никогда не забывай, что может понадобиться запасная позиция, говорил мой командир.

— Какой еще тыл, какой командир?

— Командир нашего танка.

— Бредишь, что ли? При чем тут твой дурацкий командир?

— Не говори так, Гульсум. Командир наш был умный человек. Никогда не терял голову, не бросал нас зря в огонь. Сначала все хорошо обдумывал, взвешивал предстоящие действия и только после этого отдавал приказ. В результате, когда уж казалось — все, конец, мы оставались живы. Вот он и говорил...

— Отец, хоть раз в жизни войди в мое положение! Давай продадим дом!

— Я что — не входил в твое положение? Если сейчас уступлю — останусь без тыла. А коль останусь без тыла — худо будет дело, возьмете вы меня в клещи... Характер твой знаю. Нет, пока свой плацдарм я не отдам! Ничего, жили до сих пор без машины и дальше будете жить. Квартиру на большую сменили, хватит пока.

— Ну, начнешь сейчас читать проповедь! Будешь напоминать, что помог сменить квартиру, пока все зубы не выпадут! Как ты не поймешь: между прежней и нынешней жизнью — большая разница. Теперь она совсем другая. Ваше время прошло, наступило наше. Машина — это авторитет, престиж. Вон все теперь ездят на своих машинах, а мы чем хуже других? — Гульсум, схватившись за голову, выскочила на кухню.

Очередная «артподготовка», таким образом, закончилась безрезультатно. Танкист сохранил свой плацдарм. Но надолго ли? Гульсум становится все настойчивей, атакует все яростней — как бы не пришлось отступать...

 

Природа словно бы решила: хватит, отпустила погожих дней даже больше чем надо. Погода во второй половине октября резко переменилась — заморосили дожди, похолодало, нет-нет да падали с потемневшего неба первые снежинки. Невезучему, как говорится, и ветер дует в лицо — после очередной стычки с дочерью Тимергале, не находя себе места, ушел на улицу и простудился. К вечеру поднялась температура, голова раскалывалась от боли. Вызвали врача, диагноз: воспаление легких. Что делать, пришлось лечь в больницу. Лечение состарившихся вместе с хозяином, изношенных за семьдесят с лишним лет легких потребовало длительного времени. Когда Тимергале, простившись с миловидными сестрами и врачами, закрыл за собой больничную дверь, город уже готовился к новогодним праздникам.

Дочь с зятем встретили его в общем-то приветливо, внуки тоже, в особенности — младший. Вечером приготовили любимое кушанье старика — пельмени, раскупорили бутылку. И все же уловил танкист в глазах дочери и зятя что-то затаенное, подозрительное; вдобавок зять был против обыкновения говорлив и сопел сильней, чем прежде. Их настроение объяснялось не тем, что старик выписался из больницы, причина была в чем-то другом, а в чем — Тимергале понять не мог. Секрет раскрылся перед самым Новым годом.

Выйдя с младшим внуком на улицу, чтобы полюбоваться установленными в витринах елками и праздничными гирляндами с разноцветными лампочками, Тимергале неожиданно встретился с односельчанином Мухарлямом и его женой. Мухарлям тащил две тяжелые сумки. Поздоровавшись, завели по обычаю разговор о том, как живется-можется. Оказалось, старший сын Мухарляма получил квартиру — вот приехали с гостинцами к нему на новоселье. Тимергале сообщил, что почти два месяца пролежал в больнице. Простились было, пожелав друг другу здоровья, пошли каждый своей дорогой, как вдруг Тимергале пришло в голову задать вслед Мухарляму вопрос:

— Эй, как там мой дом, цел-невредим?

— Твой дом? — удивился Мухарлям. — Его же твоя Гульсум с зятем в начале ноября, да, перед ноябрьскими праздниками продали.

— Как это — продали? — Теперь уж Тимергале удивился и, подумав, не ослышался ли, поспешил догнать односельчанина.

— Ты что — не знаешь, что ли?

— Да нет, впервые слышу. Говорю же — в больнице лежал.

— Вон оно как! Выходит, продали без твоего ведома.

— Кому продали?

— Среднему сыну Карама, тому, который работать летает в Сибирь.

— Не знаешь, за сколько отдали?

— Кто-то сказал мне — за пятьдесят тысяч, точно не знаю.

— Потерял плацдарм, — пробормотал танкист. — С тыла зашли. Теперь ясно как день — раздавят...

— Что ты сказал? — Мухарлям непонимающе перевел взгляд на свою старуху, затем снова взглянул на Тимергале. — Значит, не знал ты... Как же это — продать дом, не сказав отцу!..

Мухарлям говорил еще что-то, но Тимергале его не слышал. Как будто снова его, как тогда, у Днепра, контузило, немецкий снаряд ударил в их танк... Когда он пришел в себя, односельчанина рядом уже не было, внук дергал его за рукав:

— Дедушка, пойдем домой!

Кое-как добравшись до квартиры, свалился на кровать. Зять был дома, вызвал «скорую помощь». Старика увезли в больницу — на этот раз с сердечным приступом. Сколько раз на войне человек смотрел смерти в глаза, огонь и воду, как говорится, прошел, жив остался, а тут сердце проступка дочери не выдержало.

В больнице поставили ему капельницу, напичкали таблетками. Все требования врача он выполнял, кроме одного: не волноваться. Не мог, не в состоянии был сохранять спокойствие. Что делать, такой уж, видать, достался ему характер. В первые дни совсем извелся, но, когда приходили навестить его дочь или зять, находил в себе силы не упоминать о проданном доме. Раз он молчал, те тоже на эту тему разговора не заводили, и танкист старался не вспоминать о происшествии, свалившем его с ног, уводил мысли в сторону, решив, что надо сперва выздороветь, а там видно будет, найдет, где преклонить одинокую голову. Спустя полтора месяца, когда вышел из больницы, его злость на дочь с зятем уже приутихла.

Теперь он в их разговоры не вмешивался; отвечая на их вопросы, ограничивался краткими «да» и «нет» или пожимал плечами, дескать, смотрите сами, вам видней; позовут за стол — выйдет, не позовут — лежит или сидит в своей комнате. Все его внимание сосредоточилось на внуках, Азате и Руслане. Правда, со старшим, Азатом, отношения не заладились, у парнишки — какие-то свои малопонятные для старика интересы. А Руслан общается с ним охотно, дед и играет с ним, и гулять ходит. Гульсум с зятем не совсем понимают, почему отец так замкнулся, но догадываются, что узнал он о продаже дома, только невдомек им — от кого услышал.

Как-то второклассник Руслан, играя с дедом в шашки, выложил: «Дедушка, ты знаешь, папа собирается купить машину!» — «Знаю». — «А как ты узнал, папа сам сказал?» — «Нет, слышал...» От кого — не сказал, впрочем, для мальчика это не так уж важно. Значит, сообщение Мухарляма было достоверно, дом продан. Хоть бы сказали ради приличия — мы, мол, папа, дом продали, ты уж не сердись. Он ведь еще жив, на своих двоих ходит...

Однажды вышли с Русланом погулять на улицу, и внук пристал, тянет за руку:

— Айда, дедушка, сходим в парк, там стоит танк, посмотрим...

Хотя идти далеко не хотелось, не мог отказать внуку в просьбе, да и самому стало интересно — после войны видеть танки в натуре не доводилось.

Пошли. Мальчик впереди, дед, постукивая тростью, сзади. И вот улица привела их к парку, а там на просторной площадке в самом деле стоит поднятый на постамент танк Т-34. По телевизору и в кино танки показывают, но то ведь изображения, а тут вот он сам, настоящий!

Старик, остановившись, долго смотрел на танк спереди, затем зашел сбоку и увидел на башне выведенные белой краской цифры: 555. Бэй-бэй, это же номер его «тридцатьчетверки»! Неужто поставили на постамент его танк? Тот самый, в котором они атаковали немчуру, давили пулеметы и пушки? Ай, сколько с ним связано воспоминаний!

...Сентябрь 1943 года. Советские войска, освобождая в стремительном наступлении украинские города и села, приблизились к Днепру — оставалось до него километров пятьдесят. Чтобы гнать врага дальше, надо дойти до реки, форсировать ее, а по данным разведки противоположный берег сильно укреплен.

Выяснилось, что мост через Днепр у Кременчуга цел. Фашисты, видимо, сохраняли его для переправы своих отступающих частей. Командир полка поставил перед танковым батальоном, в котором служил Тимергале, задачу захватить мост и удержать до подхода наших основных сил. На выполнение задания командир батальона майор Тюрин повел восемнадцать танков.

Под прикрытием утреннего тумана танковая колонна взрезала ослабленную нашим наступлением линию обороны противника. Используя благоприятные окладки местности, батальон без особых происшествий продвинулся в глубь занятой врагом территории уже на несколько километров, когда командир батальона сообщил по рации, что видит артиллерийские позиции немцев. Тут же его танк накрыл выстрелом одно из вражеских орудий. Послали по снаряду и остальные — еще три артиллерийских расчета были уничтожены. Теперь уж продвигаться скрытно батальон не мог — сильно нашумели. Спустя некоторое время майор Тюрин вновь связался по рации со своими танкистами: «Впереди — вражеские танки, рассосредоточиться, идти ромбом!»

Тимергале — наводчик-водитель, так называется его должность. Командует экипажем младший лейтенант Иванов. Приказ майора заставил их усилить внимание. В прицел видно, что немецкие танки пришли в движение. Взрывы их снарядов начали взметывать землю впереди, слева, справа... Наши танки отвечали им, маневрируя, чтобы уйти из-под прицельного огня. Тем не менее у одного из них снесло взрывом башню, у другого снаряд разорвал гусеницу.

Вспыхнуло и несколько немецких танков. Их оказалось больше, чем насчитали вначале. Едва два наших экипажа, решив, что сопротивление немцев сломлено, выдвинулись из-за бугра на открытую местность, как их накрыла огнем новая группа вражеских танков. Враг, что называется, цеплялся зубами за землю, пытаясь не пропустить наших в сторону днепровского моста. А наш батальон яростно рвался туда.

Неожиданно младший лейтенант Иванов крикнул механику-водителю:

— Назад! Отходим!

Ушли за бугор, не понимая, в чем дело. Поняли хитрость, когда по двинувшимся вслед вражеским танкам ударила наша дальнобойная артиллерия. Батальон остановился, отойдя примерно на километр. Выставили наблюдательные посты.

Потери были велики: из восемнадцати машин батальона остались целы восемь. Подвели печальный итог, перевязали раненых. Ночью подтащили подбитые танки в надежде некоторые из них тут же отремонтировать. В брешь, пробитую батальоном, пришли из тыла три грузовика с боеприпасами и горючим, увезли раненых.

Едва прорезался рассвет — по машинам. На вчерашнем поле боя Тимергале насчитал около двух десятков немецких танков — славно поработали и наши танкисты, и артиллерия.

