№11.2025. Салават Вахитов. Детство и юность Вали Павлычева

12 февраля 1936 года в обычной крестьянской семье в славном городе Ярославле родился Валентин Николаевич Павлычев. «Как это в Ярославле да в крестьянской семье?» – возможно, удивитесь вы. Поверьте мне: так было. Если бы кто-нибудь сказал тогда родителям Вали, что их мальчик в будущем станет создателем производства космического топлива, в том числе и для легендарного «Бурана», и произойдёт это за тридевять земель в пока ещё не существующем даже в планах башкирском городе Салавате, они бы посчитали его за сумасшедшего и такого «пророка» со двора бы прогнали: нечего шастать и плести глупости, когда люди с утра и до вечера хозяйством заняты. Родители Вали были люди серьёзные, но полуграмотные. Они понимали, что исторический прогресс не курит с мужиками на крылечке, но, конечно, не знали о многих великих свершениях научно-технической революции, которые коснутся их сына. А я о них здесь напомню.

23 марта 1881 г. Николай Кибальчич предложил проект пилотируемой ракеты. В 1903 г. Константин Циолковский опубликовал работу «Исследование мировых пространств реактивными приборами». В 1921 году для разработки ракетных двигателей и ракет в СССР была организована Газодинамическая лаборатория (ГДЛ). В 1924 г. Фридрих Цандер запатентовал идею крылатой ракеты, прообраза «Бурана». 17 августа 1933 г. Группа изучения реактивного движения (ГИРД), известная также как Группа инженеров, работающих даром, запустила первую советскую ракету на гибридном топливе. 25 ноября 1933 года стартовала ГИРД-Х – первая советская ракета на жидком топливе. В 1934 году ГИРД и ГДЛ объединились в Реактивный научно-исследовательский институт (РНИИ). О космической гонке ещё никто не помышлял.

Немного лирики, которую можно и пропустить

Пусть начнётся же песнь эта по былинам нашего времени, а не по замышлению Бояна, а потому взлетим сизым голубем под облака и посмотрим оттуда на родную деревню отца. Звалась она Резанино. Слышите, как широко и просторно звенят в этом слове весна и лето? Ре-за-ни-но-о-о! Словно кони ржут и несутся вдоль поля желтеющей ржи! Но-о! А мамины родители, они из Захарьино. И то ли осень шуршит осенней листвой, то ли свежий морозец в сахарных звуках, и снег похрустывает под поступью мамы. Захарьино! Корни все русские у нас, значит. А в Ярославле – родительский домик: крыльцо, окошко, крыша, труба, во дворе – детвора. Домик свой, да не полностью: половина его – других хозяев. Естественно, тесно, но жить прелестно.

Дом в легендарном Красном Перекопе у пяти прудов, устроенных давным-давно, ещё до революции, в некотором царстве, божьем государстве на берегу Кавардаковского ручья при царе Горохе, а возможно, и не при царе даже, а при царице, или нет, скорее, при принцессе на горошине. Весёлый человечище придумывал эти пруды, весёлый, совсем не скучный, потому что рядом с прудами он разбил парк, где могли резвиться и дети, и взрослые, куда парни влекли красных девушек, дарили их сердцами и песнями. А те уносили музыку. Бывало, и сердца прихватывали. Бессердечные мальчики искали в бою отваги и просили любви у бога.

Парк стоял красоты неписаной, то есть ни в сказке сказать, ни пером описать: тут вам липа и дуб, ясень да тополь, клён и вяз – зашёл и увяз. А рядом церковь Петра и Павла, но ни апостолов, ни императоров давно не было в храме – кончилась лирика: то было место, где жили немцы. Пленные немцы. На улице Стачек в школу водопровод прокладывали. А на фабрике «Красный Перекоп» чуть позже первая женщина-космонавт Терешкова работала. Валентина, к слову сказать. Тёзка моя, значит так, но женского пола. До этой фабрики десять минут пешком. Рядом с прудами – 32-я школа, где моя будущая жена Таня и Валентина учились. А напротив школы, через второй пруд, шла дорога на стадион.

Не плотников ли он сын?

1940 год

Вале Павлычеву 4 года. 28 февраля 1940 года был осуществлён запуск ракетоплана РП-318-1, созданного Сергеем Петровичем Королёвым. Этот аппарат стал ещё одним прототипом будущего «Бурана». Несмотря на тревожное время, люди мечтали о полётах к далёким планетам.

Жизнь нашей семьи была похожа на жизнь соседей, но имела свои особенности. Мама с папой деревенские, а поженились в Ярославле, до этого они друг дружку не знали. Познакомились на работе, на фабрике «Североход». Дедушка по отцовской линии, Василий Михайлович, родился в Ростове Ярославской губернии. Сын плотника, он тоже стал плотником. Возможно, именно поэтому в нём зародилась глубокая вера в важность нравственного общественного устройства. Ибо какая польза человеку, если он приобретёт целый мир, а душе своей навредит? Приняв свой крест добровольно, он служил старостой церкви Архидиакона Стефана, вложив в неё много труда и личных средств. В начале тридцатых годов собирал подписи прихожан против разрушения храмов, за что был репрессирован и сослан на три года на Север, где и пропал бесследно. Домой он больше не вернулся.

Бабушка Парасковья Фёдоровна, супруга Василия Михайловича, также была арестована. Несколько месяцев её держали в заключении, а затем выпустили. После этого она жила затворницей, одевалась во всё тёмное и много молилась. Я не понимаю, на что она жила в военное время, потому что работать она нигде не работала, скорее всего, где-то прислуживала в церкви. Бабушка была неразговорчивая. Несколько раз она пыталась рассказать о себе, но мы были ещё глупы и не слушали её. Помню, как она иногда в сердцах восклицала: «Я же из дворян!» А мы с братом моим Славкой тогда мало чего понимали и, слыша такое, смеялись и поддразнивали её: «У, буржуйка недорезанная!»

Бабушка была очень экономной. Это понятно, ведь у неё не было денег. Летом она собирала грибы и ягоды. В доме всегда стояли два бочонка: один с брусникой, другой с клюквой. Мои старшие братья Новиковы, которые были уже взрослыми по сравнению со мной, часто приходили к бабушке за брусничной водой после ночных гулянок. Мочёная брусника была невероятно вкусной, и этот вкус я помню до сих пор.

После арестов все были напуганы и начали уезжать из деревни. Бабушка осталась почти одна. Отец, видя это, перевёз её в Ярославль вместе с домом. Для этого ему нужно было получить землю, и тут ему помогла моя мама. Она работала на кухне фабрики «Североход» и обратилась к начальству с просьбой оформить участок в городе.

Наша семья жила в частном доме, разделённом на две половины. Одна половина принадлежала нам, другая – соседям. Поднимаясь на крыльцо, можно было увидеть небольшую террасу. Зайдя в дверь, сразу попадаешь в комнату с печкой и обеденным столом. Дальше была ещё одна небольшая комната, и это было всё наше жильё. Над печкой располагались полати, на которых мы с братом Славкой спали.

Моего отца звали Николай Васильевич. Его путь был сложным. После начавшихся репрессий он сбежал из деревни, профессии у него никакой не было, поэтому сдуру устроился в организацию, которая готовила рабочих-строителей. Догадаетесь, какая специальность ему досталась? Конечно же, плотника. Вручили ему в руки топор, и с этим инструментом он гордо дня три проходил, не понимая, что с ним делать, – увы, как ни старался, ничего путного из-под топора не выходило. «Не моё это дело», – подумал отец и инструмент под кровать забросил, а потом и вовсе на базаре продал.

В 1941 году его посадили. За что – неизвестно. Мы отправляли запросы, но не получили ответа. В лагере он шил фуфайки для фронта. После войны, вернувшись, устроился в фотоателье. В то время у многих были погибшие родственники, и люди хотели переснять и увеличить их портреты. Отец снимал на фотоаппарат «Москва» Красногорского механического завода – это была чудесная техника.

Отец был грамотным, а после тюрьмы ещё и все законы знал. Он, как и бабушка, стал каким-то замкнутым. О том, что пришлось пережить, никогда не рассказывал. Такие дела. Осталось добавить, что сам я себя считал и считаю крестьянским сыном – крестьянином, несмотря на то что родился и вырос в городе.

Горячий хлеб, обжигающий пузо

Сентябрь 1944 года

1 сентября 1944 года восьмилетний Валя Павлычев отправился в школу – первый раз в первый класс. Шла война, и ракетная промышленность СССР активно разрабатывала оружие для фронта. Реактивные артиллерийские установки «Катюша» были приняты на вооружение в июне 1941 года. В 1942-м в Германии начались испытания баллистических ракет Фау-2, а в 1943 году немецкое руководство отозвало с фронта 4000 специалистов для усиления работы над ракетами. В 1944 году Фау-2 впервые преодолела линию Кармана, границу между атмосферой и космосом. В это время Сергей Королёв преподавал на кафедре реактивных двигателей в Казанском авиационном институте.

Детство моё прошло на Красном Перекопе, хулиганском районе Ярославля. Пацаном «промышлял» недалеко от дома, у Донской церкви. Её ещё в 1935 году под пекарню приспособили. Хлеба всегда не хватало, а там им можно было разжиться.

Как разжиться, спросите? А пекари хлеб своруют и идут к забору пекарни, а в заборе – дырка. Оглядываются, и нас, пацанов, которые тут ошиваются, подманивают: «Слушай, я сейчас буханочку подкину. Сходишь на рынок, по-быстрому продашь её, принесёшь деньги – я тебе за это тоже буханку дам», – и подают её украдкой из-под фартука. А я, чтоб никто не заметил, тут же сую под рубашонку. А хлеб, он же только из печи, горячий, пузо жжёт нестерпимо, но, что делать, терпишь – нестерпимее только умирать с голоду.

Бегу так однажды на рынок с буханкой у пуза, а сам слюной захлёбываюсь – аромат свежеиспечённого хлеба сквозь рубашку лупит прямо в ноздри, да так, что кружит голову. Мечтаю, что получу «заработанную» буханку, принесу её сразу домой ещё тёплую – вот мать со Славкой обрадуются. Представляю, как сядем за ужин, и братишка мой будет золотистой корочкой хлебной похрустывать. Был бы отец дома, он бы понял, конечно, откуда хлеб, посмотрел бы на меня строго, но ничего не сказал бы. Такой уж характер.

На рынке буханку забирают моментально, спешу обратно к дыре в заборе и торопливо протягиваю деньги. За забором мужик в серой кепке, я ему в глаза заглядываю, а их под козырьком, надвинутым на нос, и не видно. Нос длинный и острый, переходящий в плохо выбритый подбородок. Под острым подбородком – острый кадык. Работает мужик в пекарне давно, а все равно дистрофик. Худой и длинный, как штакетина. Подошёл, припадая на левую ногу. Ничего не говорит, берёт деньги, разворачивается и быстро ковыляет к пекарне.

Я стою в растерянности. А где же вторая буханка, которая для меня? Наверное, сейчас принесёт. Стараюсь не беспокоиться и жду – уговор дороже денег. Долго жду мужика с обещанной буханкой в руках, а его всё нет и нет. Засовываю голову в дырку и снова жду. Но бессмысленно. Обманул меня пекарь, так и не появился больше. Использовал меня как наживку на рыбалке.

