Юрий Теплов. Мутное время

ПОД ПОТОЛКОМ

 

Я садился в уазик, когда она возникла ровно бы из ниоткуда и спросила:

— Вы меня не подбросите, полковник?

Про таких говорят: куколка. Если бы я не был в подпитии, то, может, и отказал бы. Но час назад мы хорошо приняли на грудь с Рубиком Картасяном. Он ждал какую-то «мадаму», потому выпроводил нас из офиса: меня и телохранителя Эркена.

Сейчас тот стоял у лестничных перил. Квадратный, совсем без шеи, он оглядывал нас цепкими, умными глазами и, казалось, усмехался. Хотя никогда не улыбался и не смеялся.

— Ну так что, полковник? — повторила куколка.

Я приглашающе распахнул заднюю дверцу, плюхнулся рядом с ней. Она тут же скомандовала водителю:

— По проспекту, солдатик, до мэрии, налево до кладбища и снова налево.

Слово «кладбище» мне не понравилось. За ним находился жилой массив по прозванию «Шанхай». Там, рядом с мертвецами, ошивалась крупная и мелкая шпана. На всякий случай я незаметно переложил газовый пистолет в правый карман кителя. Это Картасян мог расслабиться: его Эркен охранял. Какие ветры забросили кривоногого молчаливого киргиза в Забайкалье, не знал, наверное, и Рубик. Был Эркен когда-то прапорщиком. Прошел Афган, Карабах, Абхазию и начисто отказался от Чечни. Удивил меня тем, что с десяти метров попадал охотничьим ножом в червонное сердечко. О чем он, интересно, думал, когда я сажал куколку в «уазик»?

Она молчала. Позже чиркнула зажигалкой, закурила. Я придвинулся к ней, представился:

— Валерий. А вас?

— Наталья,— и больше ничего.

«Шанхай» начинался сразу за кладбищем. Возле одной из пятиэтажных хрущоб она сказала:

— Здесь налево между домами, еще раз налево, крайний подъезд.

«Слишком много «налево»,— мелькнуло в моей наалкоголенной голове.

— Остановите! — скомандовала.— Чем мне отблагодарить вас? — спросила, приоткрыв дверцу.

Семья моя была в отъезде, сам себе король.

— Может, побалуемся? — ответил.— Чайком.

— Идемте.

— Номер квартиры какой? — все-таки я состорожничал.

— Пять. А что? — Не дожидаясь ответа, выскользнула из машины.

Я сказал шоферу:

— Подожди меня полчаса. Если не появлюсь — в гараж. К восьми утра — сюда. Звякни в пятую.

Прихватив портфель с греческим коньяком и закусью, врученными мне на прощанье заботливым Рубиком Картасяном, я потопал за куколкой на второй этаж.

Нужды покидать ее заковрованную малометражку через полчаса у меня не возникло. И через час тоже. Мы общались через коньяк с Грецией. Выяснили, что у Натальи есть муж-геолог, который в сей момент рыщет в двухстах километрах от города в поисках бесполезных ископаемых. Никаких осложнений не предвиделось, и я снял китель и галстук. Но до постельной кондиции пока не дошло, в бутылке еще оставалось. Вторая «Греция» ждала очереди в портфеле, да и ночь только зачалась.

— Я не знаю, что произошло с мужем,— рассказывала она.— Появляется раз в месяц, а то и реже, и я будто не существую для него. Может, радиация?

— Возможно,— легко согласился я и представил, как же она, изголодавшаяся, станет меня терзать.

Выпили еще по одной. И еще.

— Раньше он любил стихи,— продолжала Наталья,— теперь только пожрать. А я ведь и сама стихи пишу. Хочешь, прочитаю? — Мы незаметно перешли на «ты». Но по имени она избегала меня называть. Спросила фамилию и обращалась «Быстров».— Хочешь послушать мои творения, Быстров?

— Хочу,— соврал я.

Она опрокинула рюмку и с подвывом начала: «Я снова плачу беспричинно / И лезу под холодный душ. / Со мной лежит чужой мужчина, / По паспорту — законный муж...»

При слове «муж» все и закрутилось. В дверь позвонили. Она смолкла. А у меня в душе возникла неуютность.

— Неужели муж? — особого испуга, впрочем, в ее голосе не слышалось.

Резко запихнула мой портфель под диван, подтащила стул к антресольной нише, распахнула дверцу.

— Лезь туда, Быстров.

Я заколебался, но она уже забросила наверх мои башмаки, фуражку, галстук. Китель я прихватил сам. Ухитрился без кряхтенья забраться. Она захлопнула дверцу. Я с трудом развернулся в тесноте, достал «газовик» и приготовился на случай нежелательной встречи.