По координатам, сообщенным комбатом, нанесли удар наши самолеты-штурмовики. И все же сил у врага было еще много. Батальон майора Тюрина опять рванулся вперед. По возможности уклонялись от боестолкновений, главным было — выйти к мосту. Следом, расширяя фронт, наступала дивизия. По крайней мере, так считал майор.

К мосту, на прямую видимость, подошли лишь два танка — самого майора и младшего лейтенанта Иванова.

Дойти-то дошли, но самый яростный бой предстоял здесь. Немцам мост нужен до зарезу, на этой стороне войск у них еще порядочно. Уйдут все — тогда мост взорвут.

На той стороне зашевелились возле артиллерийских позиций, сейчас, наверно, ударят, а у наших боезапаса осталось лишь на самый крайний случай; подъехали с той стороны машины с солдатами, солдаты бегут к мосту, должно быть, хотят усилить оборону...

В это время опять появились наши штурмовики, прошли над мостом, ударили из пулеметов. На мосту — свалка, а солдаты залегли, не добежав до него. Потом поднялись, опять побежали...

— «Ландыш», «Ландыш», я — «Сокол». Открыть огонь?

— Не надо, я сам...

Солдаты уже подбегали к мосту. Танк майора застрочил по ним из пулемета, скосил, как траву...

В ответ на том берегу заговорила артиллерия. Тимергале видел: взрыв спереди — недолет, взрыв слева, взрыв справа, взяли в «вилку». Фашистский снаряд ударил по ним так, будто танк с ходу врезался в каменную стену. Всех кинуло вперед, ударило о броню. Из-под шлема оглушенного младшего лейтенанта потекла кровь. Механик-водитель Кондратьев схватился за разбитое лицо. Тимергале тоже сильно ударился головой. Младший лейтенант пришел в себя, поправил наушники.

— «Ландыш», я — «Сокол», слышишь меня?

— Я — «Ландыш», слышу. Что случилось?

— Нас подбили. Двигатель заглох.

— «Сокол», держись! Работайте пулеметом и автоматами.

— Постараемся...

Иванов снял шлем, удостоверился, что рана у него нестрашная, рассекло кожу. Вдвоем с Тимергале забинтовали лицо Кондратьева.

Стрелок-водитель Филиппов был только слегка контужен. Он, заметив, что невесть откуда взявшиеся немцы бегут к танку, открыл огонь из пулемета. Несколько солдат остались лежать на земле, остальные укрылись за бугром.

— Попробуем завести двигатель, — сказал Иванов.

Филиппов занял место механика-водителя. Спустя некоторое время двигатель фыркнул, заводясь, заглох, снова заработал, танк тяжело сдвинулся с места, пошел, но прошел немного — фашистский снаряд угодил в гусеницу, машина встала, теперь уж надолго. Фашисты, видимо посчитав танк выведенным из строя, обстрел прекратили, зато опять высунулись спрятавшиеся давеча за бугром пехотинцы. Пули забарабанили по броне, будто крупные дождевые капли по крыше.

— «Ландыш», «Ландыш», я — «Сокол», слышишь меня?

— Слышу. Что еще у тебя?

— Гусеницу порвало. Воюем с пехотой.

— Держись, «Сокол». Скоро должны подойти наши. Меня тоже «разули».

— Вижу три немецких танка. Намереваются переправиться по мосту на эту сторону.

— Снаряды у тебя есть?

— Несколько штук.

— Ударь!..

Один из немецких танков пошел по мосту, два остались, видимо наблюдая за ним. Тимергале неторопливо прицелился и, когда немецкий танк был уже на середине моста, послал снаряд. Есть, попал в правую гусеницу! «Немец» закрутился на месте и встал поперек моста, преградив путь двум другим, двинувшимся следом. Тимергале опять послал снаряд — последний. На этот раз в танк, шедший сзади.

— Молодец, Тимур! — заорал младший лейтенант.

Меж двумя подбитыми немецкими танками задергался третий, ни вперед, ни назад пути ему не было. Экипажи подбитых машин начали было выбираться наружу — ударили по ним из пулемета.

Между тем и немецкие артиллеристы вновь открыли из-за реки огонь по неподвижной «тридцатьчетверке». Можно сказать, живьем угодили ребята в ад кромешный: ссыпались на землю траки второй гусеницы, заклинило башню... Хорошо, что стоял танк в сторону немцев лобовой броней и не загорелся — это и спасало.

Едва прекратился артогонь, поднялись и побежали к танку залегшие неподалеку пехотинцы. Тимергале видел в прицел их болотного цвета шинели, каски и злые лица. Эх, пулемет умолк, хватило остатков патронов лишь на короткую очередь...

Подбежали. Кто-то стукнул по броне прикладом автомата, кто-то крикнул:

— Рус, сдавайсь!

В танке молчали.

Немцы переговариваются меж собой, Тимергале различает лишь слово «штребен», но смысла его не понимает. Вот один из немцев забрался на танк, попытался открыть крышку люка — безрезультатно, люк заперт изнутри, походил по машине, постукивая прикладом, да танк — будто свернувшийся в комок еж, просто так его не возьмешь. Спрыгнул немец на землю. Тут раздался властный голос, похоже, подошел их офицер, отдал какое-то распоряжение. Разговоры смолкли. Спустя некоторое время немцы кинули к смотровой щели охапку сухого бурьяна и подожгли. Тимергале почувствовал, что в танк пополз удушливый дым.

— Вот гады! Выкурить нас хотят! — сказал младший лейтенант. У него сквозь повязку на голове просочилась кровь, но он старался выглядеть спокойным. — Надо, ребята, немного продержаться. Скоро подойдут наши. Надеть противогазы!

Нашарили в дыму три штуки — досталось не всем, сам командир остался без противогаза, сполз к самому днищу танка, прикрыл нос и рот промасленной ветошью.

Спустя какое-то время бурьян перед смотровой щелью сгорел, чуть заметно в танк заструился свежий воздух. Обрадовались было ребята — спаслись, но немцы, видимо, от намерения выкурить танкистов из машины не отказались, подожгли хворост... Опять застучали по броне:

— Рус, капут!

Но тут Иванов уловил гул самолетов, сказал обрадованно:

— Штурмовики! Наши!

— Ур-ра! Наши! — закричал Филиппов.

Загромыхали, удаляясь за Днепр, бомбовые взрывы. Вскоре с тыла донесся гул танковых моторов. Все ближе, ближе. Один из танков остановился рядом.

— Эй, есть кто живой?

Сказалось пережитое напряжение, что ли, — никто из экипажа шевельнуться не мог и будто у всех языки отнялись.

— Командир, наши ведь! — проговорил наконец Тимергале.

— Да-да, наши, — сказал Иванов, словно проснувшись.

Кто-то снаружи забрался на танк, постучал каблуком.

— Отзовись!

Иванов, приподнявшись, попытался открыть люк и обессиленно сел. Затем, как бы устыдившись своего бессилия, вновь толкнул — на сей раз крышка открылась. Младший лейтенант высунулся наружу, глянул, щуря глаза. Вокруг — свои, уже и пехота тут. Постоял, привыкая к яркому свету, а снизу его нетерпеливо подталкивали, — спохватился, вылез наверх, за ним полезли и остальные.

— Цел мост? Не успели немцы взорвать? — спросил младший лейтенант первым делом, хотя и сам уже видел, что по мосту идут несколько наших танков с десантниками на броне. Выдохнул: — Цел!.. Ребята, не знаете, как там наш комбат, жив?

— Погиб комбат, сгорел в танке...

Поникли головы, танкисты сняли шлемы.

Передовые части фронта спешили переправиться по сохранившемуся чудом мосту и развить наступление на правобережье Днепра. Экипаж младшего лейтенанта Иванова, оставив свою машину, — быстро отремонтировать ее не было возможности, — последовал за наступающей пехотой. А вскоре Тимергале ужалила шальная немецкая пуля. Попал в госпиталь, долго лечился. Из-за ранения признали его негодным к строевой службе, зачислили в хозвзвод, и до конца войны ходил он в обозниках. А в душе все равно считал себя танкистом и все мечтал встретить свой танк с тремя пятерками на башне.

 

— Сынок, это же мой танк! — сказал Тимергале внуку, который, дернув за рукав, прервал его воспоминания. — Что ж ты не привел меня сюда раньше? Мой танк, мои три пятерки!..

— Вправду твой? Вот здорово! А ты не обманываешь?

— С чего это я буду обманывать! Я в нем до Днепра дошел, уж и не считал, сколько фашистских огневых точек подавил, сколько их танков подбил! — взволнованно продолжал Тимергале, убеждая себя, что это — и вправду та самая боевая машина, в экипаже которой он служил. — За тот бой у моста через Днепр меня наградили орденом Красной Звезды, вручили орден, когда в госпитале лежал... — На глаза старика набежали слезы, губы его дрожали.— Иванов, Кондратьев, Филиппов... Где вы теперь? Живы ли?..

— Дед, а дед, а кто поставил сюда твой танк?

— Увидеть бы сегодня хоть одного из вас!..

— Дедушка, кто танк сюда поставил?

— Не знаю.

— А он может стрелять?

— Наверно, боеприпасов в нем нет. А вообще, коль понадобится, думаю, может. Если враг нападет.

— Какой враг?

— Ну, вроде немецких фашистов.

— А они опять, что ли, нападут?

— Да нет. Если, говорю, вдруг что случится...

Когда вернулись домой, Руслан возбужденно объявил всем, что они обнаружили дедушкин танк, танк стоит в парке на постаменте. Родители сперва на его сообщение не обратили внимания, восприняли его слова как очередную детскую фантазию. Руслан повторил, что в парке стоит тот самый танк, в котором дедушка воевал с фашистами, и стал торопливо объяснять, как к нему пройти, тогда отец отозвался усмешливо:

— Ну-ну, вполне возможно, твой дед — храбрый человек.

А мать отмахнулась:

— Ладно, не морочь нам голову, иди лучше готовь уроки!

Мальчик продолжал настаивать на своем — если, мол, не верите, сходите сами посмотрите, и отец, видимо, решив угодить тестю, полюбопытствовал:

— В парк Победы, что ли, ходили?

— Не знаю, как он называется, — ответил танкист.

— И танк там — твой?

— Мой. Номер пятьсот пятьдесят пять. Я в нем более года провоевал. В бою за Днепр, перед форсированием реки, немецким снарядом заклинило башню и гусеницы порвало, а то бы...

У зятя глаза округлились. Ладно, мальчишка что ни услышит, то и повторяет, так ведь и этот старый ишак всерьез утверждает, что на постаменте стоит его танк.

— На фронте, считаешь, был всего один танк под номером пятьсот пятьдесят пять, что ли?

— В нашем полку был лишь один. Сердцем чую — мой танк.

— Больно уж чуткое у тебя сердце, тесть! Говорят, лучше умолчать даже правду, если в нее никто не поверит. Мало того, что сам себя обманываешь, еще и ребенку голову морочишь, — сказал зять и отвернулся, засопев.

— Вам ничего не докажешь, не хотите верить — не верьте, а танк в самом деле мой!

— Ура! — Руслан радостно запрыгал. — Здорово! Я в школе мальчишкам и учительнице скажу о дедушкином танке!