Когда совсем стемнело, я ждать перестал. Сел на землю, прислонившись к забору, и обидно так стало, что захлюпал носом. Всё нутро моё сжалось, но не от голода, нет, от несправедливости чёрной, вселенской. На небе появлялись звёзды. Я утирал слёзы, хлеба уже не хотелось, было лишь горько оттого, что не сумел порадовать ни мать, ни Славку. Вот вырасту, думал, стану большим начальником и пекаря того в кепке с работы выгоню. Думал я горькую думу, а звёзд вокруг становилось всё больше и больше, и небо не казалось уже бесконечно пустым и чёрным. Я поднялся и побрёл домой по одинокой улице. Большая чёрная собака увязалась за мной, я остановился и взглянул в её тусклые дьявольские глаза. Собака вильнула хвостом, мол, держись, брат, всё будет отлично. В ответ я помахал ей рукой, и она исчезла в ночи.

Прошло много лет, но я не могу забыть ту историю. Не могу забыть несбывшуюся детскую мечту накормить родных хлебом. Зато вот какой важный урок я тогда усвоил: обращай внимание не на обещания людей, а на их поступки. Так уж вышло, что я действительно стал крупным начальником, и правило это мне здорово пригодилось.

Что скажет мама?

7 ноября 1944 года

Валя Павлычев учится в первом классе, ему восемь лет. Тем временем американцы охотятся за немецкими военными разработками и ракетчиками. Им снятся кошмары, в которых Советы уводят у них современные технологии.

Перволёдок в ноябре, и мы со Славкой бежим на пруд. Погода безветренная и лёгкий морозец. Яркое солнышко в глаза заглядывает, лёд лучами пронзает.

Первый лёд, он всегда прозрачный. И сквозь него всё видно, как в огромном аквариуме. Карасей и рачков видно, жучков всяких, растения... В протоке из третьего пруда во второй было мелко и течение быстрое. Из-за этого полынья не замерзала, и было интересно наблюдать, как зелёные водоросли в воде колышутся, словно русалки, тонкие ручки к тебе тянут. Чем ближе к полынье, тем лёд прозрачнее и дно виднее. Чем дальше, тем лёд толще и больше пыли нанесено. Сейчас мягкие зимы, а тогда на 7 ноября пруд вставал, и взрослые играли в хоккей, поэтому ходить по льду мы не боялись.

Нам интересно – смотришь не насмотришься. Рыбки, похоже, тоже нас видят, пугаются и стайками бросаются в сторону. Весело и радостно носимся за ними по тонкому льду. Славка впереди меня на три метра. Вдруг с ужасом вижу, как лёд под ним проваливается. Всё это происходит в звенящем морозном безмолвии. Ни треска, ни шума, ни крика. Мгновение – и братишка в воде.

Я был недалеко. Когда брат тонет, нет времени ахать и охать, его спасать надо. Это инстинкт, такой природный закон, который живёт в крови. И я сторож брату моему. Ведь мы с ним как два атома одной молекулы. Для того чтобы нас растащить, о-го-го какая сила требуется. Но тогда думать об этом было некогда. Оглядываться по сторонам и ждать помощи неоткуда – знаю, что одни на пруду и рассчитывать можно только на себя. Соображаю моментально: скидываю с себя пальтишко, ложусь плашмя на лёд и закидываю один конец рукава Славке.

«Держи!» – кричу. А ему кричать не надо, он уже ухватился за рукав и молча пытается выбраться на лёд. Пыхтя и кряхтя, тяну что есть мочи, но ничего не получается. Недавно только казавшийся прочным, лёд на деле оказывается хрупким и ломается под весом братишки, и тот снова и снова оказывается в воде – того гляди и меня утянет.

Испугался ли я? Испугался, конечно, ведь мне только восемь лет было, а Славка на два года младше. Но не растерялся. Удивительно, как чётко сработала голова. Прошла всего секунда, а мыслей промелькнуло – в день столько не обдумаешь. Время замедлилось и почти остановилось, как в каком-нибудь кадре фантастического фильма, а я рассуждаю, что Славка всем весом на небольшой участок льда давит, поэтому тот и ломается. Надо или уменьшить вес, или увеличить площадь опоры. Представьте себе: ещё в школу не ходил, а будто задачку по физике решаю. Кто надоумил? Осмысливаю: если приподнять братишку и положить на поверхность, возможно, лёд выдержит.

Ползу прямо к краю полыньи, хватаю Славку под мышки и изо всех сил тяну его из воды. Конечно, в моих расчётах оказалась существенная ошибка, я её уже потом, будучи совсем взрослым, признал: свой-то вес надо было тоже учесть, но до того ли было. Славке удалось высунуться из воды по пояс, он лёг на лёд и, цепляясь за меня, выбрался на поверхность. Чуть отдышавшись, мы поползли к берегу. Просто повезло тогда. Но повезло ли? Ведь математика не верит в чудеса, а она говорит, что лёд не мог выдержать такой нагрузки ни при каких условиях. Но это математика не верит в чудо, а я-то верю, и всё мне чудится, что не обошлось здесь без помощи юродивого Ильи. Возможно, он, пока мы за жизнь боролись, снизу лёд поддерживал. Что за юродивый, спросите? Потерпите, о нём будет отдельная история.

Вот так мы со Славкой были испытаны на прочность. Стоим оба на берегу мокрые, дрожим, зуб на зуб не попадает, и нам наконец становится страшно. Но не оттого, что могли утонуть, нет, об этом даже не думаем. Страшно идти домой в таком виде. Ох и попадёт нам от мамы!

Голуби – это птицы. Они летают

9 мая 1945 года

Валя Павлычев оканчивает первый класс, ему девять лет.

Славка задрал голову и уставился в небо чистым, завороженным взглядом, и ярко помнится, какого цвета были его глаза в тот замечательный день. Они были синими-синими. Синими, бело-синими... А я тоже задираю голову, насколько это возможно. На голове, как и у Славки, – видавшая виды пролетарская кепка, и она держится как приклеенная. Подвесь меня за ноги – всё равно не слетит. Высоко над трубными крышами Красного Перекопа голуби стремят свой полёт всё выше, и выше, и выше, словно сталинские авиаторы: то сблизятся друг с другом, то разойдутся, часто-часто трепещут крылышками, вдруг зависают, а потом резко пикируют и снова взмывают ввысь, гоняясь друг за дружкой, играя в свои птичьи игры. А над ними – клочки белых облаков, и раскрывшаяся панорама свежего утреннего неба тянет в космические дали наши мальчишеские сердца – глаз не отвести и челюсти не сомкнуть… Ощущение мира и радости. Чудо!

Славка – мой младший брат. Ему было семь, мне – девять, когда мы неожиданно полюбили голубей. Это случилось в самом конце войны. Через забор от нас стоял большой дом, называвшийся ЖАКТом, то есть жилищно-арендным кооперативным товариществом. Там жило семь-восемь семей. Рядом с ЖАКТом размещался ряд сараев, где у каждого хозяина был свой закуток.

Однажды вышли мы со Славкой во двор, смотрим, а на соседний сарай сел голубь. Ну что, наше дело – ловить быстрее. Тем более что мы впервые увидели домашнего голубя-то. Полезли за ним, а он сразу перепорхнул через сарай и исчез где-то. Мы скорее туда. Прибегаем – а там, на земле, кормятся ещё голуби, толкаются друг с дружкой, гукают. И их так мно-о-го! «Ой какие красивые!» – кричит Славка и ручки к ним тянет. А рядом с голубями их хозяин – высокий чернявый парень с живым, весёлым лицом и острым таким взглядом. Худющий, как хорь некормленый, и совсем взрослый. Лет шестнадцать ему было, и уже работал на заводе. Колькой звали. Яростный ярославский голубятник! Колька к нам по-доброму отнёсся. По душе ему были наши восторги-интересы. Смотрим, берёт он удочку и загоняет голубей в сарай, а те послушно топают.

– А когда ты их выпустишь? – спрашиваем его. – Мы ещё не наигрались.

– Завтра в восемь.

– А потом?

Мы выяснили расписание: когда утром, когда вечером. А в выходные он ещё и днём выпускал. По этому графику мы и бегали к голубям, старались не пропускать ни дня. Нам разрешалось подержать их, погладить, покормить, а они, забавные, шумели вокруг нас, хлопали крыльями и лезли друг другу на головы. Бывало, Колька давал нам сразу несколько голубей, мы прятали их под куртки и бегом на стадион. Там мы выпускали птиц. Они взмывали в небо, кружили какое-то время над нами, а потом возвращались домой. Нам это казалось невероятным и даже фантастическим: выпускаешь голубя – лети, дружище, куда хочешь, а он – всегда домой. Возвращаться – добрая примета!

По дворовым правилам

6 сентября 1945 года

Валя Павлычев учится во втором классе. Тем временем, после ядерных бомбардировок Хиросимы и Нагасаки в августе 1945 года, США стремятся достичь стратегического преимущества в будущей войне против Советского Союза. Американцы инициируют программы по эвакуации германских учёных, специализирующихся на ракетных технологиях, и их семей. Первая группа из семи специалистов прибывает в США, среди них – создатель Фау-2 штурмбаннфюрер СС Вернер фон Браун, которого сегодня называют отцом американской космической программы. Всего гражданство США получают около 1500 учёных, что означает легализацию многих бывших нацистов.

Недалеко от нашего дома стояла Донская церковь. Сначала в ней был склад, потом была пекарня, а потом она долго стояла заброшенной. Однажды голубятники принесли к нашему дому голубей – просто чтобы погонять их. А они полетали и сели на крышу церкви. Видать, их давно не выпускали, и они с непривычки опустились отдохнуть. Мы заметили это и, конечно, всей дворовой ребятнёй побежали туда.

Сашка Кутузов первым полез на церковь. Лезет, а под ним раз – и что-то провалилось, ветхая доска с шумом рухнула вниз. Но он не испугался, и даже не обратил на это внимания, и с ещё большим остервенением полез вверх. Наконец, смотрим, подобрался к птицам совсем близко, осторожно протянул руку к голубке и схватил её. А если поймал одну, дальше уже проще. Он спускается к нам, держит пленницу на вытянутой руке, освобождает ей крыло, чтобы она им хлопала, зазывая подружек. К голубке безбоязненно слетаются остальные голуби, а нам остаётся только собирать их. Одного лишь не удалось поймать. Того, который сел на самый купол церкви. До него никак не добраться было. Мы шугнули его, он несколько кругов дал и домой улетел.

По дворовым правилам голуби считались законной добычей: раз они улетели от хозяев и сели на ничейной территории, никто не виноват. Если бы они вернулись домой, то мы бы за ними не пришли, разумеется. Так у нас появились свои собственные голуби. И разве можно забыть, как бились тогда наши счастливые сердца и глаза горели восторженно!

Илья Юродивый. Заглянем в историю

Так было

Ярославские пруды всегда были культовым местом. Ещё в языческие времена здесь устраивались капища, а в XV в. князь Роман Фёдорович основал рядом Никольский мужской монастырь, или по-другому – Николо-Сковородский монастырь на Глинищах. В мае 1609 г. польские войска во главе с паном Микульским и предателем дворянином Наумовым вторглись в Ярославль. Игумен Николо-Сковородского монастыря Варсонофий с братией и прихожанами укрылись в соборной церкви обители, но враги разграбили её и подожгли монастырь. По преданию, монахов и оставшихся в живых горожан утопили во втором пруду, после чего в нём развелось много рыбы. Как говорил некий христианский богослов, мы же все рыбки: рождаемся в воде и сохраняем жизнь, оставаясь в воде.