Мужской голос показался мне странно знакомым:

— Вот и я, Наталишка!

— Ты же сказал, что занят сегодня,— она говорила, понизив голос, но все равно было слышно.

— Встреча, понимаешь, не состоялась, и я — мухой к своей Наталишке.

«Ах ты засранец! — мою настороженность сдуло, как муху ветром.— И ты сюда же, старый хрен!» —Я приоткрыл антресольную дверцу.

Да, это был Рубик Картасян собственной персоной. И, как обычно, с верным хранителем тела — Эркеном, который стоял изваянием у двери, цепляя взглядом все и вся. Выходит, я забрался в Рубиков огород, и слуга настучал хозяину, что куколка укатила со мной.

Картасян, скаля зубы, уже сбросил свой замшевый клифт. Хозяйка делала слабую попытку загородить проход в комнату. Тот, не обращая на нее внимания, сказал Эркену:

— Отдай пейджер Толяну. Пускай машину в гараж не ставит, ждет моего звонка.

Телохранитель молча кивнул.

— Ну а ты — отпускаю за невестой. Четверо суток хватит? — Тот опять согласно шевельнул головой.

— И чтобы к субботе — как штык!

Эркен бесстрастно развернулся и сгинул с глаз, а Рубик облапил хозяйку.

— Муж должен приехать, Картасян,— сделала она последнюю попытку.

— Ха! Он что — экспресс? «Чужой мужик, по паспорту законный...»,— шагнул в комнату.— Что я вижу? Одна рюмка, одна тарелка, одна «Гречка».

Видно, не растерялась, успела смахнуть второй прибор со стола.

— Пить в одиночку, Наталишка, все равно, что заниматься онанизмом.— Рубик щелкнул замками, выставил на стол свежую «Грецию» и шампанское, накидал деликатесов в иностранных упаковках.

А я решил выползать. Какого лешего должен торчать под потолком, когда на столе хватает выпить и закусить? С Рубиком-то мы уж как-нибудь разберемся, посмеемся над самими собой да и над хозяйкой. Мы служили с ним рядышком не один год, он заправлял всем окружным комсомолом, потом перестроился, свалил из армии и ухитрился выскочить в бизнесмены. Купил «Мерседес», завел личную охрану и шофера. Но связи с армией не рвал, даже офис заарендовал в нашем кэчевском здании. К нему, наверное, Наталишка и приходила, когда подловила меня у подъезда.

Я распахнул дверцу. И только собрался высунуть голову и сказать: «Привет, Рубик!», как снова заверещал звонок. «Стоп!» — скомандовал сам себе и зашторился. Но дверца все равно слегка отошла.

— Ну вот,— произнесла она.— Дождались.— И пошла к дверям.

2

Звякнула цепочка, послышался ее голос:

— Боренька! Я так рада, так рада! Мне сердце вещало, что ты приедешь. Я только что сказала об этом Роберту Вагановичу, он у нас в гостях...

Боренька шагнул в комнату, грохнул об пол рюкзак.

— Хахаль? — прорычал.

Я ужался на антресолях. Мне было видно, как Картасян суетливо подхватил дипломат, бочком пытаясь просунуться к выходу, но двухметровый Боренька повел плечом, и мой приятель застыл у серванта.

— Боря! Ты что, забыл? Роберт Ваганович наш семейный друг. Он же с диссертацией тебе помог!

— Чхал я на диссертацию! Ну-ка, армянская харя, выкладывай, как на духу!

— Тебе не стыдно, Борис! — вскрикнула она, вцепившись в его рукав.— Твою же маму надо устроить в больницу, я и позвонила Роберту Вагановичу.

— Так точно,— доложил Рубик.— Завтра.

— Отдельная палата и спецобслуживание,— добавила она.

Боренька развернулся к ней. Этого мгновения хватило, чтобы Картасян проскользнул к выходу, схватил с вешалки свою замшу и был таков. Муж лишь крикнул вслед:

— В шурф закопаю! — и тут же влепил куколке-жене пощечину.

— Кретин неотесанный! — взвизгнула она, отступив.— Убирайся сейчас же к своей мамаше!

Он сделал к ней шаг. Она отодвинулась к дивану. Села. Сказала вдруг спокойным стеклянным голосом:

— Этого я тебе никогда не прощу. Всю жизнь на тебя положила. Бросила литературный институт, уехала с тобой в провинцию. Вытащила тебя из курной избы в городскую квартиру. И ты мог поддаться своим гнусным подозрениям!

— А что это? — он показал на стол, сервированный на двоих.