Зять направился из зала на кухню, по пути покрутил пальцем у виска — дескать, старик совсем свихнулся.

А у Тимергале состояние подавленности и безразличия ко всему, в котором он жил после выхода из больницы, сменилось душевным подъемом. А то ведь поник, считая, что лишили его запасной позиции — коварно зашли с тыла и захватили, и отступить ему некуда. Но нашел он свой танк, и, выходит, есть у него плацдарм для наступления, и он еще поживет, повоюет! На то, что дочь с зятем ему не поверили — наплевать, это дело десятое. Не нашел он с ними общего языка и не найдет, не понимают они отца. Как только наступит весна, он отправится в аул и потребует у Карамова сына вернуть дом, поскольку продан он незаконно. Коль заартачится, можно обратиться в сельскую администрацию и даже до главного районного начальника дойти. Не остановится он, Тимергале, пока не добьется своего. У него, у ветерана войны, пролившего кровь ради независимости страны, есть, наверно, право потребовать возвращения собственного дома.

Внук допытывался, кто поставил танк на постамент. Надо это выяснить, тогда он докажет, что воевал именно на нем — хотя бы дочери с зятем докажет, чтоб не считали его тронутым.

Поразмышляв, танкист пришел к выводу: в городе, должно быть, стоит какая-нибудь воинская часть, надо навести справки там. Или еще проще — сходить в райвоенкомат. Если там не смогут ответить, можно написать письмо в Башвоенкомат. Танк — не иголка в стогу сена, не может быть, чтобы военные не знали, откуда, из какой части он попал в городской парк.

Старик сообщил о своем намерении дочери с зятем. Те сильно удивились и даже испугались, руками замахали: незачем, дескать, беспокоить занятых людей, с чего это должен быть твой танк, или уж крыша у тебя поехала? И потребовали не сбивать ребенка с толку глупыми выдумками.

— Если мальчик верит, что это дедушкин танк, что тут плохого? — спросил Тимергале.

— Может превратиться в такого же, как ты, полоумного упрямца! — выложила дочь.

У старика лицо вспыхнуло, сердце забилось учащенно.

— Как ты можешь говорить такое отцу?! Ты что — в психбольнице мой ум проверяла?

— Не проверяла, так проверю!

И пошло, и пошло — чем дальше, тем резче. И старик не выдержал, задал вопрос: почему они без его ведома продали его дом?

— Ты же лежал в больнице, — сказала дочь как ни в чем не бывало.

— Меня ведь не навечно туда положили.

— А ты бы из упрямства все равно не разрешил продать.

— Выходит, вы только того и ждали, чтоб я угодил в больницу. Не было у вас права самовольно распоряжаться моим имуществом!

— Ладно, отец, не читай нотацию. Что случилось, то случилось, давай не будем возвращаться к тому же.

— Как это — не будем? Ты, наверно, о продаже дома не только мне, но и братьям с сестрами не сообщила. А если они захотят съездить туда и начнут разбираться?..

После этого разговора Тимергале понял, что дочери с зятем он теперь не очень-то нужен — прописав его у себя, получили трехкомнатную квартиру и деньгами на машину за его счет обзавелись, больше взять с него нечего, превратился он в лишнего едока, иногда дочь прикидывалась удивленной — почему, мол, ты с нами не разговариваешь, а на самом деле сами они перестали с ним разговаривать, будто он неодушевленный предмет вроде стола, шкафа или холодильника. Понимание это вновь сильно испортило настроение старика, и он все чаще с тоской вспоминал о своем доме в ауле.

 

В военкомате дежурный лейтенант, справившись, по какому делу он пришел, провел его через турникет и кивнул на дверь под номером «11». В комнате за этой дверью сидел тучный капитан, на круглом, заплывшем жиром лице которого едва можно было разглядеть глаза, нос или рот. Капитан сперва выслушал танкиста, приняв очень серьезный вид, потом зачем-то попросил показать паспорт и стал выспрашивать, где, на каком фронте Тимергале воевал. Записав его ответы, сказал, что сразу ответить на вопрос не может, надо навести справки. Позвонил кому-то по телефону, спросил, не знает ли его собеседник, кем в парке Победы установлен на постамент танк. Тот, видимо, полюбопытствовал, зачем ему это нужно, капитан объяснил, улыбнувшись, что пришел вот к нему один фронтовик, утверждает, будто бы это — его танк. Затем капитан сходил куда-то, вернувшись, опять звонил по телефону. Несмотря на тучность, оказался он подвижным, как вертушка турникета на входе, но в результате — ноль, не смог ответить на вопрос старика и даже не обнадежил, что найдет ответ. Загадочно улыбаясь, развел руками и посмотрел на часы. Вроде бы как намекнул: много времени ты у меня отнял, неужто так уж важно знать, откуда взялся этот танк. На том и расстались.

 

Зять с двумя приятелями съездил в Тольятти за машиной. Поставив покупку в чей-то гараж, устроили застолье. Повели, перебивая друг друга, радостный разговор об удачном приобретении и в конце концов упились вдрызг. Старик сидел в своей комнате, никто о нем не вспомнил. Удрученный таким пренебрежением к нему и шумом-гамом, Тимергале ушел на улицу.

С этого дня на него не обращали уже никакого внимания: зять, как только выдается свободное время, обихаживает свою машину, внуки — в особенности старший — крутятся возле него, Гульсум тоже охладела к домашним хлопотам. Раньше старика хотя бы за стол, покушать, звали, теперь, если он не выйдет сам, услышав звяканье посуды, задержится в своей комнате, дочь кричит раздраженно: ты, дескать, что — оглох или тебе специальное приглашение нужно? И доброго слова никогда не скажет, лишь придирается: то ноги он, придя со двора, не вытер, то одежду не туда повесил. Старику уже и заходить домой не хочется. Но днем он должен сидеть дома: может кто-нибудь прийти и от жуликов надо квартиру оберегать. Это, в общем-то, не тягостно, хоть и скучновато сидеть одному, — никто, по крайней мере, не обижает. А вот вечером начинаются неприятности, и сыплются они, пока не уляжется вся семья спать. Незаслуженные упреки и обиды в конце концов привели Тимергале к решению уйти из дома и провести ночь где-нибудь, посмотреть, что из этого получится. Подтолкнуло его к такому решению происшествие, ставшее последней каплей в чаше его терпения.

В один из вечеров Гульсум подняла шум: положила, мол, вот сюда пятьдесят рублей, куда они делись, кто взял? Мальчики в один голос ответили, что они не брали, зять бросил высокомерно, что он до жизни такой, чтобы польститься на подобную мелочь, еще не дошел. И кто же, выходит, взял? Только он, старик Тимергале. Дочь напрямую его не обвинила, но всем своим поведением показывала, на кого падает подозрение. Старик, поскольку в его адрес ничего не было сказано, промолчал: он не брал, совесть его чиста, а если начнет оправдываться, лишь вызовет сомнения.

Но разве ж Гульсум остановится, не доведя дело до конца! Наутро вместо того, чтобы спросить у отца, не видел ли он, куда делись эти несчастные деньги, сказала ему:

— Только ты мог взять!

— Не видел я их и не трогал. Кабы взял, не стал бы отпираться. Как я мог, живя здесь... Ай, тяжелое обвинение бросаешь мне, Гульсум! — Старик удрученно покачал головой.

— Азат с Русланом не брали, муж исключается, я сама тоже не брала, остаешься только ты...

— А почему меня не исключаешь? Совсем уж доверие потерял? Мальчикам и мужу веришь, а мне — нет.

Гульсум больше ничего не сказала, но на сердитом ее лице не было проблесков понимания.

В этот-то день он ушел из дому. Болела душа. Уязвили его гордость слова Гульсум, впились в сердце. Тимергале никогда деньги добром не считал, и разве же мог он взять что-то у дочери без спросу, живя у нее? И зачем ему деньги? Если бы понадобились вдруг, попросил бы из своей пенсии, которую отдает ей.

Он походил по магазинам, затем по рынку и, хотя ничего не покупал, интересовался ценами, сравнивал их, удивлялся дороговизне продуктов. Потом отправился на железнодорожный вокзал.

Легко ушел он из дому, но нелегко, оказалось, провести ночь на вокзальной скамейке. Народу на вокзале много, снуют люди туда-сюда, капризничают ребятишки. Тимергале прилег было, найдя свободную скамейку, — подошли трое мужчин, подняли. И где уж там поспать — вздремнуть не удалось, соседи по скамейке оживленно балаболили всю ночь, будто десять лет не виделись.

Утром, прикинув время, когда вся семья уже должна была разойтись — кто на работу, кто в школу, измученный Тимергале вернулся домой. Ноги у него отяжелели, ныли суставы, поэтому решил в этот день больше на улицу не выходить. К тому же за поступок свой теперь он себя осуждал. Надо же, обиделся, как ребенок, ушел из дому! Ах, зачем только он согласился уехать из аула!

Дочь вошла в квартиру, открыв дверь своим ключом, и сразу же, не разуваясь, подошла к двери его и Руслана спальни, толкнула ее.

— Папа, ты где был? Почему вчера не пришел домой? — Из глаз дочери брызнули слезы, утирая их тыльной стороной руки, она села на кровать Руслана. — Зачем ты так? Где ночь провел?

— На вокзале, — ответил старик, помедлив.

— На вокзале? Боже мой, как ты оказался там? В аул, что ли, намеревался уехать?

Старик молчал. Ему не хотелось говорить об этом. Скажет что-нибудь — и посыплются новые вопросы.

— Папа, давай не устраивай больше такие спектакли. Ты пожилой человек, веди себя как положено в твоем возрасте. У тебя есть где спать, не ходишь голодный, что еще надо? — Дочь воззрилась на отца осуждающе. Слезы у нее высохли, беспокойство прошло, и опять превратилась она в обычную Гульсум, сердито поджала свои тонкие губы.

— Дело ведь, Гульсум, не только в ночлеге и еде, есть еще у человека душа. Какой-никакой, я все же твой отец, а вы и поговорить со мной по-доброму не догадаетесь. После покупки машины совсем стал я не нужен.

— Что ты выдумываешь! Сам же видишь, утром поднимаемся и бежим на работу, вечером приходим усталые — когда нам сидеть, с тобой разговаривать?

— Не надо специально со мной разговаривать, надо лишь относиться по-человечески, иногда, может быть, поинтересоваться, как я себя чувствую, посоветоваться о чем-то — и довольно.

— Ладно, договорились, постараемся, как сам говоришь, относиться к тебе по-человечески, только ты больше не исчезай так. Вдруг под машину угодишь или убьют тебя — что нам тогда делать, где искать?

— Гульсум, не ставь мне условия, я не ребенок.

— Я потому и говорю, что не ребенок, надеюсь — поймешь.

На этом разговор закончился. Может, и не закончился бы — вернулся из школы старший внук, Азат.