В середине XVII века в разрушенном монастыре жил юродивый Илья. Юродивый не юродивый, но он всегда стремился помогать людям. За это его любили, не обижали и даже хлеб на пропитание давали. Однажды он пришёл в город и был чрезвычайно взволнован. Обращаясь к людям, кричал: «Жарко! Жарко!», но горожане не поняли его. На следующий день, 11 июня 1658 года, случился великий пожар, который уничтожил город. В огне погибло много людей. Был такой невыносимый жар, что люди побежали к прудам спасаться, но в воде давили друг друга и тонули. Среди обезумевших жителей самым разумным оказался юродивый: он нашёл лодку и попытался людей спасти, но они были охвачены смертельной паникой, перевернули лодку с Ильёй и самого его утащили на дно. Многие потом, кого не смогли предать земле, нашли приют в монастырском пруду рядом с Ильёй и монахами.

Рассказывают, что с тех пор люди во втором пруду, где были установлены деревянные мостики, тонули с пугающей регулярностью. Случилось, что и я чуть не утонул там. Жарким летом у стока в первый, самый нижний, пруд мы с друзьями развлекались тем, что ныряли в воду. Я нырнул тогда как-то неудачно, ударился башкой о камень и потерял сознание. Один здоровенный парень, на моё счастье, оказался свидетелем происшествия, бросился в воду и вытащил меня. Лет 10–12 мне тогда было. Чуть не ушёл к монахам. Перед тем как удариться, я увидел синий свет, исходящий от камня, потом уже, годы спустя, пришла в голову мысль, что это один из тех синь-камней, на которых в древности устраивались языческие капища. И сейчас в жаркие дни на втором пруду много купальщиков – детей и взрослых. Несмотря на то что многим известна печальная городская легенда, лица людей беззаботны и радостны. Так уж придуманы люди.

Царь-щука

13 мая 1946 года

Валя Павлычев оканчивает второй класс, ему десять лет. В феврале 1946-го создаётся советско-германский ракетный институт «Нордхаузен». Его главным инженером назначают С. П. Королёва. 13 мая 1946 года Совет министров СССР принимает постановление «Вопросы реактивного вооружения». Ставится задача серийного производства баллистических ракет дальнего действия. В Министерстве вооружений создают НИИ-88 – головную организацию по разработке жидкостных ракет.

Рыбачили мы на всех пяти прудах. Снастей тогда у нас не было, поэтому ловили рыбу корзиной. На перетоке стояла плотина. Мы сооружали небольшую запруду и ставили туда корзину. Потом начинали шуметь: бить по воде руками, ногами, палками. Рыба ловилась большая и маленькая. Одуревшая от испугу, сама шла в западню.

При мне была поймана матёрая щука. И это стало великим событием для горожан. Конечно, никаких торжественных заседаний и демонстраций по этому поводу не проводилось, но история о щуке вдруг превратилась в новую городскую легенду, и передавалась она из поколения в поколение на разные лады. При этом размеры пойманной рыбины с каждым пересказом разрастались, поскольку ярославцы были настоящими рыбаками, а настоящий рыбак всегда чуть-чуть да преувеличит. И не потому, что хочет обмануть кого-либо, а потому, что глаза его так устроены.

Но факт заключается в том, что подлинную историю невероятной рыбалки, знали только я и сам удачливый рыбак – дядька, живший на соседней улице. Было что-то забавное в том, что он с завидным постоянством приходил удить на одно и то же место и каждый раз уходил восвояси, ничего не поймавши. Это выглядело как таинственный ритуал. А причина была в том, что однажды он увидел здесь щуку. Она плескалась в воде и гоняла мальков. Рыбак был поражён её гигантскими размерами и вознамерился царь-рыбу изловить. Поймает сначала малька на хлебный мякиш, насадит его на крючок и забрасывает в воду – на живца, значит, хочет взять щуку-то. А рыбина, та на принцип пошла и к живцу вообще не притрагивается.

Протоки на прудах широкие, и рыбак с берега, со стороны школы, далеко закидывал снасти. Видимо, опытный был, так далеко закидывать больше никому не удавалось. Закидывал и садился курить. Ноги у него плохо ходили – видимо, был ранен дядька в войну, поэтому он носил с собой нечто вроде небольшой скамейки. Устроится на ней и курит в ожидании, что щука когда-нибудь клюнет, а она всё не клевала и не клевала, и смысла в великом сидении у пруда никакого не было, ведь покурить можно и в другом месте.

А поймал он щуку при мне и при моём непосредственном участии. Сижу я как-то рядом с ним и наблюдаю за поплавком, интересно мне, должно же когда-нибудь клюнуть. И вдруг глазам своим не верю: красноватый такой поплавок раз – и потонул, потом резко выскочил и куда-то в сторону пошёл. Дядька встрепенулся, сперва долго поднимался на свои плохонькие ножки, встал наконец и как дёрнет леску – подсёк её, рыбу, значит. И потом всё тянет и тянет её, а вытащить не может, она не больно-то и поддаётся.

Он растерялся, не знает, что делать, а потом говорит мне: «Пацан, удочку мою подержи, а я схожу за лодкой». И ушёл. А я, что делать, и не знаю. Держу удочку, а она то туда, то сюда. Сейчас-то я понимаю, что надо было немножечко приспустить леску, а потом потянуть обратно. Потом опять приспустить. Рыбу надо было измотать, чтобы она устала. Ну, ладно, перетягиваюсь я с ней, смотрю, а дядька притащил лодку и на ней подплывает к месту, где поплавок, и выуживает щуку. Поднимает её. Вот такая вот рыбина! От сих до сих. Пузатая, здоровая. Против тех, которых мы ловили, это бомба. Вся наша улица долго потом гудела: «Щуку поймал!» А дядька радовался как ребёнок и плясал, забыв про свои увечные ноги. И чего бы не плясать, если душа у человека светлая?

Про морду

6 августа 1944 года

Валя Павлычев скоро пойдёт в школу, ему 8 лет

Нарушу хронологию и вернусь на два года назад: вдруг всплыла в памяти история про морду. Она такая.

Помимо щуки, в наших прудах водились окунь и сорожка. Окунь некрупный, а сорожка крупная была. И ещё был линь. Однажды мы со Славкой шли по берегу пруда, противоположному нашему дому. Вода была чистая и прозрачная. Смотрим, а в ней что-то чёрное мечется. А там, оказывается, морду кто-то поставил. «Давай проверим, что там такое», – говорю братишке и спускаюсь по крутому берегу. Славка наверху остался, он же маленький совсем, а там глубина, может быть, с метр. Стал вытягивать морду, а в ней линей уйма. Как затрепещут, прям черти в корыте, испугаться можно. А тут подходит мужик незнакомый, увидел такое богатство и решил отобрать у нас добычу. Я предупредил его: «Только попробуй! Сейчас отец придёт, он тебя своей кручёной верёвкой выпорет». Он как-то сразу успокоился и отступил. «Ладно, ладно…» – говорит. Мужик, наверное, на фабрике работал и торопился на обед, поэтому быстро как-то смирился и слинял. Он слинял, а линь весь нам достался. Я поднялся к Славке, подтянул за собой морду, и мы много рыбин оттуда вытащили. Майки с себя сняли и в них улов сложили. А морду я снова на место поставил: пусть линь ещё ловится.

Рыбу домой принесли, а мама всплеснула руками и спрашивает: «О, да где вы наловили такую рыбу?» Мы улыбаемся только и молчим. Мать нажарила целую сковородку, и мы всё втроём съели, а оставшуюся рыбу я попросил отцу отнести. Отец тогда сидел в Ярославле, а позже его перевели на Толгу – посёлок такой. Люди ведь тоже как рыбы, и их нет-нет да и ловят ловцы человеков. Мать к отцу часто ходила, передачи передавала всякие. Сготовит чего-нибудь и ему отнесёт. Вот такая в Ярославле рыбалка была.

Колотушка ты безграмотная

Так было.

Отец с матерью жили дружно, но иногда могли и поспорить. Бывало, в такие моменты отец и попрекнёт маму незлобно: «Колотушка ты безграмотная». У неё же всего два класса образования. И вот они бранятся, значит, и она ему в ответ:

– А ты больно грамотный!

– Да, я грамотный, – взвивается отец. – Я писать и читать быстро умею. А ты нет!

– Что-то я не видела, чтобы ты когда-нибудь читал, – улыбается мать.

Маму звали Фаина Николаевна. В отличие от отца, она была не строгой, а тёплой и ласковой. Меня она называла Вахой. У неё даже стишок такой был: «Ваха-кудаха». Физически она была крепкой и выносливой. Дожила до девяноста лет и даже в преклонном возрасте продолжала работать на огороде.

Отец был человек неглупый, хотя и малообразованный. Другой раз меня поражало, как у него кумпол варил. Помню, я в институте учился, когда он предсказал: «Вот увидишь, Советский Союз распадётся, и первыми прибалты уйдут и Украина». Я говорю: «Ты что это вообразил?» – и хлопаю себя по ушам, чтобы выдумки его не слушать. Большинство людей стараются не слышать неприятных слов и не замечать неприятных картин. И я был таким. Это защитная реакция психики, которая не терпит противоречий. Вроде бы организм проявляет заботу, но в результате трусливые люди избегают конфликтов, не решают проблемы и проживают невзрачную, бедную событиями жизнь. Каждый делает свой выбор. Отец мой не терпел несправедливости и, как Лев Толстой, не мог молчать, за что и поплатился, потому и беду на себя накликал. Но для него это был осознанный выбор. Он был сыном плотника и всегда думал о судьбе страны. Тогда государство принадлежало народу, и это определяло его мировоззрение.

Тем, кто жил в своём доме, в войну было полегче: всё же было своё хозяйство, огород. Первые два года у нас корова была, а потом стало трудно с сеном, и мать больше не могла её держать. Какое-то время были куры, но их постепенно съели. Летом мама готовила свекольники из свекольной ботвы. Сахар, соль и спички были в дефиците.

После войны отца освободили, он много и тяжело работал: восемь часов в фотоателье, а потом ещё и дома по хозяйству. Соседи невзлюбили его за чрезмерное усердие.

– Ну ты посмотри, как люди живут, – говорил мне отец. – Так жить нельзя! Куда ни приди, везде пьют. Что, кроме пьянки, заняться им, что ли, нечем? Взгляни на наших соседей. С работы придут – и ничего не делают. И ещё злобно на нас поглядывают, оттого что мы постоянно заняты. А у нас корова, свинья, птица – нам некогда прохлаждаться. «Мы отдыхаем, – плюются они в нашу сторону, – а этим всё мало». Ну как это можно понять трезвым умом-разумом? А как жить-то? Если у меня двое детей, а образования нет, ну, значит, держим скотину. И это правильно! Как же такое люди допустили, что беструдие стало нормой, а работа ради своей семьи осуждается? Знаешь, Валя, жизнь надо менять, иначе она поменяет тебя.

Позже, когда я работал на производстве и занимал руководящие должности, я часто вспоминал переживания отца. Постепенно я научился не реагировать на оскорбления и сплетни. Я строил свою жизнь так, чтобы никто не мог навредить мне или делу, которому я служил. Строил сам, ведь я не только крестьянский сын, но и внук плотника.