— Это больница твоей родительницы. И это мои долги, чтобы купить угощение.

Он переступил с ноги на ногу. Шагнул к столу, налил полный фужер «Греции», опрокинул в рот. Спросил хмуро:

— А что я должен был подумать?

— Ты как был чалдоном, так и остался. Не желаю ничего объяснять и выяснять.

— А ты поставь себя на мое место.

— Все, Борис! Можешь идти в спальню. Я устроюсь здесь, на диване. Утром забирай свои вещи и к мамаше!

— В пять мне обратно — машина подойдет. Оказия подвернулась, я и заскочил к тебе на ночь.

— Никаких ночей. Хватит!

Заметно было, что весь его запал выгорел. Козе понятно, что куколка устроила спектакль. Но огромный Боренька — не коза, ему не было понятно. Он пробубнил:

— Ну погорячился.

Она молчала.

— Прости, Нат.

— Ты у Роберта Вагановича должен просить прощения. Он столько сделал для нас.

— Может, выпьем, а?..

В моем убежище пахло старыми тряпками, валенками и было теснее, чем в гробу. Вытянуть ноги не было никакой возможности. Лежал скрюченный и злой. «Ну и стерва!» — думал про юную куколку. Муж продолжал уговаривать ее, она брыкалась, пока он не бухнулся на колени. Затем протопал на кухню, что-то разогрел, принес. Тут уж она снизошла, села с ним за стол... Я не выдержал и с усилием повернулся на другой бок.

— Шуршит что-то,— сказал чалдон Боренька.

— Мыши завелись,— небрежно ответила она.

— Пойдем баиньки? — робко предложил он после пары рюмок. Видно, опасался снова вызвать гнев любимой жены.

— Пойдем. Но запомни: такой мелодрамы больше не потерплю...

Дверь в спальню она закрыла. А я в свою конуру пустил свежего воздуха. Может, удастся спрыгнуть, вытащить свои шмотки и смотаться? Когда заснут, стоит рискнуть... Но засыпать они не собирались. Мне были слышны шорохи и скрипы, ее бормотанье, перешедшее в вопль. И стало тихо, как на погосте. Минут через пять дверь отворилась, она прошлепала в ванную. После нее Боренька фыркал под душем. И утащил в спальню коньяк, шампанское и фужеры. Примерно через час опять заскрипела кровать. Я вспомнил, как она говорила: «Может, радиация?» Хороша радиация! Зажралась баба... Я высунул голову наружу. В окно пробивался мутный свет от дальнего уличного фонаря и через дверь спальни — слабая полоска от ночника. Спуститься бесшумно не было никакой возможности. Оставалось ждать до пяти утра, когда объявится «геологическая оказия». Не дай бог, если машина сломается!

Мне было душно и мерзко. Во рту пересохло. Хотелось пива или хотя бы холодной воды. И портфель с коньяком, как назло, под диваном. Куколка опять прошла в ванную, открыла воду и тут же вышла. Глянула на антресоли, я злобно мотнул головой. Она открыла холодильник, бесшумно подплыла к моей конуре, молча протянула вверх руку с банкой. Я выхватил банку. Пиво! «И за то спасибо, зараза!»

Не знаю, спали ли они в эту ночь. После пива мне полегчало. Время от времени я задремывал. Уснуть не давали скрюченные ноги и теснота. Ворочался, шебуршился, чихнул пару раз, уже не беспокоясь о том, что меня услышат. Даже крутилась в голове подлая мысленка: пускай Боренька еще одного обнаружит.

Наверное, я все же задремал. Очнулся от того, что мою голову заталкивают внутрь. Куколка стояла на стуле, упираясь кулачком в мою лысину. Я подчинился. Она плотно прикрыла дверцу. И через минуту:

— Борис! Пора!

Я понял, что время приблизилось к пяти.

Она сказала:

— Вот тебе бутерброды и куриный паштет.

«От Картасяна»,— мысленно добавил я.

У порога, прямо подо мной, он звучно чмокнул любимую.

— Буду через неделю, Нат. Извинись за меня перед Ваганычем.

И отправился за бесполезными ископаемыми. Я тут же распахнул головой дверцу. Куколка быстренько подтащила стул.

— Прости, Быстров. Так получилось!

Я с трудом развернулся ногами к свободе. Спустившись, какое-то время приходил в себя.

— Бедненький Быстров! — сказала она.— Наглотался пыли?.. Пока я собираю на стол, прими душ.

— Душ?! — прорычал я, вытаскивая из-под дивана свой портфель.— Может, еще и трах-трах будем делать? Р-радиацией бы тебя по кукольной роже!..