 

Азату четырнадцать лет, учится в восьмом классе. Вернувшись из школы, кидает сумку у входа и, наскоро перекусив, чаще всего уматывает на улицу. Приходит оттуда поздно, кое-как, через пень-колоду готовит уроки и до «отбоя» сидит перед телевизором. Интересует его только война, стрельба и мордобой. Когда нет в программах ничего такого, включает грохочущую музыку. Гульсум чуть ли не каждый день ругает его, велит не включать магнитофон на полную мощность, а он и ухом не ведет или огрызается. Поражает Тимергале такая дикость, диву он дается, видя, что дочь не может сладить с сыном. Зять в воспитание детей не вмешивается, их школьными делами не интересуется, на родительские собрания не ходит. Если заходит разговор об этом, беспечно машет рукой — дескать, жизнь сама всему научит. Впрочем, в том, что мальчик своевольничает, не считается ни с кем, делает все, что хочет, виновата прежде всего Гульсум, Азат весь в нее.

А вот Руслан характером пошел в бабушку, то есть жену старика Тимергале. Покойная, земля ей пухом, была приветлива и незлобива, если раздавалось грубое слово в ее адрес, стояла, изумленно округлив глаза и не зная, что сказать в ответ. Не было в ауле, пожалуй, человека, который не обращался бы к ней по каким-либо житейским надобностям, и каждого она умела чем-то обрадовать, утешить, успокоить. Да, младший внук пошел в бабушку: добросердечен, отзывчив, аккуратен, и учеба у него идет ладно, Гульсум приходит с собраний родителей второклассников будто с праздника — рот до ушей.

Руслан быстро привязался к деду. Вернувшись из школы, тут же бежал к нему, делился своими нехитрыми новостями, но отдали его в группу продленного дня, и времени для общения у деда с внуком в будние дни стало меньше, лишь по выходным могли они пообщаться вволю. У Азата же вторая половина дня — свободная, только старику от этого больше огорчений, чем радости.

В один из дней Азат почему-то вернулся из школы раньше обычного. Потревоженный долгим звонком, старик открыл дверь. Парнишка, войдя, и не взглянул на него, кинул сумку в прихожей, прошел в зал, врубил музыку. Ну, для кого-то это, может быть, музыка, а для Тимергале — грохот и дикие вопли. Он закрылся в своей комнате, но и там его этот грохот достал, даже уши заложило. А Азат, напевая в такт барабанного боя, прошел на кухню, поставил на огонь чайник.

Ну, малый совсем обнаглел, ни в чем меры не знает, думал старик расстроенно. От грохочущей музыки у него разболелась голова. Высунулся, попросил убавить звук. А внук и ухом не повел. Прошелся по залу, дергаясь, вроде бы как танцуя, и рухнул на диван. Старик, выйдя в зал, повторил просьбу — сделай, мол, потише, голова же болит. Парнишка подошел к магнитофону, но не убавил, а напротив — еще более усилил звук.

Да что же это такое! То дочь грубит, то недисциплинированный внук унижает. Хоть бы музыка была как музыка, а то ведь черт-те что: и не по-башкирски, и не по-русски, какой-то ор неведомо на чьем языке. Обозлился Тимергале, снова вышел в зал и выдернул шнур из розетки.

— Ты что, псих, делаешь, а? — закричал мальчишка, вытаращив глаза. Подскочил к деду, встал, разъяренный, перед ним.

— Я же сказал тебе — голова болит...

— Обязательно, что ли, шнур выдергивать? Если ты больной, иди в больницу!

— Я тебя по-хорошему попросил, а ты не слушаешься. Можно же было...

Не успел договорить: внук, ходивший в секцию бокса, выбросил руку вперед, маленький крепкий кулак разбил старику губу.

— Ах бандит! — Больше ничего старик сказать не смог. Притронувшись ко рту рукой и увидев на пальцах кровь, ушел в свою комнату.

Ну и дела! Вот собачий сын, совсем распоясался! Нет, невозможно тут жить! Если б не приехал сюда, не знал бы, что внук способен на такое. Раньше, когда дочь привозила детей в аул, Азат вел себя прилично, был мальчик как мальчик, вроде не чувствовалось в нем ничего дурного. К сожалению, не разрежешь человека, как дыню, чтобы посмотреть, что у него внутри... Ах, зачем только он согласился приехать сюда, зачем согласился?!

У старика ныла губа, нет, не губа ныла — болело сердце. Да, командир его был прав: в любой ситуации надо оставлять возможность отхода на запасную позицию. Но вот, товарищ командир, у твоего наводчика нет такой возможности, обложили его со всех сторон. Он неплохо справлялся со своими обязанностями на войне, зоркий был у него глаз, а в мирной жизни разглядеть, что его ждет, не сумел.

Старик, выйдя в зал, долго смотрел на потупившегося Азата. Хотел высказать ему все, но сдержался. Сегодня мальчишка слов его не поймет. Повзрослев, может быть, станет умней и покается, что поднял руку на деда. Тимергале, повернувшись, ушел к себе. Внук вскинул удивленный взгляд: он привык к тому, что мать, надо не надо, тут же учиняла ему разнос, поэтому был удивлен молчанием деда.

Старик не имел привычки жаловаться, о происшествии с Азатом ни дочери, ни зятю ничего не сказал, но два дня спустя Гульсум сама зашла к нему и спросила сердито:

— Ты зачем выдернул шнур магнитофона?

— Больно уж громкий звук Азат включил, я дважды попросил убавить звук, а он не послушался...

— Нечего было придираться к ребенку! Все городские дети этим живут — телевизором да магнитофоном, чем еще им заниматься? Не суйся больше в его дела, не смей обижать моих детей!

Тимергале не собирался говорить о проступке внука, но слова дочери возмутили его, и он решил открыть правду.

— Сперва надо разобраться, кто кого обидел. Хочешь знать, так скажу: мальчишка меня ударил.

Гульсум удивленно округлила глаза, но видно было, что не поверила отцу. А Азат, оказывается, подслушивал их разговор за дверью, неожиданно влетел в комнату, закричал:

— Врет он! Сам шнур вырвал, магнитофон теперь не работает!

Вслед за мальчишкой появился зять. Злой, желваками на скулах поигрывает.

— Ты что себе позволяешь, а? — заговорил он по-русски, как это всегда бывало с ним в крайнем раздражении или в подпитии. — Рукоприкладством занимаешься, на детей руку поднимаешь, да? Коль собака, говорят, ожиреет, начинает хозяев кусать, так, что ли, получается? Ожирел тут? Знай: мальчиков в обиду я не дам!

— Ты, зять, видно, не понял — не я ведь ударил, а мальчишка — меня! Я только вилку из розетки выдернул. Воткните обратно, и все будет в порядке, зачем из-за такого пустяка устраивать скандал?

— Он врет! — опять подал голос Азат. — Врет, что я ударил!

— Азат, как тебе не стыдно! Ты же губу мне разбил, а теперь отпираешься! — Старик посмотрел в глаза мальчишке, тот отвел взгляд.

— Ах-ах, — съязвил зять, — говоришь, четырнадцатилетний мальчик избил, покалечил взрослого?!

— Покалечил или не покалечил — дело ведь не в этом, а в честности! Я вовсе не собирался поднимать шум, но раз уж вы сами затеяли разговор, сказал правду.

— А ты знаешь, сколько стоит этот аппарат? Лучше бы уж ударил, чем портить вещь, — сказала Гульсум, успокаиваясь.

Тимергале удрученно покачал головой. То, что происшествие, случившееся два дня назад, приобрело такую направленность, было для него и странно, и оскорбительно. Он не раз попадал в смертельно опасные положения, когда воевал, когда тушил пожары, но не чувствовал себя тогда столь беспомощным, как теперь. Поди ж ты, оказался бессильным перед сопливым мальчишкой, не сумел доказать свою правоту!

После этого скандала понял старик окончательно, что оставаться в семье дочери более не может. Здесь он — лишний, никому не нужен, мешает им жить по их правилам. А коли так, зачем насиловать себя, держаться за них? Обиженный, униженный, беззвучно стеная, провел он ночь без сна.

Утром, когда дочь с зятем отправились на работу, а внуки побежали в школу, он вновь обдумал свое положение. И решил: надо уходить! Куда? Куда глаза глядят. Там будет видно. Уложил в вещмешок — еще в ауле сшил себе наподобие солдатского — сменную одежду. Поискал свой паспорт — не нашел. Как-то Гульсум сказала, что незачем ему выстаивать утомительные очереди для получения пенсии, будет сама получать через знакомую на почте, и он отдал паспорт ей, а она невесть куда сунула. Старик заколебался — уйдя без паспорта, он не сможет получать свои деньги, но в конце концов и на это махнул рукой: ладно, как-нибудь все образуется. Достал из шкафа свой пиджак с нацепленными на него орденами и медалями. Пожалуй, лучше уйти в нем, а то снимут награды ради забавы, унесут куда-нибудь и потеряют. К тому же при надобности можно будет распахнуть теплую куртку, и люди, увидев награды, отнесутся к нему почтительней. Ну, вот и все. Положив ключи от квартиры на холодильник, старик Тимергале захлопнул входную дверь и вышел на улицу.

 

Теперь место обитания старика — улица. Ай-ай, тяжело привыкать к новым условиям существования. Что ни говори, исключая военные годы и несколько очень трудных послевоенных лет, жилось ему в общем-то неплохо: круглый год на столе — и молоко, и катык, и масло, и мясо, свой огород обеспечивал картошкой, овощами и ягодами. Достаток, конечно, был результатом труда в поте лица с рассвета дотемна, но Тимергале на тяготы не жаловался, считал, что жизни без пота не бывает, работал и работал. И на государство, и на себя. Для лодыря ведь в деревне жизни нет, там как потопаешь, так и полопаешь. Здесь, в городе, человек не завален работой по самую макушку, но проворство и находчивость тоже нужны. А оказавшись на улице, старик осознал, что бродягу, как волка, ноги кормят. Его «работой» стало теперь — ходить и ходить, выискивая, добывая себе пропитание.

Мучил его голод, обрастал он грязью, но горше всего было то, что оказался в таком унизительном положении. Заговаривала в нем гордость: ты — танкист, один из тех, кто не позволил фашистскому сапогу топтать эту землю, имеешь право потребовать от государства, чтобы обратило оно внимание на судьбу фронтовика. Но спазмы пустого желудка возвращали его в реальность.

Оголодал старик. Случалось, за день ни крошки в рот не попадало. И думал он покаянно, что зря ушел из дому, не голодал же там, а все остальное можно бы как-нибудь перетерпеть. И были моменты, когда уж собирался вернуться. Но, представив лицо Гульсум, и в особенности вечно сопящего зятя, отгонял мысль о возвращении. Посмеются над ним, если вернется, скажут язвительно: «Некуда тебе больше деваться, старый хрыч, негде приткнуться, кроме как у нас, так что придется жить у нелюбимого зятя, есть его хлеб!» И будешь готов не знай что отдать, лишь бы не видеть злорадное выражение на их лицах, не слышать их ядовитые слова. На миру, говорят, воробей не пропадет. Вон, полон город таких, как он, бродяг, бомжей. Живут же как-то, и он будет жив, пока не отсчитает календарь отпущенные ему судьбой дни.