Будучи пацаном, да и когда в институте учился, я не очень понимал отца. Когда сам-то немножко подрос, когда побольше стало мозгов в голове, то удивился тому, как отец настаивал на моём высшем образовании. Он буквально вытрясал из меня душу, заставляя учиться! А я не хотел. «Не буду!» – кричал я и убегал. Окончив школу и институт, я осознал, каким идиотом был и сколько крови отцу попортил. А он тяжело работал и всякую копейку сберегал, чтобы оплатить моё обучение. Тогда же школы платные были с седьмого класса. Это оправдывалось временем: стране не хватало рабочих рук, ведь двадцать миллионов на войне погибло. Поэтому с 12 лет детей отправляли на фабрично-заводское обучение, чтобы они как можно раньше осваивали рабочие профессии.

Позже я откровенно восхищался своим отцом. Простой деревенский человек, который никогда газет не выписывал, откуда у него рождались такие глубокие мысли? Правда, дома был репродуктор, чёрный такой, слушали по нему радиопередачи. А так ничего же, кроме скотины, не было. В конце осени родители её забивали, часть оставляли себе, а остальное продавали на рынке. Только так в семье появлялись деньги, другого пути не было.

Мама, несмотря на то что работала тяжело и много, а вполне даже может быть, что и благодаря этому, оставалась привлекательной женщиной. До войны она трудилась на фабрике «Североход», которая производила обувь. С началом войны с фабрики пришлось уйти, поскольку мы со Славкой были маленькими и в школу ещё не ходили, а отец в тюрьме сидел. Его ещё в 1941 году забрали. Такое ощущение, что тогда все сидели. Если кто-то не сидел, то стоило спросить почему. «А за что же его забрали?» – спрашиваю я себя сейчас. И единственный ответ такой: язык у него был длинным. Он же всегда и везде политиков ругал, говорил: «Сколько людей загубили!» А в то время об этом мало кто что-либо знал или слышал. Люди, которые имели образование и сидели на должностных местах, те, конечно, ещё могли знать. В их кругах, наверное, что-то и обсуждалось. Но мы, простые люди, ничего не знали. Отец был практически изолирован от политики. Кто он такой? Мужик, и только. Откуда в нем взялось столько знаний? После того как пострадал, он никакой злобы ни на кого не держал и считал правильным придерживаться законов и обычаев родной страны и, зарабатывая на хлеб наш насущный, руководствовался только благоразумными и чуждыми крайностей мнениями, выработанными в простом народе. Я и сам, повзрослев, стал понимать, что любая крайность плоха, если она разрушает, а не созидает. Интуиция ли это или это передалось мне от отца? Скорее всего, и то, и другое.

Смертельные игры, в которые играют дети

1948 год

Вале Павлычеву 12 лет. 30 марта 1948 года Постановлением Совета Министров СССР была определена программа создания нефтехимического комбината № 18, с которым Валентин Николаевич свяжет всю свою жизнь. Но пока он об этом, разумеется, не знает.

Когда не гоняли голубей, мы играли в разные интересные игры. Летом – в футбол, разделяясь на команды по улицам. Зимой – в хоккей. Бывало, и дрались улица на улицу. Это напоминало деревенские кулачные бои, издревле распространённые на Руси. Только мы дрались по-идиотски, вооружившись палками, железными дубинками и кастетами. Дурни были. Ведь ударишь в висок – и насмерть. Разве же это дело?

Жили мы на Второй Овинной, улица наша была короткой, и ребятни на ней было немного. Поэтому мы держались вместе с ребятами с Первой Овинной. А потом, когда бабушка умерла, семья наша перебралась в Забелицы. Но это случилось позже, когда мы уже оканчивали школу.

За прудами находилась Лесная улица, где жили четыре еврейские семьи, а также ляховичи и семейство бандюков. Овинские часто играли в футбол с лесными и обычно побеждали их. А лесные играли с ребятами из Крестов, где сейчас расположен Ярославский нефтеперерабатывающий завод. Крестовские тоже обыгрывали лесных, и нам захотелось сразиться с ними. Выбрали поле за Московским вокзалом. Взяли с собой мяч и вооружились как следует. Мало ли, проиграют, а потом от обиды затеют драку. Сыграли мы вничью, поэтому разошлись мирно. Потом ещё раз сыграли, и постепенно между нами завязалась дружба. В какой-то момент мы предложили крестовским ребятам разводить голубей. Им это было проще сделать, потому что рядом находилась деревня, где можно было достать корм бесплатно или за небольшую плату. Нам же приходилось всё покупать. И они тогда голубями «заразились» на всю оставшуюся жизнь.

После войны особенно популярной стала игра в шары. Шары были деревянные, размером с небольшой мяч. Игроки пинали их ногами. По жребию кто-то ставил свой шар метров за двадцать, а остальные по очереди пытались попасть в него или в любой другой шар на той же линии или за ней. Если удавалось попасть, с хозяина при игре на деньги причитался рубль. Мы же, пацаны, играли на конфетные обёртки, на фантики. Конфет мы не знали, а обёртки были невыразимо красивые, привлекательные. Я играл хорошо, часто попадал деревянным шаром по целям, поэтому у меня было много фантиков. Но моя мама всё время их выбрасывала. Я с большим трудом добывал их, а она просто брала и выбрасывала в мусор. До слёз доходило. А нам же нравились фирменные обёртки типа «Каравана»… Жизнь такая была ребячья, чего уж там.

Десерт

Сентябрь 1949 года

Валя Павлычев учится в шестом классе, ему 13 лет. Тем временем 7 июля 1949 года рабочий посёлок Новостройка Башкирской АССР, где жили строители комбината № 18, получил новое имя – Салават.

После шестого класса несколько моих сверстников ушли в ФЗО. Вечером, когда их занятия заканчивались, после ужина они возвращались домой. Встретишь такого во дворе, а он не в тряпье, как некоторые, а в солидной серой форме, смотрит на тебя с гордостью сверху вниз, как Александр Македонский со своего коня Буцефала. Пытаешься сбить с него спесь и спрашиваешь:

– Сколько времени, Ваня?

А он вскинет красиво локоток, чтобы обнажилось запястье, а на запястье, конечно, никаких часов не наблюдается, и отвечает с деланой важностью:

– Пять минут, как свистнули, без пяти, как ищут.

И тут мы хохочем азартно и долго, после чего глядишь, а Ваня всё тот же свой дворовый пацан, с которым можно погонять мяч. Но теперь он, конечно, в футболе мне не ровня, потому что я босиком, а у него на ногах крепкие ботиночки. А как вы думаете, для чего нужны ботинки мальчишке? С чего такое неуёмное желание владеть ими? Да чтобы в футбол играть, конечно! Удар по мячу ботинком практически неотразим и разбивает лицо вратаря вдребезги.

Так вот, фзошники просыпаются утром и идут на завтрак, дальше, значит, обед, полдник и ужин. А в обед ещё десерт дают. Я тогда от них впервые услышал слово «десерт» и спрашиваю: «А что это такое?» Мне говорят: ну, десертом может быть кисель или чай. Чай тогда вроде доступен был, я и говорю: «А что чай-то десертом называть?» Сам думаю: «Врут, наверное, скрывают что-то. Десерт – наверняка нечто невероятно вкусное». И так мне захотелось попробовать этот загадочный десерт, что даже сон потерял: лежу ночью в постели и о десерте думаю, хотя представить его никак не могу.

Мальчишки из ФЗО быстро взрослели и отдалялись от нас. Наше общение сокращалось, и это меня печалило. Я всегда считал себя стадным «животным» и привык вертеться в огромном коллективе. Мне прям очень хотелось учиться в ФЗО, но для этого надо было получить разрешение родителей. Но они почему-то воспротивились моему желанию, просто встали на дыбы и ничего не хотели понимать. А ведь, казалось бы, всё просто: я ухожу в ФЗО – и семье сразу становится легче, меня одевает и кормит государство, а главное – за школу не надо платить. Я бы начал зарабатывать и приносить деньги домой. Ну что в этом плохого, мама и папа?

Что ты дурака валяешь?

Октябрь 1949 года

Валя Павлычев учится в шестом классе, ему 13 лет.

Когда вселенская тоска полностью завладела мной, я перестал учиться. Учителя начали ставить двойки, даже те, кого я любил и не хотел обидеть. Математички, например, те всегда в меня верили, химичка меня любила, а Штурмовик – это отдельная песня, чуть позже расскажу.

Математичек было две. Екатерина Вячеславовна была у нас ещё и классным руководителем. А в 6-м классе Мария появилась, то есть Мария Васильевна, – такая строгая и требовательная конь-баба. Когда отец пришёл в школу, она сразу сказала: «Нечего ему дурака валять, он способный, пусть учится!» Я тогда дружил с Лёшей, второгодником, он и в ФЗО не рвался, и в школе учиться не хотел. Марья и говорит: «Разве вашего сына с этим Лёшей сравнишь?! Этот соображает, а тот нет. Учиться надо ему, учиться». Отец был тронут словами учителей и вернулся домой с твёрдым решением, что я должен окончить школу. Вообще не стал ругать меня, как ожидалось. «Что ты дурака валяешь? Учителя-то в тебя верят», – мягко сказал он.

А я на занятия не ходил даже. Утром встаю, одеваюсь, будто в школу собираюсь, а сам ухожу на пруд и лежу там, о десерте мечтаю. За это попадало, конечно, но что толку? Однажды отец не выдержал и наказал меня – один-единственный раз в моей жизни. Всыпал верёвкой. Это была жёсткая витая верёвка, вполне подходящая для таких случаев. Отхлестал от души, приговаривая: «Десерт говоришь? Вот тебе десерт! Только мучаюсь с тобой!» Обидно было. С отцом всегда отношения натянутые были. Это позже, когда я повзрослел и стал соображать чуть-чуть, я понял, что не обижаться надо было, а молиться на него. Он был единственным, кто зарабатывал деньги для семьи и содержал нас. Он старался направить меня и брата на правильный путь.

Прости меня, папа. Ты знаешь, что я был глуп тогда. Знаешь и всё понимаешь. Понимаешь, что все эти шалости были из-за моего детского желания получить десерт. Прими эти запоздалые извинения, я очень люблю тебя, папа. Прости!

Всё, что было, всё, что ныло…

1951 год

Вале Павлычеву 15 лет. Тем временем 22 июля 1951 года собаки Дезик и Цыган на геофизической ракете В1-В преодолели линию Кармана и возвратились живыми. Это был успех.

Воровских дел у нас было немного, но голубей мы воровали раза два или три. Последняя авантюра могла закончиться плачевно. Провернули мы её со Стаськой Носовым, сыном депутата и партийца. Мне и сейчас страшно подумать, чем могло нам всё это аукнуться.

Украли мы голубей у взрослых ребят, серьёзных и отчаянных хулиганов. Поздним летним вечером четверо парней, хозяев голубятни, сидели с девчонками на лавке перед своим домом на улице Лесной, балагурили с ними о чём-то, время от времени бренчали на гитаре и вразнобой орали душещипательные песенки:

Всё, что было, всё, что ныло,

Всё давным-давно уплыло…

Только ты, моя гитара,

Прежним звоном хороша.

Голубятня их сразу за домом была, а голубей держали в подвале. Стасик не случайно носил фамилию Носов: он сунул нос не в своё дело и спёр голубей прямо под носом бравых парней. Воспользовавшись темнотой, Стаська перемахнул через забор и бесшумным котом пробрался в подвал. Я стоял с внешней стороны забора и принимал от него голубей. Вынесли всех, даже на развод ни одного не оставили.