Пуговицы застегивал уже на лестнице. Вышел, глотнул кислороду. Голубовато-серый рассвет омывал «Шанхай». Денег на такси не было. «За полтора часа доберусь»,— подумал и зашагал по пустынной улице.

И уже когда миновал кладбище, вдруг придумал мстительную штуку, которая полностью успокоила мою обиженную душу. «Отыграюсь на Картасяне. Ох отыграюсь!»

3

В свой офис Рубик проходил мимо моего кабинета. Распахивал — обычно — дверь и, не заходя, приветствовал:

— Будем пухленькими!

Так было и в этот раз. Но я призывно махнул ему рукой и сказал:

— Прикрой дверь.

— Что случилось, Валера?

— Со мной ничего. А что с тобой?

Рубик уставился на меня лупастыми глазами.

— Полчаса назад,— продолжал я,— встретил меня в коридоре какой-то амбал и заорал: «Где эта армянская харя? Я его в шурф закопаю!» Ты что, должен ему?

Рубик сменился с лица.

— Никому не должен. Глупая история, понимаешь. Приревновал дурак к жене.

— Как же ты засветился? У него же кулаки как кувалды. Сказал, что часа через полтора снова придет.

— Вот пес! А я как раз Эркена до субботы отпустил. В Киргизию полетел. Жениться ему, понимаешь, приспичило...

Значит, не Эркен куколку заложил. Случай шутку сыграл.

— Слушай, Валер,— сморщил лоб Картасян.— Прикрой меня, а? Как придет этот, поговори с ним. Я запрусь в офисе. А ты звякни по внутреннему, когда уйдет.

— Пузырь, Рубик. А пока дай на пиво. Башка трещит.

— Какой разговор!..

Я сходил за пивом. С прояснившейся головой подписал пару бумажек и принял женщину, просившую навести справки о сыне-солдате, который уже три месяца не пишет домой. Позвонил, узнал, что солдат жив-здоров. Успокоенная мать ушла. И я звякнул Рубику.

— Выползай — амбал отвалил.

Рубик нарисовался мгновенно.

—Ну?

— Что «ну?» Я сказал этому молотобойцу, что тебя сегодня не будет,— не поверил. Целый час в коридоре караулил. Сказал, что завтра придет.

— У-у, пес!.. Завтра прикроешь, а?

— Тащи «Грецию» и пожрать. Сам знаешь: жена в отъезде, кофием питаюсь.

Рубик приволок две бутылки и упаковку куриного паштета. Сказал, подразумевая снабженку:

— Отлаял Абасиху: почему в офисе закончился провиант? Выгоню паразитку!.. Через час завезет, все что надо.

Назавтра Картасян опять сидел взаперти. Послезавтра — тоже. И так до конца недели. Мой шкаф ломился от «Греции». Ужинал и ночевал я у него дома. К своей двухкомнатной он прикупил соседнюю трехкомнатную, пробил стенку и жил с женой и дочерью в пятикомнатных хоромах с двумя кухнями и туалетами. Так что места мне хватало.

В пятницу я сказал ему:

— А ты знаешь, мы с амбалом Борей даже подружились. Я втолковал ему, что ты, может быть, единственный в СНГ, кто ни разу не изменял своей жене.

— Ха! А он что?

— Сказал, что уезжает в поле. Он, оказывается, геолог.

— Знаю. Мне его курвочка сегодня звонила: «Приезжай, Картасян!» Я ей популярно объяснил, что в шурф мне еще рано. Пускай ищет другого спонсора. А триста баксов, что я ей платил как зарплату, лучше прибавлю к Эркенову жалованью... Пошли в кабак обмывать Борин отъезд.

4

Рубик так и не узнал, что я его разыграл.

В самом начале медового месяца Эркена иностранный лимузин Картасяна был прошит возле кладбища автоматной очередью. Охранник-молодожен скончался сразу. Рубик жил еще два часа. Шофер отделался испугом. С его слов и объявили, что это была разборка между конкурентами.

 

 

УНИТАЗ — НЕ АКВАРИУМ...

 

Васька тряхнул головой, прогоняя наваждение. Ему показалось, что покойник ворохнулся и приоткрыл один глаз. Он вгляделся в желтовато-серое лицо друга. Тот приоткрыл второй глаз и шевельнул губами. Васька пробормотал: «Что за хреновина?» — опять тряхнул головой.

Глаза у покойника закрылись, он лежал в своем богатом гробу спокойно и надежно.