Ушел он из дому в начале марта. Теперь наступило переломное время, явственно потянуло на весну. Но по ночам еще холодно, нет-нет да мороз все скует, приходится искать теплый уголок, чтоб кемарнуть, все на той же железнодорожной станции или на автовокзале. Мало того, нарвался он на вовсе уж неожиданную неприятность.

Однажды, когда топтался возле Центрального рынка, подошли к нему два типа в помятой, грязной одежде, с лицами, заросшими неопрятным волосом. Были они сравнительно молоды, во всяком случае, намного моложе старика Тимергале.

— Ты кто? Чего тут крутишься? — сурово спросил по-русски один из них, сутулый, узкоплечий, с тряпичной сумой, висевшей на боку. Судя по виду, оба отнюдь не из добрых людей. У старика мелькнула мысль: неужто и он со стороны выглядит так же? Упаси Бог! Увидит кто-нибудь из приехавших в город односельчан — позор! Еще расскажет в ауле: видел, дескать, танкиста, дочь, должно быть, его выгнала, попрошайничает на улице, отощал, одежонка истрепана, жалко на беднягу смотреть...

Тимергале некоторое время растерянно молчал. Хоть и пообвык он в уличной толкотне, натыкался то на брезгливые, то на сердитые взгляды, таких вопросов ему еще не задавали. Понимать по-русски он понимает, а вот как ответить — сразу не нашелся. Все же ответил — просто так, мол, ходит, нельзя, что ли?

— Нельзя! — отрезал сутулый. — Это наша территория. Увидим тебя тут еще — пеняй на себя. Понял, татарин? Вбей в свою глупую башку: тебе заходить сюда не разрешается!

И ушли, исчезли в рыночной толпе. «Нищие вроде меня, а как разговаривают», — удивленно думал Тимергале. Не совсем он понял, почему они назвали здешнюю территорию своей. К этому времени Тимергале успел завести знакомство с человеком примерно одних с ним лет, рыжим бомжом Захаром. Вернее сказать, общая беда их познакомила. Захар бомжевал уже давно, вот он и объяснил потом, что к чему. По его словам, город как бы поделен разными группировками, и в чужие владения нельзя заходить, иначе начинаются стычки. У бомжей, нищих тоже есть свои договоренности, где кому добывать себе средства существования, так что надо быть осторожным, а то могут и избить, и даже убить. Рынок — место людное, особенно по субботам и воскресеньям, а где людно, там и денег нищему больше перепадает. На рынке выбрасывают много бутылок из-под пива и воды — только успевай подбирать и сдавать приемщикам. На худой конец, можно получить какие-то копейки, подмогнув продавцу перетащить мешок или ящик. Добычливыми местами считаются также столовые и кафе, там и кое-какой пищей можно поживиться. А коли так, кто же захочет поделиться выгодным местом?

Потерял танкист еще одну позицию. Теснят его со всех сторон, того и гляди загонят в угол и вынудят поднять руки, сдаться. На первый взгляд, произошел незначительный эпизод — так в ауле враждующие мальчишки предупреждают: не ходи на нашу улицу — отлупим. Но если заглянуть поглубже, то выясняется, что эпизод этот тесно связан с устройством человеческого бытия. Все яснее становится старику Тимергале, что жизнь гораздо сложней, чем ему представлялось. До сих пор он судил о ней поверхностно, что-то вычитывая в газетах, что-то слыша от других. Значительная ее часть оставалась за пределами его познаний. А у жизни, оказывается, есть верх и низ. То, что происходит внизу, видят лишь обитатели дна, а верхние, живущие в богатстве и роскоши, этого не видят или стараются не видеть. По существу, жизнь многослойна. Сейчас разница между верхним и нижним слоями стала очень заметной, разрыв между ними сильно увеличился. В ауле вроде бы такого разрыва не было, во всяком случае, старик не чувствовал его, а теперь чувствует на каждом шагу. И не только у него — у многих других тоже все из-за этого идет наперекосяк.

Как-то он поехал в трамвае. Не толкался, зашел последним и приткнулся у заднего окна. Знает: нехорошо от него пахнет, давно не мылся, и одежда не чиста — поэтому старается в людскую гущу без особой нужды не соваться. Пожилая кондукторша лишь глянула на него и отошла, ничего не сказав, — что ей взять с таких, как Тимергале? А вставшая рядом с ним тетка сначала отвернулась от него, потом обернулась, скривив лицо. «Недовольна соседством со мной, — подумал старик, — похоже, ищет повод, чтобы поругаться». И стал краешком глаза следить за ней.

Перед остановкой трамвай резко затормозил. Из стоявшей на полу сумки тетки выпало большущее яблоко, покатилось к ногам Тимергале. Женщина и сама чуть не упала: покачнувшись, вынуждена была упереться рукой в старика. Быстро отдернула руку, склонилась к яблоку, но никак не могла достать его. Помаявшись, сердито оттолкнула ногу Тимергале.

— Встал, осел, не сдвинешь с места!

Тимергале, чтобы не мешать ей, переступил чуть дальше, а яблоко, упиравшееся в ногу, возьми да покатись опять и прямо — на ступеньки трамвая, со ступенек — на асфальт. Женщина пришла в ярость, ткнула старика кулаком в плечо, прошипела:

— Бомж проклятый, свинья грязная!

Будто Тимергале был виноват в том, что она лишилась яблока.

Головы пассажиров повернулись в их сторону.

— Расплодились в городе нищие, лезут в транспорт в грязной одежде, — сказал один.

— Приезжают сюда деревенские, и дай им жилье, работу, когда и самим не хватает, — подхватил другой.

— Проходу не дают, куда ни сунься — они! — взъярился третий.

Двери закрылись, трамвай тронулся с места. Скандальная женщина, не успевшая выйти, закричала, чтоб остановили, заставила открыть дверь и вышла, напоследок еще раз ткнув кулаком в живот Тимергале. «Какая злобная тварь, — подумал танкист, — два раза ударила ни за что ни про что. Нервными стали люди, нет в них прежней доброжелательности, чуть что — затевают ссору. Выходит, не один я сдаю свои позиции — весь народ сдает...»

 

Тимергале предполагал, что Гульсум будет искать его, даже в милицию обратится. И в самом деле, однажды вечером она появилась на железнодорожном вокзале, ходила, присматриваясь, озираясь. Издали он ее, возможно, и не узнал бы, а тут обернулся вдруг и видит: дочь почти рядом стоит! Он и растерялся, и испугался, и обрадовался, как ребенок: ага, вспомнила об отце, ищет. Но радость эта была, как в песне поется, со слезами на глазах. Старик решил затаиться, не показываться ей. Вот ведь как нескладно получается: на склоне лет приходится прятаться от собственной дочери! Он, бывший танкист Тимергале Кылысбаев, храбро сражавшийся с врагами воин, прожив полвека после войны, ушел от дочери и внуков, бродит по городу, как бездомная дворняжка, питается чем попало, спит где придется. А ведь сам ушел, никто его в открытую не прогонял. Ах, зря он не остался в ауле. Кабы не сорвался, остался, не оказался бы в таком положении.

Воспользовавшись тем, что дочь смотрит в другую сторону, старик быстренько затерялся среди снующих по вокзалу людей.

 

Потеплело, снег стал ноздреватым, скоро потекут ручьи. Однако спать на скамейке в парке или в сквере пока невозможно, к рассвету все индевеет. Поэтому люди вроде Тимергале стараются устроиться на ночь на вокзале. Только и там нет покоя — милиция выгоняет. Начали проверять документы. У кого они при себе — оставляют, а беспаспортных сажают в машину и везут в отделение разбираться, почему человек бомжует.

Вот дошла очередь и до приткнувшегося в углу старика Тимергале.

— Ваши документы! — потребовал милицейский сержант, окинув его быстрым взглядом с головы до ног.

— Нету с собой, дома остались, — ответил танкист.

— Выясним это в отделении, вставай! — сказал сержант и обернулся к сопровождавшему его курсанту: — Уведи.

Курсант, взяв Тимергале за локоть, вывел его из здания и втолкнул в стоявший на привокзальной площади «УАЗ». Совсем молоденький, а уже научился толкаться, не посчитался с тем, что имеет дело со стариком. В машине сидели еще трое таких, как танкист.

В отделении дежурный офицер, лейтенант, посадил всех четверых перед собой на стулья и оглядел одного за другим, будто поймал на своих огуречных грядках мальчишек и думает, как их наказать.

— Фамилия, имя? — Лейтенант остановил взгляд на Тимергале, видимо, исходя из того, что он по возрасту старше остальных.

Танкист назвал себя.

— Документы есть?

— Есть, но дома.

— Адрес?

Старик заколебался: сказать, не сказать? Если скажет, наверно, сообщат о нем туда, не скажет — посадят в каталажку. Все же решил сказать.

— Кто там еще, кроме вас, живет?

— Дочь с зятем.

— Телефон есть?

— Нет.

Офицер записал ответы старика и, вызвав сержанта, велел увести. Сержант увел его в небольшую комнату с одним столом и голыми нарами, запер там. Вскоре к нему присоединили и трех его «товарищей».

Как и когда милиция успела связаться с Гульсум — старику неведомо, но утром она предстала перед ним. Округлила глаза, хлопнула руками по бедрам, выражая изумление.

— Как ты сюда попал?

«Играет, роль исполняет перед милицией, — подумал старик. — Ай да артистка! И где этому научилась? В роду таких не было».

— Отец, где только я тебя не искала, даже в моргах! Зачем ушел из дому, или уж натворил что?..

Старик молчал. Увидев дочь, он почувствовал некоторое облегчение, но сердце у него не оттаяло. Очень уж велика была обида на Гульсум. И сама не одну душевную рану нанесла, и от издевок зятя, от хулиганского по сути поведения внука не оберегла, даже не пыталась оберечь. Она, конечно, не науськивала их специально, чтобы один при каждом удобном случае задевал старика насмешкой или язвительным словом, а другой ударил деда и бессовестно затем врал, но своим безразличием к переживаниям отца, приказным при разговорах с ним тоном, вообще грубым отношением к нему подталкивала к непотребству и их.

— Ну, как мне быть, попросить, чтоб отпустили тебя со мной домой?

Удивила Гульсум отца этим вопросом. Неужто могла бы и уйти, оставив его здесь?

— Попроси, — сказал он равнодушно.

Гульсум сходила куда-то, вернулась с милиционером, и он выпустил их на улицу. При старике никакого разговора не было, видимо, все обговорили заранее.

Доехали в автобусе до своего дома, но у входа в подъезд Тимергале вдруг остановился.

— Не пойду я туда... Вынеси мой паспорт.

— Зачем тебе он?

— Как — зачем? Чтоб человеком себя чувствовать, пенсию получить...

— Да ты что! Не отдам я тебе паспорт, а то опять исчезнешь — и ищи тебя тогда!

— Ну, не отдашь так не отдашь...