Парни, конечно же, быстро вычислили похитителей. Но не пойман – не вор. Правда, большинство голубей к ним скоро вернулись. Они были хорошо выученные и налётанные, да и жили мы недалеко. Стоило птицам высоко подняться – и было видно их старое жилище.

Не дай бог нас бы заметили! И бог не дал. Поймай они нас – изметелили бы вдрызг! Они же были старше нас лет на пять. Мы-то ещё в школе учились, а они уже работали. Изуродовали бы просто.

Бывало, что и у меня голубей крали. И украл-то мой хороший приятель Славка Максимов. Мы сначала были с ним в дружбе, а потом как-то разошлись: я поступил в институт, а он не стал учиться, работать пошёл. Случилось так, что мы только что переехали в бабкин дом в Забелицах, а наши полдома на Овинной стояли закрытыми. Голуби там оставались. Прознали, что мы там не живём. И в одну зимнюю ночь залезли на чердак, сломали дверь и голубей утащили. Поначалу я только предполагал, кто это мог быть, а весной прилетела голубка – вернулась на прежнее место. Но поскольку мне уже некогда было заниматься птицами, я её шугнул и проследил, куда полетела. Она полетела к Славке.

Она возвращалась потом не раз. Когда у неё выросли птенцы, она прилетела с голубем. Окно было открыто, и они зашли в голубятник, осмотрели его. Наверное, голубка показывала своему супругу родные места. Много позже, когда я сам приезжал с внуком Вадимом в Ярославль и рассказывал ему, где жил, я про эту голубку вспомнил.

Байка к месту: Зубровка

2005 год, Искино

Голубятники – люди странные. А иногда и очень странные. Я, например, сейчас люблю, красивых голубей. А в своё время мне было важно, чтобы они здорово летали. Однако в этом столько неудобства: жди-пожди, когда твои голуби налетаются и сядут. Таких летом, часов в шесть-семь вечера, можно и не гонять, потому что могут остаться на ночь. Другой их недостаток: когда тучи низко, они уходят за них. А тучи-то движутся, и голуби теряют ориентир и улетают вместе с тучами. Потом, когда начинает проясняться, некоторые возвращаются, но большинство теряется. Голуби отличаются ещё и по лёту: есть те, которые кругами ходят, а есть «бабочки», которые стоят столбом над голубятней. Уйдут вверх – бывает, и не видно их, а стоят часами. Среди высоколётных бабочек есть разновидности, которые могут мелкими кружочками заворачиваться.

У меня были пермские гривуны. Они вроде некрасивые, грубо сложенные, но летают здорово – по четыре-пять, а то и восемь часов. Летают долго и высоко. Многие гордятся такими птицами, мол, летают долго и высоко, но мне не кажется, что это очень хорошо: заберутся на много часов вверх, за облака, и ты их не видишь. И что делать потом? Уходишь домой.

Вот у меня был случай такой уже много позже, когда собственным домом жил: откуда-то из-под Белореченска приехал незнакомый мужик. Лет сорока, в сером пиджаке. Видать, только-только стал голубями интересоваться. Приехал и спрашивает:

– У вас голуби есть?

– Есть, – отвечаю.

– А какой породы?

– Пермские гривуны.

– А можете мне продать?

Я говорю:

– Больших не могу, самому нужны, а другие только ещё вылупились. Маленьких-то как я тебе отдам? Перемрут.

– А много их там?

– Четверо.

– Можно я за ними через месяц приеду?

– Через месяц не можно, а через два приезжай, я тебе их оставлю.

Мужик согласился, глаза вниз опустил, стал пылинки с пиджака стряхивать, а потом нерешительно, словно боялся, что откажут, спросил:

– Покажешь, как твои большие летают?

А мне что, жалко? Отчего же не показать, если хороший человек просит? Голуби-то мои натренированные были. Не надо ни свистеть, ни вспугивать, только леток открыл, и они в него пух-пух-пух – как из пулемёта. А тот глаза открыл шире некуда и только ресницами удивлённо хлопает.

Я уже думал, что все вылетели, как тут ещё один вылез. На конёк вспорхнул и сидит, на солнышке греется.

– Шугни его, – говорит мужик в пиджаке, – пусть других догоняет.

– Зачем его пугать-то? Он сейчас поймёт, что свободен, и полетит.

Так и случилось. Мужик удовлетворённо кивнул. Человек-то он хороший, я это как-то сразу понял, разговорчивый и такой уважительный.

– А сколько они будут летать? – спрашивает.

– Стоять ждать, что ли, будешь, пока сядут?

– А чё?

– Да ничё, часов шесть пройдёт. Пойдём тогда в дом, хоть чаю выпьешь.

Зашли, значит, я и спрашиваю:

– А ты, может быть, и выпьешь?

Смотрю, в глазах мужика жизни как-то прибавилось, но виду не подаёт, что хочет. Сразу ясно – интеллигент, не зря в институтах учился. Школа жизни, выдержка и всё такое. Пиджак одёрнул и говорит:

– Выпить оно, конечно, можно, но я ведь не знаю, придёт за мной машина или нет. Если не придёт, то чего бы ни выпить, а если придёт… Ладно, давай!

Я сам почти не пью, только для компании держу водку-то, для поддержания разговора. Достал «Зубровку», распечатал, с ним по стопочке выпили.

– И когда теперь голуби сядут? – спрашивает. – Когда вернутся?

– Вот за тобой машина придёт, до дома доедешь, значит, к этому времени и сядут, – отвечаю. 

– А можно тех четырёх посмотреть?

Я ему показал гнездо, он внимательно всё осмотрел, и у меня на душе потеплело, не от зубровки, нет, от того, как он это делал. Просто чувствую, наш человек, голубятник, эдакий большой мальчишка – большой и восторженный.

Прошло два месяца, я и не вспоминал о нём. Думал, что и он, наверное, забыл, не помнит. Как-то мы с ним даже не познакомились. Вроде и выпили вместе, а как друг друга звать, и не спросили. Бывает так: сразу не спросишь, а потом вроде и неудобно, уже поздно знакомиться. И вдруг является тот мужик в сером пиджаке, только теперь он в белой запылённой рубашке с закатанными рукавами, поэтому я его не сразу узнал.

– Здравствуйте! – говорит мужик с закатанными рукавами и руку ко мне тянет. – Я приехал за голубями.

Пожимаю руку, глаза прищуриваю, пытаясь узнать.

– За какими голубями?

– Ты чё, забыл, что ли?

– Нет, не забыл, – отвечаю автоматически, – а сам всё ещё пытаюсь припомнить.

Наконец сообразил и вынес ему трёх голубей. Он вскинул на меня глазища:

– А где четвёртый?

– Четвёртого нет. Вылез однажды на конёк крыши, а тут ястреб. Хищник.

Мужик расстроился, на приступок сел, голову руками обхватил.

– Как жаль, как жаль! Как же мне теперь быть?

Смотрю, мужик серьёзно расстроился, словно в четвёртом голубе весь смысл его жизни заключался. Я такого не ожидал, растерялся, пытаюсь утешить:

– Может, другие будут, ты ещё приезжай…

Достал початую бутылку «Зубровки», по стопочкам разлил.

– Всё та же бутылка? – удивился мужик. – А от каких родителей другие голуби будут?

– Ты же видел, у меня все такие.

Приехал ещё раз и ещё четырёх забрал. Спрашиваю:

– А как те?

– Во! – говорит и поднимает большой палец вверх. – Летают лучше, чем едят!

Достал я всё ту же бутыль «Зубровки», и мы её наконец-то прикончили.

Штурмовик – это человек. Он хороший

24 марта 1952 года

Валя Павлычев по дурости просидел в шестом классе два года. Хотя, почему «по дурости»? Это был его каприз. В седьмом классе ему 16 лет.

Штурмовик – это такой человек по фамилии Чеботаренко, который в моей судьбе сыграл большую роль. Он преподавал в то время рисование и черчение в нашей школе. Я до сих пор не умею рисовать и абсолютно не могу чертить. Но это не его «заслуга», конечно. Вот не вложила в меня природа таких задатков, и всё тут. Винить-то некого.

Так вот, Штурмовик, он, надо сказать, вроде моего отца был. Он полковник или подполковник по армейскому званию, а жена его, Александра Ивановна Кочеткова, толстая такая была, за что я её прозвал Квашнёй. Преподавала она у нас географию. Квашню я не любил, и она мне отвечала взаимностью. Уроки её были скучны, и единственная четвёрка в моём отличном аттестате, естественно, по географии. А Штурмовика я уважал.

Работали мы с ним так: он задаёт уроки, а я, как обычно, ничего не делаю – в результате в дневнике кол. Вначале двойки были, потом, значит, колы пошли. А я ведь не дурак, смотрю в дневник и думаю: «Хитрый ты мужик, Штурмовик, ты ведь специально не двойки ставишь, а колы. Это для того, чтобы потом их на четвёрки переправить можно было? Ведь так?» Вроде как шанс даёт, сигналы посылает, как Сталин Трумэну. Другому бы я такое не простил, гордый был, задиристый, не привык, чтобы, значит, меня жалели. Но Штурмовика уважал. Тут ещё и отец. Увидит дневник, посмотрит сурово и ничего не скажет. Тягостно это, лучше бы ругал.

Штурмовик цепким был и всегда меня держал на прицеле. Другой раз после уроков оставит, возится со мной, но всё безрезультатно. А я в то время в русский хоккей играл, то есть в хоккей с мячом, если кто не понимает. А организаторы турниров бестолковые были и не считались со школьным расписанием уроков. И вот должен состояться важный матч, и, возможно, черчение мне придётся пропустить. Надо отпрашиваться, а я двоечник. Разве Штурмовик отпустит?

Сижу накануне матча на уроке и ёрзаю, всё не решаюсь сказать. Штурмовик это заметил.

– Что с тобой, Валя?

Я говорю:

– Александр Васильевич, можно, я завтра на урок не приду?

– А что стряслось?

Я говорю:

– Хоккей завтра.

– И-и-и?

– И если меня не будет, не состоится игра.

– С чего ты взял, что не состоится? Обойдутся как-нибудь без тебя.

– Не обойдутся, Александр Васильевич, я на воротах стою, замены нет.

Он пристально на меня посмотрел, руку в полусгибе перед собой поднял. Смотрю – пальцы сжимаются в крепкий кулак. Думаю, такой спокойный всегда Штурмовик, а кумпол таким кулаком снести может, тяжело будет играть в хоккей без кумпола-то.

Но пронесло. Разжимает Штурмовик пальцы, тарабанит ими себе по виску и говорит:

– Ты прав, Валя, в хоккее вратарь отвечает за результат всей команды. Вратарю нельзя ошибаться, потому что его ошибка – это гол.

Разворачивается и идёт к доске.

Мы учились тогда во вторую смену, а матч был до обеда. В результате я успел и отыграть, и в школу прийти. Только пришёл не совсем в форме: во время игры правый крайний нападающий соперника пробил нашу защиту и от души двинул по мячу своей клюкой. У меня реакция прекрасная была, я сразу сориентировался, но в этот момент кто-то за моими воротами крикнул: «Лови!» Я машинально обернулся на крик, и расстояние между моими ладонями на миг оказалось больше, чем мяч. Мяч ширкнул по руковицам и всей мощью удара влетел в глаз. Я прихожу в класс, а у меня вокруг глаза всё синее, смотреть страшно.

Ребята посочувствовали, а Штурмовик никак не отреагировал: ну, пришёл мальчишка с фингалом на урок и пришёл. Что тут такого? Обычное дело, все так ходят. Только спросил:

– Что? Проиграли?