Еле признал Васька по приезде помершего друга. Последний раз они видались с полковником Володей два с лишним года назад. За это время тот отпустил бороду, он и не гадал про такой факт. С чего бы старить себя, вон как седина природную ржу побила! Из-за бороды и лицо чужим смотрится.

— Никак не думал, что ты наперед меня помрешь,— укоризненно сказал Васька и поплотнее уселся на стуле.

Все же успел он на похороны. Не захотела Володина Гидра просигналить о безвременной мужниной кончине, Васька узнал о том с опозданием и случайно. Подошел утром к сельповскому ларьку — замок. Решил, что запостелилась с новым мужем продавщица Милка. Третьего уже поменяла после него, Васьки. Никак не меньше сорока пяти бабе, а все едино — ровно калач с пылу.

Однако Фроська-Самопляска объяснила, что Милка уехала в ночь в Москву на братнины похороны. Другого же брата, кроме Володи, у нее не было, — значит, он.

Полдня Васька собирал деньги на дорогу. Да и не собрал бы: самолетные билеты так вздемократились, что без порток останешься... Выручила та же Фроська, потрясла самоплясный кошель. Пообещал ей, как вернется с похорон, перебрать баню.

До Красноярска на электричке — заботы нету. А в аэропорту сутки потерял — ни телеграммы, никакой другой бумаги на руках, чтобы доказать билетную срочность. Сперва канючил до унижения у разных окошек, потом вызверился на одну очкастую в синей тужурке:

— Унитаз — не аквариум! Усекла? Консервы не бросать!

Та равнодушно брызнула стеклами очков:

— Отвали, дурдом нестиранный! — и захлопнула окошко.

Между прочим, про унитаз, который не аквариум, Васька на самом деле услыхал в дурдоме, куда попал по недоразумению и пьяной глупости. Володя тогда приехал в отпуск в парадной форме с петухами, в новеньких капитанских погонах и при деньгах. Он еще не был женат на своей Гидре, да и Васька в те поры числил Володину сестру Милку в малолетках. И мать их была жива — счетоводила в правлении, хоть и хворала сердцем. И вот стала их шпынять за то, что третий день погоны обмывают. Выпивки в сельпо тогда всякой хватало, на червонец втроем можно было у пластаться. Ну и махнули они от материных попреков в город, к Бэлке Данович. Школьная их симпатия жила одна в ухоженной квартирке. И сама вся была ухоженная и такая фактурная — на любом месте ставь знак качества. Один недостаток имела: сильно хотела за Володю замуж. А он хомут надевать не торопился. Потом бы, может, и забрал ее, да уж больно она его подгоняла. Бабы глупые, не соображают, что этим, наоборот, отталкивают мужиков.

Покаялся тогда Васька, что в третьих лишних оказался. Им бы лишь на матрас, а ему на кухне слыхать и скрипы, и всхлипы.

От тоски и зависти нажогался «охотничьей», была такая настойка — дешевая и сердитая. На подвиги потянуло. Напялил на себя Володин мундир, сунул в карман поллитровку и отправился в белых тапочках в парк культурного отдыха.

Там и нарвался на патрулей. В комендатуре с пьяного перепугу назвал себя Володиной фамилией, потом стал чего-то молоть про Вшивую гору, обозвал солдат санитарами и в отчаянной лихоте сиганул в окно со второго этажа прямо на кузовной брезент патрульной машины.

На Вшивой горе как раз и находился дурдом, а его главный врач — надо же такому! — оказался Володиным однофамильцем. Вот и решили военные, что он — сбежавший псих, а мундир-де спер.

Неделю провел Васька в дурдоме, соседствуя кроватью с шибко бледным, седым и вроде бы нормальным мужиком, похожим на учителя.

— И дураки ищут братьев по разуму,— услышал от него в первое утро, когда очухался.

— Сам дурак,— огрызнулся Васька.

— Унитаз, юноша, не аквариум. Не рекомендую бросать в него консервные банки.

Ваське эта мудрость показалась стоющей, запомнил. Вернувшись в деревню и выпив с мужиками под репку, выдал ее как последнее откровение.

Мужикам откровение понравилось. Поразмыслив, они поддержали:

— Консерва — не репка. Закусь в унитаз — грех.

Так закрепилось за Васькой прозвище — Унитаз. А Володя уехал из отпуска без парадных петухов...

Зато теперь лежал в новом, цвета волны, полковничьем мундире. По-свадебному выглядел, хотя и портила вид простыня, прикрывавшая нижнюю часть тела. А чего прикрывать, не без штанов же!..