Старик повернулся и пошел, покачивая головой. Он хорошо знал, что дочь с зятем, может быть, несколько дней будут вести себя прилично, а потом все покатится по прежней колее. И попадет он, как говорят русские, из огня да в полымя. Зачем ему это?

— Поперешный, до чего же поперешный! — донесся сзади голос дочери. — А я, дура, еще вызволила его!

Старика будто толкнули в спину. В глубине души, кажется, таилась надежда, что дочь догонит, уговорит вернуться, а она вон что кинула вслед!..

 

Напротив рынка стоит пятиэтажный дом со входом с улицы (на первом этаже размещена какая-то организация). Видя, что дверь заперта, утомленный Тимергале присел отдохнуть на ступеньку крыльца. Сидит, наблюдает через улицу за кишащим у рынка народом.

Вот идет мужчина. Судя по лицу, он еще не стар, но успел отрастить солидное брюшко, заметное даже под плащом из какого-то дорогого материала. Плащ на груди распахнут, видна белая рубашка и галстук с толстым узлом. На голове мужчины — черная шляпа, а в обеих руках — тяжелые сумки. Рядом с ним, вернее чуть впереди, идет, похоже, его жена. Лицо у нее злое, губы поджаты, тонкую свою фигуру держит так, будто скалку проглотила. В руках у нее ничего, кроме маленькой черной сумочки, нет. Изредка она оборачивается к мужу, выражает недовольство, а он, пыхтя, рысит за ней безответно. Жена полностью подчинила его, держит, как говорится, под каблуком, — такой вывод делает танкист. Может быть, мужчина этот не хотел сегодня идти на рынок, собирался куда-то в другое место, вон ведь как принарядился, а жена сказала: не пойдешь, так я ничего на обед не приготовлю и вообще с сегодняшнего дня готовить не буду, покупай сам и готовь себе сам. И куда же ему, бедняге, было деваться — пошел с женой на рынок...

А вот парень лет двадцати, купив у старушки букет цветов, встал перед торговым павильоном, вертит головой, выглядывает кого-то. Тоненький, в брюках в обтяжку, волосы торчат помелом. И вертлявый, крутится веретеном. «Какой-то несерьезный парень, — думает танкист, — в наше время молодежь была совсем другая. Нет, этот для экипажа нашего танка не подошел бы. Хиловат и какой-то ненадежный...»

Парень вдруг сорвался с места, побежал, раскинув руки, навстречу девчонке в коротенькой куртке, подстриженной под мальчишку. А она идет не спеша, знает себе цену. Обнялись, никого не стесняясь. Вернее, обнял этот, с позволения сказать, парень. Вручил, расплывшись в улыбке, цветы и, обхватив ее одной рукой за талию, повел в сторону трамвайной остановки.

Бросился в глаза Тимергале еще один человек, пожилой, как он сам. Шагал старик прихрамывая, — должно быть, и его пометила та война. Лицо у старика некрасивое, щетина, нос картошкой, нижняя губа отвисла. На голове шапка блином, за спиной — рюкзак. Деревенский, решил танкист, приехал чем-нибудь торговать. Много их сейчас, таких торговцев, — кто ради нескольких десятков рублей привозит банные веники, кто — пучки лекарственных трав...

Размышления его были неожиданно прерваны хлопком по плечу. Обернулся, вздрогнув, видит: стоят рядом те двое, что однажды назвали территорию рынка своей и запретили ему появляться на ней.

— Мы тебя предупреждали, чтоб забыл сюда дорогу, так ведь?

Старик еще опомниться не успел, как один из этих типов, сутулый, сам же ответил:

— Предупреждали. А ты, видать, не понял, опять на нашу территорию заявился...

— Гляди-ка, — сказал другой, — он, никак, при орденах и медалях!

Куртка у старика была расстегнута, вот и углядел тип его награды, и не только углядел — принялся бесцеремонно ощупывать их, перечисляя названия:

— Отечественной войны с позолотой, стало быть, первой степени, Красной Звезды, Славы третьей степени, медаль «За боевые заслуги», юбилейные... Ты где их своровал?

— Я не своровал, на войне получил.

— Не бреши, человек с такими наградами не стал бы бомжевать!

Старик пожал плечами. Не объяснять же этим проходимцам, что был танкистом, не раз участвовал в смертельных схватках, чуть не погиб у Днепра. Если бы даже принялся объяснять, разве такие поверят, поймут? А бродяги, видно, истолковали его молчание как признание, что награды и в самом деле не принадлежат ему, где-то у кого-то украдены.

— Ну как, Серега, решим с ним?

— А вот как! — сказал названный Серегой и ударил старика кулаком в лицо. Другой пнул ботинком в бок.

Тимергале опрокинулся на крыльцо, потерял сознание. Когда поднял голову, тех типов рядом уже не было. Не было и его вещмешка, в котором лежало кое-что из одежды, полбулки хлеба и несколько пустых бутылок. А самое худшее — исчезли и его награды. Сняли с пиджака, сволочи! Прав был его знакомец Захар, сказавший, что надо быть осторожным, — могут избить и даже убить...

 

Одежда старика Тимергале сильно пообтрепалась, загрязнилась, залоснилась. Белье нуждается в стирке, да где его постираешь. Жаль, мало взял он из дому сменного белья. Впрочем, и то, что взял, умыкнули у него вместе с вещмешком. Ботинки тоже оставляют желать лучшего, вот-вот развалятся. Помимо всего прочего, вгорячах ушел он из дому без шапки. Ладно еще Захар подарил ему видавшую виды кепку, найденную, должно быть, в мусорке. Но кепка от холода не спасает, в особенности поздним вечером и ранним утром. В эти часы старик старается побольше ходить, ходьба все же согревает.

Весной случаются дни, когда идет дождь со снегом, дует пронизывающий до костей ветер, и буравит мозг старика мысль: как же он переживет такие дни? К Гульсум с зятем он вернуться не может, это ясно. В Стерлитамаке живет еще одна его дочь, Аклима, она подушевней, чем Гульсум, но беспокоить ее не хочется — муж лежит со сломанным позвоночником. Тот зять в общем-то неплохой человек, находил с ним Тимергале общий язык. Но случилась с человеком беда: работая на стройке, сорвался с высоты, покалечился, теперь на инвалидности. У сына Нила жена стервозная. Сколько раз говорил ему Тимергале: живи в своем ауле, дом сообща построим — нет, взяла верх над ним смазливая бабенка, увела на чужую сторону в приймаки, теперь с тестем, тещей и тремя детьми ютятся в тесной избушке.

Им бы, что ли, продала Гульсум дом, огорченно думает сейчас старик. Выплатили бы деньги помаленьку. Да хоть бы и за так отдать, все бы своим дом достался, и он, Тимергале, мог бы наезжать туда, ступать на родной порог. Младший сын, Мажит, тоже не оправдал его надежд. Отслужив свой срок в армии, увязался за бывшим одноклассником в Сибирь: там, дескать, заработки большие. До сих пор не женился, показывается раз в год, когда получает отпуск. И к нему не может поехать старик — с какими глазами заявится он к сыну, обитающему то ли в общежитии, то ли в каком-то бараке?

Вот так перебирает Тимергале в мыслях своих детей, и не находит, к кому из них может приклонить голову. Не очень удачно сложилась их жизнь, не так, как он надеялся.

Есть у старика дети, а приютиться ему не у кого. Точнее — напрашиваться ни к кому не хочется, характер не позволяет, гордость свою он перешагнуть не может. Он ведь в душе танкист, человек, нагонявший страх на немца, и нате вам — заявится, нищий, жалкий, с просьбой приютить: сестра, мол, ваша дом мой продала, негде голову приклонить. Ах, будь оно неладно, зачем, зачем Гульсум это сделала? Был бы у него дом — не ходил бы так, а вернулся в аул и жил бы там поживал, вился бы дымок из трубы над его собственным домом.

 

Когда на душе становилось слишком уж тягостно, шел Тимергале к своему танку. Встанет напротив и смотрит на этот, как выразился однажды зять, металлолом. Нет, для него, для Тимергале, танк вовсе не металлолом, а как бы живое существо, с которым можно поговорить, излить свои печали. Тут — последний плацдарм танкиста. Хотя Гульсум с зятем и не выгоняли его, но ведь совершенно от него отвернулись. И словно бы весь мир от старика заодно с ними отвернулся. Мало того — еще и ордена и медали умыкнули. А без них Тимергале как будто и в войне не участвовал. Награды связывали его, сегодняшнего, с боевой молодостью, теперь и этого нет... Единственное у него утешение — этот танк.

Однажды, когда стоял он перед танком, вдруг пришла ему в голову мысль: а не попробовать ли забраться в него? Высоко танк поднят, метра четыре до него, пожалуй, а все же... С этого дня заманчивая мысль непрерывно преследовала старика. Он сознавал, что желание его смахивает на мальчишество, понимал, что при попытке подняться на постамент может сорваться, покалечиться, даже расшибиться насмерть, но и чувствовал при этом, что сердце его, пока желание не будет исполнено, не успокоится.

Чтобы подняться к танку, нужна лестница либо аркан с крюком. Для лестницы можно найти какие-нибудь доски, брусья. Аркан не трудно свить — шпагат, всякие ленточки-веревочки, поискать, так и это найдется. Только где и как он сколотит лестницу? Где найти инструменты?..

Он долго раздумывал об этом, сбор бутылок, поиск пищи отошли на второй план. У него появилась цель, придавшая его существованию смысл и как бы возвысившая его над другими бомжами.

В одном дворе он обнаружил незапертый подвал и начал потихоньку таскать туда подходящие доски, рейки, обрывки шпагата. Когда целеустремленно ищешь что-то, много чего, оказывается, можно найти. Вот кто-то высыпал рядом с мусорным баком кучу ржавых, но вполне пригодных для дела гвоздей. Кто-то выбросил ножовку с отломившейся ручкой — ничего, можно и ею воспользоваться. Подобрал кусок металлической трубы — сойдет за молоток. Тут еще появилась возможность устроить в подвале что-то вроде постели: кто-то из разбогатевших людей выбросил ватный тюфяк и ворох поношенной одежды, включая потраченное молью драповое пальто, которым можно укрываться вместо одеяла.

Таким образом, обрел старик Тимергале некое подобие мастерской, послужившей и жилищем. Через неделю были у него уже готовы две лестницы, веревочная и деревянная. Что ни говори, у человека, прожившего всю жизнь в ауле, руки умелые. Обе лестницы получились ладные, крепкие, деревянную к тому же можно было для удобства при переноске сложить вдвое.