– Проиграли 2:1.

– Держись, бывает.

Тогда он меня после уроков оставил поговорить. Видит, что по другим-то предметам у меня всё нормально и только с черчением проблемы.

– Ведь ты же будешь работать инженером, – говорит. Откуда он знал? – Ты пойми, без чертежей инженеру делать нечего.

Отвечаю ему:

– Я буду технологом. – Откуда я знал?

– Технолог тоже обязан чертежи читать.

И он всерьёз взялся за меня, стал ходить к нам домой. Ему это надо было?.. Родители-то и так еле меня в школу пристроили, а тут опять учитель ходит. Одно расстройство. А Штурмовик, побывавши у нас, смекнул, что у меня голуби есть, и советует родителям:

– Давайте-ка прижмём его голубями. Не разрешайте ему голубей держать, тогда будет учиться.

Самого совета я не слышал, конечно, просто догадался по последствиям. Это было нечестно, такого подвоха от Штурмовика я не ожидал. Что делать? Сижу, чешу в репе, ситуацию надо как-то менять. А у меня друг был Броня Шишкин, он чертил неплохо и всегда получал пятёрки. И вот какую технологию я придумал. Сданные работы Штурмовик проверит – и раздаёт обратно. И тогда я беру отличные Бронькины работы, копирую их на оконном стекле и на следующем уроке показываю Штурмовику. Он смотрит, ставит пять или четыре в зависимости от того, измазюкал я чертёж или нет. О коварной проделке, ясно дело, догадался сразу же, но виду не подал. С тех пор в моём дневнике напротив графы «черчение» оценки стали поразнообразнее: два-два, кол, пять-пять, четыре, два-два, кол, пять-пять, четыре… В общем, так я наладил работу через стекло, а Штурмовик с этим смирился.

Много лет спустя дочка Любаша нашла мой старый дневник на чердаке у бабули. Показывает мне и спрашивает: «А что, у тебя в школе двойки да колы были?» Пришлось оправдываться. Говорю: «Это же только по черчению. А по остальным-то предметам пятёрки!»

Химия и жизнь

1952 год

В то время учитель был в авторитете. Не то что сейчас. Его все уважали. Детвора, конечно, побаивалась, когда он говорил: «Ну-ка скажи маме, чтобы завтра пришла ко мне в школу!» Хороших последствий это никому не сулило: ни маме, ни её шаловливому отпрыску. Сулило испорченный вечер, вздохи и упрёки, а часто и профилактическое лечение витамином «Р», то есть ремнём.

Галина Дмитриевна Колесникова, мой школьный преподаватель химии, была настоящим профессионалом. Она была высокой, с русыми волосами и очень симпатичной. Красота типично русская. Умела ладить с детьми, это было её призванием. Строгая ли была? Разумеется, строгая! Детей люби, а шалостям не потакай. Она как-то очень хорошо и понятно объясняла уроки, с ней всегда было интересно. И я моментально схватывал материал. Даже в учебник не всегда заглядывал, а на уроках отвечал без всяких затруднений. Галина Дмитриевна относилась ко мне с теплотой, и, кроме пятёрок, я от неё ничего не получал.

Повлияло ли это на мой выбор профессии? В какой-то степени да, повлияло. В школе давали лишь азы химии, но у меня тогда словно в голове что-то щёлкнуло, и я почувствовал, что химия – это моё, химия – это интересно. Я всегда вспоминаю добром мою учительницу. И не только её. Поначалу у меня не было желания учиться. Но ведь кто-то разглядел во мне таланты и терпеливо работал со мной, не отказывался от меня, несмотря на моё сопротивление. Моя судьба практически решилась учителями, и я состоялся во многом благодаря им. Быть учителем – это очень благородно и ответственно, я так считаю.

Во время учебы в вузе я проходил практику на заводе Менделеева. Есть такой под Ярославлем. Там когда-то у Дмитрия Ивановича лаборатория была.

Смотрю, как раз в одной из таких лабораторий в беспорядке собраны различные масла, которые выпускает завод. А завод в то время перерабатывал одну лишь эмбинскую нефть. Только из неё можно было получить такую гамму масел. Я набрался наглости, подошёл к заведующему лабораторией и попросил:

– А можно мне образцов масел набрать, и чтобы они запаянными были в пробирках, иначе разольются? И чтобы в штатив их можно было поставить.

– Кому-то можно, а кому-то и нет, – отвечает заведующий лабораторией, высокий серьёзный мужик в чёрных уродливых очках, и внимательно так на меня поглядывает. – А зачем тебе это надо?

– Я бы хотел школе подарить.

Он не удивился. А может быть, и удивился, только виду не подал.

– Ладно, – говорит, – я тебе всё сделаю.

У меня ещё нахальства хватило спросить:

– А как скоро это можно получить, а то у меня через три дня практика заканчивается?

Заведующий лабораторией взглянул на меня с лёгкой улыбкой:

– Успеем, заходи.

И мне всё сделали, как я хотел, и даже в коробочку упаковали. Я сходил в школу и подарил этот набор Галине Дмитриевне. Она обрадовалась ему, как девочка новой кукле, и с гордостью показывала всем: «Смотрите, что мне подарили!»

Математичка и любовный треугольник

Апрель 1952 года

Валя Павлычев учится в седьмом классе. Ему 16 лет.

Ещё одна любимая учительница – математичка, наша классная руководительница Екатерина Вячеславовна Уткина. Она в то время была очень молодой и очень строгой. Но строгость нас не особо смущала, и звали мы её Катей, конечно. Так было принято звать учителей за глаза только по имени. Она отлично математику преподавала. Я её любил, а она меня, прямо сказать, не очень. Это меня не обижало, но было немного обидно. Я старался изо всех сил, а она почему-то предпочитала Женьку Маршалова. Ну, не «почему-то», конечно, а потому, что он был лучшим математиком школы. А Женька был к ней равнодушен. Вот такой математический любовный треугольник.

Я сидел на второй парте, а Женька – на третьей, позади меня. Она смотрела на него через меня, и как тут не ревновать? И вот однажды задала Катя на дом одну задачку, не простую, а сложную. Я вернулся из школы, поел и думаю: «Ну-ка, попробую её решить! А вдруг?» Или вот так: «А что будет, если я решу эту задачку? Изменит она отношение ко мне или нет?» О, нет, это, похоже, перебор, так думать я тогда не смел, но всё же мысли не давали покоя. Как ни крутил я эту задачку, у меня ничего не получалось. Бросил наконец безнадёжное занятие и отправился спать. Вдруг ночью глаза открываю, оттого что мысли шевелятся, прям в трусах подбегаю к столу с исчирканными листочками, раз-раз-раз – написал ответ, обратно в кровать бух – и спать.

Проснулся, позавтракал. В дверь вошёл мой лучший друг Колька Шишунов. Он жил дальше, поэтому по пути в школу всегда заходил за мной. Колька был отличным парнем. Главная его особенность – он никогда не унывал. Ни в каких ситуациях. Трудности, казалось, его не страшили, а, наоборот, раззадоривали. Со стороны казалось, что он легко решал проблемы. В этом я старался ему подражать. А для чего ещё нужна дружба, если не перенимать лучшие качества друг у друга?

У нас с ним было много общего, несмотря на то что мы были разными. Я любил играть в подвижные игры – в русский хоккей и в футбол, а он не любил всё это и ни в русский хоккей, ни в футбол не играл. Но он был такой славный парень, рассудительный, ненавязчивый. Мы с ним слушали одну и ту же музыку и ходили к одним и тем же девчонкам. Просто так ходили, без всякой задней мысли, если что.

Я спросил Кольку:

– Задачку решил?

– Нет, – говорит, – не по зубам.

Думаю: «Да, ну и дела, даже Колька не осилил, куда уж мне». Говорю печально:

– Коль, а я решил, только сам не понимаю как. Знаю ответ, но не помню решения.

Приходим в школу, начинается урок, Катя отмечает присутствующих и потом первым делом спрашивает:

– Ну, кто решил задачу?

Все молчат. Она с надеждой смотрит на Женьку.

– А у тебя как?

А я успел Женьке сказать, что нашёл ответ, вот он и говорит:

– Я не решил.

– Почему? – удивляется Катя.

– Времени не было.

– И что, так никто и не решил?

Женька на весь класс:

– Почему никто? Валентин вон решил.

Она с сомнением посмотрела на меня:

– Иди к доске.

Я к доске вышел, мелом написал всё, что помнил.

Катя говорит:

– Садись, пять.

Вот такая история. Потом-то я сообразил, как решил. Хотите, расскажу? Но для этого надо сначала саму задачку вспомнить, а я её, как назло, подзабыл. Поэтому поверьте на слово. А может, вы другое хотите узнать – полюбила ли меня Катя? Нет, она так же продолжала любить Женьку Маршалова, хотя и к моей персоне относилась с тех пор неплохо. Только мне вдруг после той пятёрки не до Кати стало, потому что неожиданно я полюбил сам предмет – математику. В принципе, так с детьми и бывает: если им нравится учитель, нравятся и уроки, и наоборот – географию я до сих пор недолюбливаю, а всё потому, что вела её Квашня.

Аля Маевская и её подруга Таня

22 февраля 1953 года

Валя Павлычев повзрослел, и пора его называть Валентином. Учится он в восьмом классе, ему 17 лет.

С Таней я познакомился, когда учился в восьмом классе. Она была младше меня на год, училась в 32-й школе, а я к тому времени – в 40-й. А познакомила нас девочка, которая жила в одном доме с моим другом Игорем Грибовым, имевшим целых два прозвища – Матильда и Папирта. Звали её Альбина Маевская или коротко – Аля. К Игорю я часто ходил и часто сталкивался с ней во дворе, а вскоре и подружился. В семье Альбины было всё непросто: отец сидел и только что вернулся из мест не столь отдалённых. В те годы многие люди оказывались за решёткой, часто по незначительным причинам, но общественное мнение, увы, не разбиралось в деталях и осуждало всех подряд. Альбининого отца я хорошо запомнил: худющий и костлявый, как все зэки, Константином звали. Помню также, что он не одобрял мои отношения с дочерью.

Кстати, много лет спустя, когда я работал главным инженером в Салавате, я получил неожиданную весточку от Альбины. У меня сложились хорошие отношения с Жанной Абрамовной Евдокимовой. Она кандидат наук, работала в нашем научно-исследовательском центре. К тому времени я тоже был кандидатом наук. У Жанны Абрамовны начались проблемы со зрением, и она поехала лечиться в Москву. И там, в приёмном покое клиники, встретилась с Алей, которая тоже ждала консультации врача.

– Я из Ярославля, а вы откуда? – поинтересовалась она.

– Из Башкирии, из города Салавата.

– Ой, а у меня там знакомый живёт – Павлычев Валентин. Он, случайно, не у вас работает?

Жанна Абрамовна удивилась.

– Случайно, у нас. Я его хорошо знаю, он у нас главный инженер, – улыбнулась она.

Женщины разговорились как родные.

– Передайте ему привет, – попросила Аля на прощание.

Жанна Абрамовна приехала и всё мне рассказала. Я расчувствовался: спасибо, Альбина, и я храню твой образ бережливо, знакомый голос твой я слышу в отдаленье.