Васька поднялся со стула, откинул простыню. Брюки — со стрелками, на ногах — ненадеванные штиблеты. Он даже потрогал один, желая в том убедиться. Потрогал и отдернул руку, потому что нога шевельнулась под его пальцами. Опять с опаской дотронулся до башмака. Подождал, не дрыгнет ли Володя ногой. Нет, мертвым дрыгаться не положено, — знать, померещилось.

— Я тут,— сказал он покойнику.— Прилетел вот. Исхитрился и прилетел.

«Куда как исхитрился!» — укорил себя Васька за похвальбу.

Так бы и сидел он в аэропорту до скончания денег, коли б не сжалился один бездельный носильщик.

— Сунь вон в то окно паспорт с деньгами,— подсказал,— и пять красненьких сверху.

Окно было то самое, где сидела очкастая. Нашла билет, еще и ощерилась, стерва, за полтинник!..

«Что творится в стране! — опечаленно размышлял Васька-Унитаз, пролетая по небесам. — Взятки берут в открытую. Спекулируют кто чем может. Ленина обзывают лысым, Горбачева — меченым. Ельцина в алкаши произвели... И злобятся все, ох злобятся — на живых, на мертвых. Памятники в городах скидывают. А чего скидывать? На то они и памятники, чтобы память будить. Плохому ли, хорошему — а помни, что было. Хочешь — себя упрекай, а хочешь — историю с географией. Не перестройка, а смута и срам...»

Однако, ежели б не смута и срам, не успел бы Васька попрощаться с другом. Вот уж не думал он, что теперь в больших городах и помереть по-человечески нельзя. Володин сын, Виталик, разъяснил ему, что и как получилось с отцом.

Помер он нормально по-современному, можно сказать, помер от инфаркта и прямо на службе. Легко отделался от жизни: раз — и нету!

Военные сделали все, чтобы по-хорошему отправить полковника Володю на тот свет: отхлопотали кладбище, где начальников хоронят; побеспокоились об автобусах, об оркестре, о салюте. Одних венков десятка два привезли. А с гробом вышла накладка — не влез в него могучий покойничек.

Родня сама кинулась искать гроб.

Румяный и нагло-здоровый парень из конторы «Ритуал» сказал:

— Для клиента особый бушлат* требуется. Называется «колода». Сейчас — нету. Загляните на той неделе.

— Ты что, ненормальный? — завопила Володина жена.— Какой бушлат! Какая неделя! Его надо хоронить завтра!

— Сочувствую, но...

Виталик намек уловил, недаром закончил школу с медалью. Отодвинул в сторону мать и произнес одно лишь слово:

— Спецзаказ.

— Ну, если «спец...» — понимающе откликнулся румяный Ритуал...

И все же на сутки с похоронами задержались. Гроб выкупили, когда кладбище уже закрывалось. Покойника привезли домой, чтобы побыл последнюю ночь среди венков и цветов.

Тут Васька и встретился с другом детства. А когда домашние, умаявшись хлопотами и переживанием, приткнулись для короткого провального сна в других комнатах, он и Володя остались в большой зале вдвоем.

___________

* Бушлат — гроб (жарг.).

 

«Лежит и не знает, что помер,— светло и строго философствовал Васька,— лежит и не знает, что я прилетел и сижу рядом».

— Знаю,— послышалось Ваське.

Васька удивленно вытаращился. Володино лицо было все таким же каменно неподвижным. Но желтизна с него вроде бы сошла, и борода уже не мешала узнавать знакомые черты.

«Леший одолевает,— подумал Васька.— А оно бы и ладно, коли бы шепнули ему там: вдвоем, мол, вы, как в родимой избе, когда ты приезжал на побывку».

По первости Володя приезжал то из Средней Азии, то из Закавказья — рожа красно-коричневая, а тело белое. Офицерский загар, как он говорил. И всегда дарил Ваське зажигалки. Последнюю пшикалку привез из Афгана, на нее все мужики пялились: под голую девку сделана. Нажмешь на пупок — ноги раздвигаются и пламя вылетает... Ни одной зажигалки у Васьки не осталось: то ли терял, то ли дружки прихватывали.

После Афгана осел Володя в Москве. Всего раз с того и видался с ним Васька, когда тот привез на могилу матери черный памятник. Недолго побыл, зато в те дни они не расставались, пока не опростали его набитый коньяком желтый чемодан.

Оно и правильно, что позаботился о выпивке. Даже у Милки, хоть и заведует ларьком, два пузыря всего нашлось. А Фроськин самопляс любой нос набок своротит — сахару нет, гонит из чего попало.

Пили они коньяк, курили Володины нерусские сигареты в очередь с Васькиным самосадом, и обоим было тепло и негрустно.

— Чем хоть ты теперь командуешь? — спросил в тот раз он Володю.