И вот в один прекрасный день, а вернее на закате дня, старик вышел из подвала с веревочной лестницей в мешке и направился в парк, к танку. На войне при встречах с врагом лицом к лицу он не трусил, а тут вдруг занервничал, поджилки затряслись, будто идет на воровское дело. Люди, казалось ему, поглядывают на него с подозрением. Парк даже к полуночи не обезлюдел, все еще бродили по нему поздние гуляки, главным образом молодые пары. Завидев их, Тимергале затаивался среди деревьев, выжидая, чтобы прошли мимо. Наконец дошел до танка и, опасливо глянув по сторонам, достал из мешка веревочную лестницу. Пока что его целью было лишь примерить ее, выяснить, хватит длины или не хватит. Кинул вверх конец со сделанным из толстой проволоки крюком. Крюк вроде бы зацепился за что-то, но когда потянул лестницу, отцепился. Кинул снова. На сей раз зацепился крепко. Но веревочная лестница плотно прилегала к гладкому бетону постамента, ставить ногу на ее поперечины оказалось невозможно. Как быть? Старик подергал лестницу, пытаясь отцепить ее — не получилось. Чтобы она не бросалась в глаза, пришлось закинуть наверх и второй конец.

Вернувшись в свой душный, но зато и теплый подвал, старик задремал. Снились ему танки. Много танков. Больше, чем было в их батальоне, — пожалуй, целый полк. Среди танкистов и он, Тимергале. Будто бы преследуют они поспешно отступающего противника. И вот что удивительно: на башнях всех наступающих танков один и тот же номер — 555...

 

Следующей ночью, сложив деревянную лестницу вдвое, вновь пошагал старик Тимергале к танку. Дошел, огляделся и, ничего, вызывающего опасения, вокруг не обнаружив, приставил лестницу к постаменту с задней стороны, где он был пониже. Ступил на нижнюю перекладину, слегка подпрыгнул, проверяя, не сломается ли и не соскользнет ли лестница в сторону, затем поднялся на вторую перекладину и уже уверенно полез вверх. Коснувшись рукой верхнего конца лестницы, ругнулся: а, чтоб тебя, коротковата! Надо было сделать на полметра длинней. Но ничего, закинутая позавчера веревочная лестница лежала неподалеку, нашарил, уцепился за нее, взобрался на постамент. В лицо ударил холодный ветер, в уши — шум еще не распустивших листву берез, и показалось, что рушится на него сверху тьма. А на душе все равно стало так легко! Такое почувствовал он удовлетворение, будто мог сейчас же сесть в танк и стронуть его с места. Конечно же, это — его танк! Хоть и посмеивался вечно сопящий зять, — с чего, дескать, ты взял, что он твой, — каждой клеточкой тела старый танкист чувствовал: это она, его боевая машина! Ощупывая ее в темноте, старик взобрался на гусеницу, положил руку на башню, попробовал открыть крышку люка — не поддалась. На ощупь же установил, что в одном месте она приварена к корпусу. Этого он никак не ожидал. Думал — раз танк поднят так высоко, крышку не заперли, ан нет! Даже сваркой прихватили. Но ее все же можно открыть, только понадобится что-нибудь вроде ломика.

Старик любовно оглаживал танк ладонью. Каких-либо вмятин, следов от пуль и снарядных осколков не почувствовал, видать, броню хорошо прокрасили. Топливные баки сняты, обе гусеницы спереди и сзади притянуты к бетону стальными тросами. Прежде чем сойти вниз, старик привязал конец веревочной лестницы к одному из тросов, чтобы в следующий раз можно было схватиться за нее без опаски. Сойдя на землю, сложил деревянную лестницу вдвое и поспешил с ней к своему подвалу. Слава Богу, никто его не видел, все обошлось благополучно.

Наутро возле частных гаражей он нашел ломик, вернее монтировку, какой пользуются шоферы, с ней следующей ночью и поднялся к танку. Крышка люка оказалась приварена в двух местах, но открыть ее особого труда не составило. Сунул сплюснутый конец монтировки в щель, надавил на рычаг, сварка не выдержала, лопнула, будто стрельнула, и крышка открылась. Из танка пахнуло застоявшимся воздухом. Старик торопливо забрался внутрь машины, зажег спичку. За короткое время, пока она светила, успел разглядеть, что приборы сняты, а все остальное не тронуто. Только не пахло соляркой и машинным маслом и не было рядом фронтовых друзей...

Танкист сел на свое место. Сколько он мечтал об этой минуте! Расстался он с танком во время сражения за Днепр и вот снова встретился с ним. Теперь уж часто будет навещать его, а когда установится теплая погода, даже переселится сюда. Спасибо младшему внуку, если б не он, сам сроду бы не узнал, что тут стоит танк. Идти ему некуда, никто нигде его не ждет, и не все ли равно, где будет он спать? А может, уже сегодняшнюю ночь провести здесь?

Танкист вылез из башни, справил, встав на край постамента, малую нужду, вытянул наверх деревянную лестницу, спрятал ее, сложив вдвое, меж гусеницами танка, снова забрался внутрь и осторожно закрыл крышку люка. Посидев немного в непроглядной тьме и успокоившись, начал устраиваться поудобней. Снял ботинки, из заплечного мешка достал небольшую подушечку-думку (тоже подаренную Захаром), сунул ее за голову, чтоб не касаться холодного металла. Ну вот, все хорошо. Снова вспомнились ему фронтовые друзья. Мысленно рассадил по своим местам неторопливого, но успевавшего делать все как надо механика-водителя Кондратьева, сухонького, верткого стрелка Филиппова, сугубо серьезного командира Иванова. Где они сейчас? Удалась у них жизнь или, может быть, и они оказались в положении Тимергале? Да нет, умные же были ребята, не должны допустить, чтобы дети обидели их так же, как его. Сильно удивились бы, наверно, увидев его в таком состоянии. Но ладно, зато не выпадет им счастье снова посидеть в своем танке. А здорово было бы найти их адреса и написать: тут у нас стоит танк с тремя пятерками на башне, приезжайте...

 

Начиная с этого дня, вернее с этой ночи, старик ходил спать в свой танк. В светлое время суток он по-прежнему бродил по городу, собирал и сдавал бутылки, подкреплялся в столовых и кафе остатками чужой еды, а ночью, как только окрест прекращалась ходьба, забирался в танк. Он перетащил туда из подвала тюфяк и драповое пальто, устроил себе постель. Вместе с рыжим приятелем Захаром побывали они на городской свалке, где Тимергале нашел пару сравнительно крепких еще туфель и теплый свитер, который после стирки в реке приобрел вполне сносный вид.

В одном из кафе танкист разжился стаканчиками и тарелочками одноразового пользования, слямзил там же пару алюминиевых ложек, приобрел на малом рынке свечку и, обзаведясь таким образом всем необходимым, пригласил в свою новую «квартиру» Захара — так сказать, в гости. Сложили деньги, какие у них были, купили бутылку водки и, неторопливо распивая ее, проговорили в танке всю ночь. У Захара язык развязался, рассказал он, как дошел до жизни такой, Тимергале поведал свою историю и под настроение спел вполголоса башкирскую песню «Колый кантон», гость ответил русской песней, затем, сидя в обнимку, оба всплакнули.

 

Старик Тимергале понимал, что вольному хождению в танк рано или поздно придет конец, кто-нибудь заметит его и сообщит куда следует. И в самом деле, однажды утром, едва он, проснувшись поздновато, спустился на землю и сложил вдвое лестницу — рядом возникли два милиционера. Молоденькие сержанты.

— Ну как, дед, поездилось в танке? — спросил один из них, ехидно улыбнувшись.

Старик ничего не ответил, вскинул лестницу на плечо, намереваясь уйти.

— Постой, не спеши, — сказал второй милиционер, — ты нарушил общественный порядок, а за это надо держать ответ. Следуй за мной!

И повели его: один милиционер спереди, другой — сзади, а он посредине — с лестницей на плече и тряпичным мешком за спиной.

В отделении милиции завели его в комнату, где сидел офицер, оказавшийся тем самым, который допрашивал старика Тимергале после задержания его на вокзале. Тогда он был лейтенант, теперь на погонах добавилось по звездочке, повысили, стало быть, в звании.

— Товарищ старший лейтенант, этот старик забрался в парке Победы на танк, мы задержали его, когда спускался оттуда, — доложил шедший впереди сержант. В его голосе прозвучало такое удовлетворение, будто поймали они по меньшей мере нарушителя государственной границы.

— Ну-у? — протянул старший лейтенант. — Как же он туда забрался?

— По лестнице.

— По лестнице?

Офицер, сразу же узнавший старика, однажды уже задержанного, достал из шкафа амбарную книгу, полистал ее, нашел нужную страницу и, чтобы не потерять ее, заложил карандашом.

— Ты где лестницу взял? Украл?

— Не украл, сам сколотил.

— Тогда я вернул тебя в семью, а ты что — опять бродяжничаешь? — Офицер осуждающе вонзил в старика глубоко посаженные, похожие на мышиные, глаза. — Совсем, я гляжу, в бомжа ты превратился, товарищ фронтовик!

— Танкист я.

— Раз танкист, тем более должен сидеть дома, чтоб было «глухо, как в танке», — сострил старший лейтенант. — Судя по виду, товарищ танкист, бродяжничать не идет тебе на пользу. Ну, что будем делать на сей раз? Я ведь за нарушение общественного порядка могу привлечь тебя к ответственности. Для тебя это просто танк, а для народа — монумент, память о минувшей войне, символ победы над фашизмом. Чувствуешь, какой политический оттенок можно придать этому делу?

— Все в ваших руках, — сказал Тимергале достаточно равнодушно.

— Конечно в моих. А все же, зачем ты туда забрался?

— Это — мой танк. Забрался, чтобы убедиться в этом, подтвердить свою догадку. Я в нем воевал с фашистами, перед форсированием Днепра нас подбили, танк там и остался, сразу на месте отремонтировать его не было возможности, сам я попал в госпиталь. Потом его отремонтировали и поставили здесь. Только не смог я выяснить, кто это сделал.

Милиционер удивленно вскинул брови, но услышанному от старика ничуть не поверил.

— А как же ты выяснил, что это именно твой танк?

— Номер мой и душой чувствую.

— М-да... Что с тобой делать — сообщить дочери или посадить суток на пятнадцать?

— Лучше посади, не сообщай.

— Почему?

— Я все равно к ним не вернусь.

— Ну, как знаешь. Вот тебе бумага, ручка, напиши, что больше не полезешь куда не следует и вообще не будешь нарушать общественный порядок. Подпись и число сегодняшнее поставь.

— Коль по-башкирски напишу, пойдет?

— А по-русски слабо, что ли? — Старший лейтенант сонно зевнул, потянулся так, что косточки хрустнули. — Ладно, пиши по-своему. Объявили язык государственным, и теперь все выпендриваются. Скажешь — надо по-русски, так готовы поднять крик, что нарушаются конституционные права... — Последнее старший лейтенант пробурчал то ли в пространство, то ли адресуя старику, — Тимергале не понял. Впрочем, про себя он подумал, что так оно и должно быть — раз язык объявлен государственным, каждый не только может, но и должен говорить, заполнять документы на своем языке.

Он долго не мог сосредоточиться, написать, что от него требовалось, и лишь после того, как милиционер поторопил его, вывел корявыми буквами на середине листа: «Больше нарушать порядок не буду». Ниже поставил подпись и число. Старший лейтенант взял бумагу, глянул на нее и, безнадежно махнув рукой, сунул в свою амбарную книгу. Сказал, побуравив старика сердитым взглядом:

— Можешь идти на все четыре стороны, но больше не попадайся, попадешься — просто так не отпущу. Понял, танкист? И выбрось из головы, что это твой танк.