Однажды встретились мы с Альбиной и Колькой Шишуновым на катке и разговорились о пластинках, а пластинками я тогда сильно увлекался, коллекционировал их и менялся с друзьями лишними экземплярами. Разумеется, дома был патефон. Слушал без ума Петра Лещенко, Леонида Утёсова, Изабеллу Юрьеву, Клавдию Шульженко… Оперные певцы никогда не нравились, но больших певцов, таких как Лемешев и наш ярославец Собинов, конечно, слушал, особенно когда исполнялись народные песни. Был в восторге от Вадима Козина. У меня и сейчас есть коллекция его пластинок 30-х годов, а любовь к цыганской романтике сопровождала меня всю жизнь:

И льётся песня свободно, звонко,

И вдаль уносит лихой напев.

Цыган играет, поёт цыганка.

И вторит им всем табором припев.

Так вот, разговорились мы с Альбиной на катке, она и говорит:

– У Тани Лукиной есть куча пластинок. Есть и Лещенко. Когда я у неё бываю, она их заводит.

Надо заметить, мы сейчас уже не говорим «заводить пластинку», разве что в переносном смысле, а тогда пластинки действительно заводили, потому что у патефона была пружинная заводка.

Я говорю:

– Мне бы тоже послушать. А что это за Таня Лукина?

– Подруга, моя одноклассница.

– Познакомь меня с подругой, вдруг она мне понравится, – пошутил я.

По крайней мере, я тогда так думал, что шучу. Но Альбинка приняла всё за чистую монету.

– Вопросов нет. Вон она, видишь, вон-вон-вон… – и показывает пальцем на девочку в беговых коньках, которая по кругу гоняет.

И я в то время неплохо катался, у меня коньки канадские были, горбатые.

Я залюбовался девушкой.

– Позвать? – спрашивает Альбина.

А я вдруг размечтался и не слышу.

– Позвать? – повторяет она.

– Зови, конечно, – отвечает за меня Колька. – Не видишь, остолбенел парень!?

– Таня, иди-ка сюда!

Подъехала девушка-атлетка. Смотрит широко открытыми глазами. Меня, смущённого, разглядывает, а на лице светится вопрос: мол, кто такой, зачем звали?

– Тань, вот хотят познакомиться с тобой, послушать твои пластинки, – говорит Альбина и представляет нас.

– Приходите, слушайте, мне не жалко, – улыбается Таня.

Я говорю:

– Может, поменяемся пластинками? У меня их целая куча. А когда тебе удобно?

– Да хоть сейчас! Может, и поменяемся.

Я плечами пожал, не ожидал такого скорого развития событий:

– Ну, мы не можем сейчас…

– Тогда завтра.

– И завтра не можем… Давай в выходной?

– Хорошо, в выходной приходите, – сказала Таня и, точно как я, плечами пожала.

Вот в выходной мы с Колей и попёрлись к ней. Пришли – дома, кроме Тани, никого нет. Она несколько пластинок Лещенко поставила. Пластинки уже заезженные, хриплые. Я сразу сообразил, что меняться с нею смысла никакого нет. Потом уже позже, она сделала глупость и попыталась обменять их ради меня на более новые у одного барыги. Но обменяла на всякого Бунчикова и Нечаева. Я расстроился:

– Да зачем они нужны? Те же были самые ценные!

Я даже не предполагал тогда, что мы с этой девочкой поженимся. Хотя, что и говорить, запал я, конечно, на неё, сам не заметил, как это произошло. Предполагала ли Таня, как всё обернётся? Думаю, и она тогда ни о чём таком не догадывалась.

Слава, бей!

5 марта 1953 года

Валя Павлычев учится в восьмом классе, ему 17 лет.

Славка, мой младший брат, учился плохо. Даже не просто плохо, а ужасно. Ему и аттестат-то не хотели давать. Придёт со школы, отцу дневник покажет, а там двойки всякие да замечания. Отец бьёт кулаком по столу: «Славка, учись!»

Славка какой-то стеснительный был. Его обижали часто. Помню, один типчик, одноклассник, над ним издевался. Я наконец не стерпел и сказал: «Ну-ка покажи мне его!» Пришли в класс, а этот хулиган по партам бегает. Щупленький, в чём душа держится, а задира, никто с ним справиться не может. Я говорю: «Ну-ка иди сюда!» Он подошёл, класс замер, затаился. Развернул я хулигана к братишке и говорю: «Славка, дай ему в морду!» Шкет встревожился: «А я брату скажу, он вам обоим надаёт». Я его бух только в под дых, он затих. Снова говорю: «Слава, бей!» Славка не может. Я тогда взял шкета за шкирку и угрожающе шипом змеиным шиплю: «Запомни, гад, ещё раз обидишь Славку, ноги выдерну, и брату передай, ему тоже выдерну». В классе сразу стало тихо, хоть всем пятёрки за поведение ставь. Вошла на урок учительница и удивляется, отчего все детки такие милые, спокойные. Как отчего? Воспитывать иногда надо! В общем, такие вести по школе моментом разносятся, и Славку с тех пор обижать перестали.

К восьмому классу Славка, видимо, понял, что он слабак, и стал ходить на борьбу. В борьбе он довольно быстро дошёл до первого разряда. Он трудолюбивый, Славка, в этом ему не откажешь. И ему тренер однажды говорит: «Слава, ты попробуй лучше в акробатику записаться, у тебя гибкость хорошая». И Слава послушался и резко перестроился. В результате стал мастером спорта по акробатике. К концу школы он был уже физически крепким и сам мог защитить кого угодно.

Как мы со Славкой выиграли байдарку

Конец апреля 1953 года

Валя Павлычев учится в восьмом классе, ему 17 лет.

Когда стал чуть взрослеть, пристрастился играть в карты. Было поветрие такое пацанское. В очко я не любил играть, а играл в буру на пластинки, на голубей, на деньги. С братом приладились. Когда за что-то берёшься, надо быть первым в этом деле, старались играть лучше всех, как когда-то в футболе хотелось быть чемпионами. В принципе, больше выигрывали, но, случалось, и проигрывали.

У нас со Славкой был один отличный голубь, и у нас просили, чтобы мы его продали. Просил парень, у которого была голубка. Однажды пришёл и говорит: «Дай мне этого голубка». Я говорю: «У тебя два голубя есть, давай сядем в карты. Я проигрываю – отдаю тебе, ты проигрываешь – отдаёшь мне двух». А Славке говорю: «Ты сядь за ним, смотри его карты и мне подсказывай». Мой ход, я – на Славку, тот глаза вниз опустит, рожу угрюмую скорчит – значит, у того козыри, будет бить. Я тогда ход даю какой-нибудь слабенький, шестёрку какую-нибудь бросаю. Тот вынужден побить. А когда я прикуп взял, смотрю свои карты, и потом у меня память была хорошая, я помнил, какие карты уже ушли. И прикидывал, что у меня на руках. Что у него может быть. Я почти выигрывал, и вдруг удача повернулась ко мне боком, а потом и вовсе задом встала. Беру карты – всё идёт какая-то мелкота. Парень отыгрывается и у меня выигрывает. Пришлось отдать голубя. Не отдать просто невозможно. И он, конечно, тоже шулерничал и, надо признать, делал это ловко, хотя я нет-нет да и ловил его на том, что в его руках то и дело вместо положенных трёх карт оказывалось четыре. Но проигрыш есть проигрыш, его пришлось признать.

В карты я тогда здорово играл. Играли часто на деньги. Бывали случаи в компании, когда кто-либо из друзей проигрывает и просит:

– Садись, за меня играй.

Я садился и всё отыгрывал, и везло мне неприлично часто, поэтому утвердилось мнение, что я прожжённый картёжник.

Помню, как мы со Славкой выиграли байдарку. Лодочка была из дерева, покрытого бельтингом – тяжёлой, плотной и прочной технической тканью, выпускавшейся на фабрике «Красный Перекоп», где Валентина Терешкова работала. Чтобы вода не просачивалась, ткань была промаслена и краской покрашена. Лодка была уже старенькая, были там и дырки. Владела ею уличная шпана – Карамышевы, их там было десять человек, и все непутёвые. Они решили её продать. А кто её купит? Откуда у пацанов деньги-то? Тогда мы им предложили сыграть в карты:

– Вы лодку поставите на кон, а мы голубя.

Они согласились: лодка им не нужна, а голубя продать легче.

Сели играть, и мы со Славкой выиграли, в картах они были профаны, а мы профи.

Была весна, только лёд сходить начал. Мы на лодке от души поплавали. Обычно всегда катались на льдинах. А тут все пацаны на льдинах, а мы гордо на лодке мимо них проплываем. Лодка дырявая, течёт – кругом фонтанчики бьют, хоть на льдину быстрее вылезай, а то утонешь. Но воду быстро-быстро вычерпывали, нельзя же было ударить в грязь лицом или носом об ил: на нас смотрели, нам завидовали.

Картина Репина «Не ждали»

Январь 1954 года

Валя Павлычев учится в девятом классе, ему 17 лет.

Таня была общительной и весёлой девушкой. Она постоянно организовывала вечера и посиделки. Не было ни одной песни, какой бы она не знала. Её песенные тетради были толстенными. При этом она не играла на музыкальных инструментах и не занималась музыкой. А я к тому времени уже перешёл от гармошки к баяну.

Зато Таня увлекалась лёгкой атлетикой. Она занимала первое место по бегу с барьерами и была мастером в метании копья. Я часто ходил на стадион, чтобы поддержать её на школьных соревнованиях. В это же время я сам играл в русский хоккей, а в свободное время — в футбол на правом фланге, в роли нападающего.

Как-то мы с Колей снова пришли к Тане послушать пластинки. А родителей Таниных мы ещё ни разу не видели. И вот сидим, слушаем песни, разговариваем о пластинках, всё как обычно, и вдруг в комнату входит мама Тани, Клавдия Ивановна. И я вижу, как глаза её медленно лезут на лоб: в квартире сидят два парня. Кавалеры. Картина Репина «Не ждали». Ах, Танина мама – удивительный человек! Простая, воспитанная, культурная женщина. Откуда у неё такая выдержка? Она растерялась, но быстро взяла себя в руки и предложила нам чаю. Что ж, раз приглашают к столу, невежливо отказываться. Однако и нам было неловко, поэтому быстренько попили и ушли.

Я стал чаще ходить к Тане один, без Кольки, и тут тёща забеспокоилась, чуть ли не запаниковала. Я сказал «тёща»? Нет, правильнее сказать, будущая тёща. Забеспокоилась и начала потихонечку у уличных подростков справки обо мне наводить – что я за фрукт такой. Ей с превеликим удовольствием сообщили: голубятник, картёжник и хулиган. Город же маленький, все всё знают.

Будущая тёща опечалилась, но на этом не успокоилась и пришла в школу, где я учился. Там её приятельница работала – Марья Михайловна, учительница математики. Поделилась с ней своими сомнениями, а та и говорит:

– Что ты, не беспокойся, нормальный паренёк, учится хорошо.

И Клавдия Ивановна успокоилась. Встречаться не запрещала, была довольна даже. В десятом классе Таню стала поругивать, ставя ей в пример меня:

– Валя-то медаль получит. Считай, почти поступил в институт, а ты всё гулянками занята, за уроками мало сидишь.

Тёща всегда была щедра на угощения. Её еда была простой, но вкусной. Я приходил вечером, и она к тому времени возвращалась. Быстренько ужин приготовит, и мы вместе садились за стол – невыразимо приятно было от ощущения её душевного тепла. Из всей Таниной родни она была единственным человеком, который мне нравился. Остальных я недолюбливал.