— Бумажками.

— Скукота?

Володя молча кивнул и наплескал в стаканы.

— А зачем согласился? — допытывался Васька.

Тот сперва выпил, закусил привезенным им редким гостинцем — икрой, сказал:

— Самое сильное войско — бумажки.

— А душа не мается?

— Душа к тебе просится. Хоть ты и шелапуть, а прочный.

— Факт,— скромно согласился Васька.

Володя распочал свежий пузырек. Налил Ваське поменьше, уберегал его от пьяного уползания. Сам же, сколь ни пил, только бурел.

— Понимаешь, Вась, был у меня в полку один майор. Батальоном командовал. Ба-альшая подлюка!.. А я ему хорошую аттестацию написал и отправил в академию.

— Зачем же так?

— Затем, Вася. По полочкам жизнь раскладываю. И гляжу, на какой полочке больше.

— Не раскладывай.

— Не получается. Я, как шестерня, в одиночку не кручусь.

— Механизм хреновый, Володя. Ссучиться недолго.

— А если я уже ссучился?

— Тогда бы не сидел здесь.

— В этом и есть твой стержень, Васька. Вольный ты мужик. И от семьи вольный, и от неверия.

— Не, Володя. Пропала вера. С лигачевской отрезвиловки началось. Как не поверил в нее, так и вышел один вред. Не верю вот, что нонешний бардак на пользу трудящимся, так и выйдет. Жулью он на пользу.

— Не бардак, а демократия, Василий.

— Говно тоже калом обзывают, а все равно воняет.

Володя покривил угол рта, дернулся что-то сказать — не сказал.

— Пенсию-то наработал? — перевел разговор Васька.

— Наработал.

— Ну, дак, какого хрена маешься? На дембель — и до дому! Фермером, а? Свои-то боятся, а ты в папахе — не по зубам нашим волкам. Я тебе пятистенку срублю, а?

Володя поглядел на него с укоризной.

— Поздно, Вася. Моя пятистенка метр на два. А тебе спасибо, что приехал.

— Куда это я приехал? — не понял тот.

— На мои поминки...

Васька пошевелился на стуле и подумал: заснул, вот и лезет в сон всякая чертовщина.

— Устал? — спросил Володя.

— Дорога вымотала. Это тебе, полковнику, билет без очереди дают. А меня одна крынза очкастая дурдомом обозвала.

Ответил так Васька и поразился тому, что с покойником разговаривает. Значит, все еще спит, сидя на стуле. Ну и пускай! Хоть во сне с другом поговорит.

Но тот чего-то замолчал. Ваське стало неуютно. Услышал, как в настенных часах три раза прокуковала кукушка. «При покойниках часы останавливать надо»,— ворохнулась мысль. И сразу придавила тишина. Как мешок с зерном: мягко и тяжело.

Вспомнил, что на кухне стояли ящики с водкой для поминок. В самый раз бы теперь взбодриться! Оно, конечно, не того без хозяев, ну да, чать, не обеднеет Гидра, ежели мужний друг нальет без спроса стопарик.

Васька разлепил глаза. Ему показалось, что в комнате что-то изменилось. Обежал взглядом закрытое покрывалом трюмо, задернутые шторы, нетикающие кукушечные ходики. Оглядел напарадившегося в последний поход Володю: руки на груди связаны белым бинтом, чуть засборился мундир возле погона, лицо все так же неподвижно. А вот глаза вроде бы приоткрылись. Будто смотрит на Ваську из-под прищуренных век.

Поднялся со стула. Провел по его лбу рукой, опуская веки. И услышал:

— Не надо.

Он нисколь не испугался, однако оторопел: уж больно явно поблазнилось. Снова хотел опустить покойнику веки, и опять:

— Не надо.

— Так ты что, Володя, не до конца помер, что ли? — поразился Васька.

— До конца.

— Как же ты разговариваешь?

— Если бы похоронили, как положено, на третий день, тогда бы и ушел без звука, а так...

— И все слышишь и видишь?

— Слышу и вижу. Муторно глядеть, как люди притворяются, что горюют. Соболезнования там всякие. А самим до лампочки, что я скончался.

— Горюют взаправду, Володя. Однако и для горевания перекур надобен.

— Мне виднее, кто взаправду, а кто нет. Моя только платочек к глазам прикладывала. Чужими жили, чужими и расстались... Меня, Вась, только две женщины любили. Не оценил при жизни. Много мы чего не ценим, когда живые. Одна из них — Бэлка, помнишь ее? А вторая приходила вчера прощаться вместе с сослуживцами. Вот она горюет. Старалась не плакать, а губы тряслись. Белые гвоздики принесла. Хотела положить на грудь, а жена забрала и в ведро с водой поставила. Чтобы вид не потеряли до могильного холма.