— Лестницу могу забрать?

— Нет! — отрезал старший лейтенант. В его голосе послышался звон металла. — Намереваешься опять туда забраться? Я же предупредил: попадешься снова — пощады не жди, посажу за решетку!

Старик ничего в ответ не сказал. Поднялся, направился к выходу, радуясь в душе, что легко отделался и плацдарм его еще не потерян. Лестница — ерунда, сколотит новую, эта так и так была коротковата.

 

С неделю после того, как вторично побывал в милиции, старик прокантовался в своем подвале. Собрался сколотить новую лестницу. Но на сей раз гвоздей не нашел. Вспомнил, что на окраине рынка старичье торгует всякими необходимыми в хозяйстве железяками, в том числе и гвоздями; отправился туда и опять нарвался на тех двух обормотов, которые умыкнули его ордена и медали. Зажали они его с двух сторон, завели в малолюдный уголок. Попробовал Тимергале объяснить, что ни попрошайничать тут, ни собирать бутылки не намеревался, просто заглянул мимоходом — те и слушать не стали.

— Ведь было сказано тебе, что это — наша территория! — прошипел один и ткнул кулаком ему под дых.

Второй носком ботинка саданул в щиколотку. Старик не выдержал боли, упал. Обидчики быстренько с места происшествия сбежали. Тимергале некоторое время лежал не в силах пошевелиться. Изредка проходили мимо люди — кто-то бросил презрительно, что алкаши уже и на рынке под ногами валяются, какая-то женщина жалостливо сказала, что бедняга, может быть, умирает, еще кто-то обругал нынешних руководителей — дескать, вот до чего страну довели. Но никому не пришло на ум протянуть старику руку, каждый спешил своей дорогой, у каждого свои заботы. Да и очерствели люди за последние годы. Тимергале за время бомжевания ясно это почувствовал, поэтому, не ожидая помощи, кое-как поднялся сам и насилу добрался до своего подвала.

Двое суток пролежал он в этой берлоге, терзаемый болью. Несколько оправившись, отыскал Захара. Тот, видя, в каком состоянии приятель, от души ему посочувствовал, помог раздобыть гвоздей и сколотить лестницу.

Тимергале все, что было у него в подвале, собрал в узел и, дождавшись темноты, пошагал в сторону парка. Шел он на сей раз безбоязненно, не бросая настороженных взглядов по сторонам. Поймают, посадят, пусть даже поколотят — ему было все равно. Устал он, утомила его эта собачья жизнь, и вообще смысла в ней он уже не видел, потому что никому не нужен, ни своим близким, ни обществу. А если человек не чувствует своей необходимости, он, можно сказать, превращается в живой труп.

Дойдя до постамента, приставил к нему лестницу (эта оказалась в самый раз), пристроил узел за спиной поудобней, не спеша поднялся наверх, открыл люк, забрался в танк, зажег свечу. Развязав узел, устроил себе постель помягче, лег. Как только лег, тут же и заснул, сказалась, видно, усталость и недомогание. И снова приснился ему сон — как бы продолжение того сна с танками. Будто бы среди множества «тридцатьчетверок» ищет он свою, бегает туда-сюда, спрашивает у сторонних танкистов про свой экипаж. Насилу отыскал. Командир, оказывается, высматривал его, что называется, в четыре глаза — передышка закончилась, приказано трогаться. Тут он обратил внимание на то, что номера у танков разные, только на их машине — три пятерки. А вечно сопящий зять, даже капитан в военкомате и старший лейтенант милиции не верят, что это его танк!

Тимергале сел на место механика-водителя. Завел двигатель. Глянул на приборы — все на месте, работают исправно. Включил самую малую скорость, но вдруг выяснилось, что с поля боя они каким-то образом попали на постамент. Как же опуститься? Попробовать разрушить постамент? Тимергале так и сделал: начал двигать танк помалу взад-вперед, оборвал тросы, которыми гусеницы были прикреплены к бетону, затем, кружась на месте, принялся крушить траками бетон. С краев постамента стали отваливаться целые глыбы, постепенно постамент понижался, превратился в расползающуюся кучу крошева. Тимергале включил вторую скорость, и машина съехала на землю.

Старик решил в первую очередь навестить дочь с зятем. Подъехал к дому, направил дуло пушки на их окно, прокричал по радио: «Гульсум, выходи, это — я, твой отец!» Дочь, следом за ней зять и Азат с Русланом выскочили из подъезда. Гульсум всплеснула руками: «Папа, где ж ты пропадал? Мы вконец тебя потеряли!» — «Ладно, не прикидывайся, тоже мне артистка! — сурово сказал Тимергале. — Вы почему без спросу продали мой дом?» — «Прости, папа, я...» — начала дочь и растерялась, не знает, что сказать, взглядывает в ожидании поддержки то на мужа, то на детей. Младший внук, Руслан, кричит, торжествуя: «Я же говорил, что это дедушкин танк, а вы не верили! Вот же номер — пятьсот пятьдесят пять!» А старший, Азат, говорит чуть не плача: «Дедушка, прости за то, что ударил тебя! И мамины пятьдесят рублей я взял, прости и за это». — «Папа, идем домой», — зовет дочь, но Тимергале решительно отказывается: «Гульсум, ты уже показала, как ко мне относишься, дом мой продала и вынудила меня бомжевать, нет тебе прощения. Я поеду в аул, отберу свой дом у Карамова сына».

Но прежде чем отправиться в аул, Тимергале разворачивает танк и ведет его к военкомату. Доехав, приказывает по радио: «Пусть капитан из одиннадцатого кабинета выйдет сюда!» И тут же капитан с жирным лицом и заплывшими глазками возникает перед ним — будто сидел и ждал, когда появится Тимергале. «Я выяснил, танк в парке Победы, оказывается, в самом деле ваш. Извините, я тогда об этом не знал», — говорит капитан и то отдает честь, то подобострастно прижимает обе руки к груди. «Давай-ка отмутузим эту тыловую крысу, — предлагает Кондратьев. — Ишь ведь как зажирел, избежав участия в войне!» — «Ладно уж, пусть живет, тоже ведь человек», — решает Тимергале.

Он вновь разворачивает боевую машину и ведет ее по улице. На пути видит тех двух молодых сержантов, которые доставили его в отделение милиции. Они застыли, взяв под козырек, лишь помаргивают. Тимергале счел достаточным погрозить им пальцем. На одном из перекрестков стоит знакомый старший лейтенант милиции, тоже отдает честь. На улице много народу: тут и военные, и милицейские работники, и гражданские лица. Но никто не возмущается, не приказывает остановить грохочущую машину, напротив, многие выражают солидарность, приветственно машут танкисту руками. Тимергале выискивает среди них взглядом женщину, которая обидела его в трамвае, ни за что ни про что ткнув кулаком в живот, но ее не видно. Зато возле рынка попались на глаза обормоты, дважды избившие старика и умыкнувшие его вещмешок, ордена и медали. Один из них, увидев танк, пускается в бегство, другой торопливо достает из-за пазухи награды танкиста. Остановив танк, Тимергале забирает их и прикрепляет к своей гимнастерке. Тем временем Кондратьев, залепив бродяге оплеуху, успевает отчитать его: как, мол, у тебя хватило совести украсть награды, оплаченные пролитой на фронте кровью! А Филиппов уже достает пистолет, чтобы расправиться с мерзавцем, но Тимергале останавливает его: не надо, вернул же...

Ну, пора теперь в аул. Только вот товарищи по экипажу не соглашаются поехать туда, должны, говорят, навестить свои семьи, давно не виделись, стосковались, уж потом опять соберемся вместе. Как ни уговаривал их старик Тимергале — не смог уговорить. Пришлось распрощаться. Тепло, правда, простились.

Выехав из города, Тимергале резко прибавляет скорость: надо засветло доехать до аула. Встречающиеся по пути селения он объезжает стороной, чтобы не беспокоить людей зря, кое-где направляет машину напрямик через кустарники и лесочки — для танка-то это ведь не препятствия, минует реки, горы и до захода солнца успевает подъехать к своим воротам. Выставившись из башни, он долго смотрит на дом, на подворье, которые давненько уже не видел. Так-то вроде ничего не изменилось, но чувствуется, что этот сын Карама руку к хозяйству по-настоящему не прикладывал, да оно и понятно, ведь он, по словам Мухарляма, вроде бы летает на работу в Сибирь.

Танкист вновь взял в руки микрофон:

— Эй, парень, выйди-ка, надо поговорить!

Ждать долго не пришлось, из дома вышел молодой мужчина.

— Ты почему живешь в моем доме? — строго спросил Тимергале.

— Купил, вот и живу.

— А ведь хозяин дома — я!

— Я у Гульсум-апай несколько раз спрашивал, знает ли, мол, дед Тимергале о продаже, разрешил ли он, а она сказала — знает, сам послал.

— Я ее не посылал, разрешения на продажу дома не давал. А раз так, имею право забрать его обратно.

— А как же быть мне? Деньги-то мне кто вернет?

— Кому отдал, тот и должен вернуть. Пока переселись к отцу, а там что-нибудь придумаешь.

Тимергале нырнул в танк, захлопнул крышку люка и навел пушку на дом. Сын Карама вначале не понял, что это значит, а когда уже успевший набежать народ поднял шум-гам, осознал, что дело принимает серьезный оборот, испугался, даже руки поднял, будто сдаваясь в плен, а затем резво побежал к двери дома. Спустя некоторое время все его имущество было вынесено и сложено в кучу у ворот. Дошло, видно, до парня, что в споре с танкистом он явно проиграет. Ну, а что касается денег — пусть Гульсум с зятем продадут свою машину и рассчитаются с человеком.

Тимергале развернул танк на месте на 180 градусов и задним ходом заехал во двор. Заглушил двигатель, вылез наружу, снял шлем, комбинезон, прикоснулся рукой к орденам и медалям на гимнастерке. Неторопливо сошел на землю, ступил на родное крыльцо и, довольный тем, что так легко отвоевал свой главный плацдарм, похлопал ладонью по стене дома, поздоровался с ним: «Здравствуй, я вернулся и теперь уж не расстанусь с тобой!..»

 

Перед очередным Днем Победы на постамент, на котором стоял танк, поднялись два человека, чтобы освежить краску на боевой машине. Для этого воспользовались они не лестницей, а люлькой автокрана. Увидели под танком деревянную и веревочную лестницы, удивились. Забравшись на танк, заметили, что крышка люка в точках, где она была приварена, сорвана. Один из маляров опасливо приоткрыл крышку, другой глянул внутрь и отпрянул. Немного погодя открыли люк полностью, заглянули внутрь оба и увидели такую картину: на месте механика-водителя, вцепившись руками в рычаги управления, гордо вскинув седую голову, сидел мертвый старик...

Из архива: ноябрь 2003 г.