Родной брат Тани трижды женился, и от всех жён были дети. Это никак не укладывалось в наше понимание брака. Он был взрослым мужчиной, но не имел специальности. Работал художником-оформителем на заводе. Ну что это за специальность? Работа для алкоголика. Молодой, здоровый мужик в два метра роста – и художник-оформитель. Тьфу!

Клавдии Ивановне её родня завидовала и говорила не без презрения: «О! Она богатая!» А она, бедная, головы не поднимала, работала закройщицей в мастерской и шила целыми днями. Сестра к ней захаживала: «Я вот купила материалу. Сшей-ка!» Что значит «сшей-ка»? Когда? Семья сестры жила в трёхкомнатной квартире в доме для инженерно-технических работников рядом с белым фабричным корпусом. У них Клавдия Ивановна дочку оставляла: Таня маленькая была, девать её было некуда. Бывало, вечером тёща задерживалась, не успевала вовремя забрать ребёнка, а эти садятся за ужин и Таню никогда не приглашают. Мол, дома поешь. Ну как так можно? У меня это в голове не укладывается. У нас у всех, безусловно, дикое воспитание было, но такие-то вещи мы понимали.

Мы такими родились на свете

Декабрь 1954 года

Валя Павлычев учится в десятом классе, ему 18 лет. Тем временем 12 июня 1954 года Салават получил статус города.

А потом я уже стал постоянно к Тане ходить, нам было приятно общаться и проводить время вместе. Напомню, что в те годы мальчишки и девчонки учились в разных школах. В 10-м классе девочкам разрешалось приглашать парней на школьные праздники. Но я никогда не ходил на них, я этого не любил никогда, хотя сам участвовал в художественной самодеятельности. Вместе с друзьями – с Бронькой Шишкиным, Геркой Соколовым по прозвищу Кесо и Аликом Рябинкиным. Отгадайте, кем стал потом Соколов? Да, соколом, разумеется, лётчиком, и Алик – лётчиком. Но в школе Герка был не очень ярок, а вот Алька был отличный плясун. На мероприятиях я «Цыганочку» наяривал, а он зажигательно под неё плясал, и зрительный зал взрывался зажигательной бомбой. Бронька играл на аккордеоне, вместе песни всякие готовили, выступали квартетом на школьном вечере. Пели звонкими мальчишескими голосами:

Эх, Андрюша, жару поддавай-ка,

Басы звучней и громче нажимай!

Басы у Бронька вообще никуда не годились. Он мог хорошо играть правой рукой, а с левой почему-то не дружил. Но мы сообразили сделать так, что я веду всю партию, а он правой рукой всякие вставки делает.

Песню любили не только большие города, но и деревни и сёла, а потому было заведено так, чтобы участники художественной самодеятельности ездили с выступлениями по этим самым ближайшим деревням. Помню, поехали как-то зимой в санях с ребятами на концерт. Алик Рябинкин у нас организатором был. Радостные такие по морозцу едем, оживлённо беседуем и гогочем. А сзади нас кто-то неосторожный тоже на лошадях гнал и меня оглоблей задел. Получив ускорение, я полетел вперёд, согласуясь с базовыми законами физики, а баян выбрал собственную траекторию и оказался под санями. Мы остановились и с грустью оглядели испорченный инструмент: играть на нём было уже невозможно.

– Что делать? – печально взглянул на меня Алик. – Может, как-то сможешь сыграть?

«Поинтересовался бы, жив ли я», – подумалось.

Я был жив.

– Алик, ты не хочешь спросить, какое у меня настроение? А ты спроси, спроси. Может, я тебе отвечу.

– Какое у тебя настроение?

– Плохое, Алик.

Я сплюнул, подобрал то, что осталось от баяна, и побрёл домой.

А ребята поехали и всё же выступили. Потом весело рассказывали, как изловчились и стали разыгрывать сценки из разных спектаклей, на ходу придумывая собственные реплики-монологи. Я слушал их, представлял, как они куражились, хохотал и думал: «Ведь мы такими родились на свете, что не сдаемся нигде и никогда…»

И тогда вам обязательно повезёт

1955 год

Валентину Павлычеву 19 лет. Тем временем 12 февраля 1955 года основан космодром Байконур. 29 июля 1955 года американцы объявили о намерении запустить искусственный спутник. Но наши их опередят.

Школу я окончил с серебряной медалью, и меня брали в любой вуз без экзаменов, а другу моему Кольке Шишунову надо было их сдавать. Мы решили учиться вместе и стали ходить по институтам, выбирая, куда подать документы. Отец переживал за мой выбор:

– Поступай в сельскохозяйственный, – твердил он.

Его пожелание было понятным, он сам из крестьян, ему близка эта тема. Но в сельхозе нам с Колькой не понравилось, не произвёл он на нас впечатления: в коридорах выстроились рядами обычные снопы, на столах – макеты сельхозпроизводств. Пахло унылой обыденностью, а нам хотелось чего-нибудь яркого и живого. Конечно, человек должен крепко стоять на земле, но мы были молоды и стремились оторваться от неё, как голубки, устремляющиеся в небо и машущие человечеству весёлыми крыльями. Хотелось романтики!

– Пошли в медицинский, – предложил Колька. – Там интересней.

Медицинский институт произвёл на меня неизгладимое впечатление, которого мне хватило на всю оставшуюся жизнь, чтобы потом стараться как можно реже переступать пороги любых лечебных заведений и больше заниматься спортом. Нас завели в комнату с большими прозрачными сосудами, в которых плавали заспиртованные зародыши и различные человеческие органы. Резкий запах ударил в нос, и мы выбежали на улицу и сели на скамейку в тени молчаливых лип.

Когда мы отдышались, посмотрели друг на друга. Колька молча покачал головой, показывая, что ему это не подходит. Оставался педагогический институт, но ни меня, ни его карьера педагога не привлекала. Что же делать?

– Можно ещё в технологический попробовать, – предложил Колька.

Я сразу вспомнил Штурмовика и свою великую нелюбовь к черчению. Но, пока мы размышляли, ноги сами привели нас к институту. У стенда для абитуриентов стояла стайка шумных девчат, которые тоже решали, куда подать документы. Я прочитал список специальностей и вдруг заметил «технологию основного органического синтеза и синтетических каучуков». Это была моя любимая химия, такая понятная и увлекательная!

Я, не раздумывая, написал заявление. Колька пошёл за мной. Меня приняли без экзаменов, а он их сдавал. Конкурс тогда был семь человек на место, и он недобрал пару баллов. Его забрали в армию, где он приглянулся чекистам и был завербован в КГБ. Там ему сразу дали направление на учёбу, он успешно окончил её и связал свою жизнь с органами. Колька никогда не жалел об этом и считал, что ему повезло. Так сложилась его судьба.

Когда Таня сдавала вступительные экзамены в медицинский институт, я провожал её с кучей шпаргалок и сильно переживал. Она же, напротив, была абсолютно спокойна.

– Как себя чувствуешь? – спросил я.

– Как человек, проснувшийся в хорошем настроении! – улыбнулась она ярким солнышком.

– Угу, – пробурчал я. – Годится.

Абитуриентов разместили в большом зале с балконами. Меня надоумили подняться на один из них, чтобы наблюдать за экзаменом. Примерно через час желающим разрешили выйти в туалет. Это был удобный момент для передачи шпаргалок. Я увидел, как Таня встаёт и направляется к двери. Я быстро спустился с балкона, подбежал к ней и, волнуясь, спросил:

– Ну что?

Она ответила совершенно спокойно:

– Ничего не надо, повезло с вопросом, я уже дописываю ответ. Не нужно никаких шпаргалок. Очень строго на экзамене. Не дай бог, попадёшься с подсказками, прогонят.

Всё прошло успешно, Таня поступила, и мы с ней стали студентами. Потом, рассказывая об этой истории дочкам, я любил повторять: поступайте, как мама: всегда просыпайтесь в хорошем настроении, и тогда вам обязательно повезёт.

Самый лучший в мире брат

Июнь 1956 года

Валентину Павлычеву 20 лет. Он студент, человек взрослый. Скоро он окончит в вуз и окажется в первом ряду высококлассных специалистов, благодаря самоотверженному труду которых наша страна не только будет успешно противостоять американцам в космической гонке, но и опередит их на много лет в технологиях производства космического топлива.

Слава отнёс документы в педагогический институт, на физкультурный факультет, и его с ходу приняли, без всяких вопросов. И он потом учился лучше меня.

«С ходу» – это, конечно, сильно сказано. Был один нюансик, не очень приятный. На вступительных экзаменах надо было стометровку пробежать и плавание сдать. С бегом-то проблем не было. Я приходил с часами на стадион. Он бегал, а я засекал время, тренировал его целый месяц. А вот плавать-то Славка совсем не умел. С того самого дня, как в пруду чуть не утонул, воды побаивался. Что делать-то? Мы снова пошли к пруду. Я говорю: «Прыгай в воду и махай руками». Он послушался. Вначале просто бестолково барахтался, а потом почувствовал, что может держаться на воде и стал по-собачьи пруд поперёк переплывать туда и обратно. И плавать научился за два дня. В первый день – освоил, как в воду заходить и двигать руками. А во второй день, благодаря своей силе, уже переплыл пруд. У него было огромное желание учиться в институте, и вот результат. Впоследствии он стал отличным пловцом.

Помнится, Волгу переплывать запрещалось. Это было опасно, ведь по реке ходили корабли. Однажды я этот запрет нарушил и на другой берег легко перебрался. На той стороне обычно никого не бывает. Просто выйдешь на берег и помашешь оттуда тем, кто за тобой наблюдает. Со стороны Ярославля берег крутой, а здесь пологий и песчаный. Поэтому на песок выходишь, гордо поднимаешь руку и машешь друзьям, мол, победа, смотрите, какой я молодец.

А когда обратно поплыл – вдруг появились два корабля. Я почти на середине реки, а их скорость выше моей, разумеется. Слышу гудки. А куда мне деваться? Нет смысла плыть ни вперёд, ни назад. Представляю, как капитаны матюгались на мостиках. Если бы меня выловили, такого бы тумака дали, на всю жизнь бы запомнил. И вот я беспомощно болтаюсь на воде, как поплавок – то вверх, то вниз. Думаю, если я сейчас буду куда-то двигаться, станет только хуже. Остаюсь на месте и держусь на воде. Нервничаю, конечно. Меня один корабль обходит, потом второй. А винты корабельные, когда они гребут, к себе затягивают. Вот где страшно. Много силы понадобилось, чтобы не оказаться под днищем судна, но жить хотелось, и как-то справился. Когда корабли удалились, я, перепуганный и обессиленный, едва добрался до берега.

Кто из нашей компании был тогда, я уже не помню. Никто за меня не испугался, даже не понял, что произошло. Только когда стал чуть приходить в себя, говорю Славке, что чудом избежал смерти, а самого всё ещё мандраж бьёт. Славка слушал, таращил на меня глаза и молча качал головой. Потом сказал:

– Валя, впредь я запрещаю тебе переплывать Волгу!

Так и сказал – «впредь». Я смотрю на него с изумлением: как это младший брат может запрещать что-либо старшему? Так удивился, что дрожать перестал. Говорю: 

– А что если переплыву?

– Не посмотрю, что брат, побью, – отвечает.

Я оглядел его атлетическую фигурку и подумал: «Всё-таки у меня лучший в мире братишка. Такой точно побьёт!»