— Она — любовница твоя, что ли?

Володя не ответил: тяжело, видать, покойнику долгую речь вести. Васька поерзал на стуле. Чтобы не молчать, произнес:

— За цветы-то небось пол-получки отдала...

Володя зашевелил губами. Васька наклонился к нему и еле разобрал:

— Вынь из ведра ее цветы, положи на подушку. Ведро у входа.

Васька прошел к двери. Среди красных цветов, закрывших ведерный зев, выделялись десять белых гвоздик. Он вытащил их, отряхнул от воды. Положил, как просил Володя. Его голова чуть повернулась к цветам. Затем покойник дал знак глазами, чтобы Васька придвинулся.

— В книжном шкафу за «Военной энциклопедией» старая кобура от ТТ. Там у меня заначка — три штуки баксов. Забери их. Половину отдай ей после похорон.

— Как же я ее угадаю? Даже звать не знаю как.

— Лизавета. В машбюро у меня работает. Фигура, как у Бэлки. И маленькая родинка на левой щеке — тоже, как у нее. Только волосы не черные, а рыжие.

— Передам, Володя.

— Пятьсот возьми себе. Закажи в церкви панихиду, безбожнику.

—Да я на свои...

— Откуда у тебя деньги? Чуть на дорогу наскреб.

— На лесосплаве заработал,— соврал Васька.

— Не ври. Это живые вранью верят. А нас не обманешь. Знаю же, что к Фроське в кабалу залез. Вот и отдашь долг. А баню выправлять — пускай нанимает за деньги.

Васька только крякнул в ответ на такую угадку и спорить побоялся.

— А еще штуку кому? — спросил.

Володя ровно бы не слыхал вопроса. Видно, весь ушел в свои потусторонние мысли.

Однако молчал недолго.

— Я тоже думал: помер человек — и ничего не осталось. А умирает, оказывается, одно тело. Остальное же, что и у вас. Только раздвинуто вширь. Я вот с тобой разговариваю, а вижу сразу многих. Вон Виталик вздрогнул и скривился во сне. Он в моем кабинете, сидит в кресле, а голова на столе... Жена и Милка в спальне устроились; Милка в платье уснула, а жена — аккуратница — в ночной рубашке и под простынью... Даже Лизавету вижу, хоть и смутно. Сидит на диване и смотрит, как свечки догорают.

— Живому сквозь стену ничего не разглядеть,— поддержал Васька разговор.— Ты вот что скажи, Володя. Рай-то с адом есть на вашем свете? Не видать тебе сквозь стены?

— Не видать. Но боюсь, что есть и то и другое. Тогда ад будет мне вечным полигоном.

— Неужто столь нагрешил?

— Может, и не больше других, а нагрешил, Василий. По мелочи — считать собьюсь. И не по мелочи хватает. Да и перепуталось все, Вася, не разберу, где мелочь, а где нет… Знаешь, что свербит? Голос маленького сына: «Папа у вас?» А я, срань этакая, в комнате нагишом лежу.

— Не понял, Володя. Виталик спрашивал? У кого?

— Сыну и его матери я сказал, что срочно уезжаю, а сам к бабе смотался. Он почуял, что вру, и выследил. Она вышла на звонок в одном халатике. Нету, говорит, твоего папы. А я, гад ползучий, не отозвался.

— Виталик забыл об этом давно,— успокаивающе произнес Васька.

— Виталик бы забыл,— непонятно ответил тот.

Васька не стал уточнять: все ж таки Володя не за столом, а в гробу — в беседе осторожность требуется.

— Помнишь,— продолжал покойник,— я рассказывал тебе про одного майора? Которого в академию сунул?.. Лодырь и мордобоец. Воспитывал солдат от стенки до стенки. Так вот у него одиннадцать солдат-первогодков сбежали. А куда бежать — пески кругом. Двое так никуда и не добежали. Остальные на чабанов наткнулись. Рассовали их потом по другим частям.

— Судить надо было того майора!

— Надо было. И меня с ним. Перед матерями тех двоих я грешен, Василий. Красиво от них отделался. Денег выделил из командирского фонда и со статьи замполита. Офицеров с цинковыми гробами отправил. А гробы-то пустые, Вася! Пески съели солдатиков.

— Все-таки ссучился ты, Володя.

— Зато в генеральский дом стал вхож. Папаша того комбата большими делами ворочал в ГУКе.

— Где-где?

— В главной конторе, которая кадрами управляет. Вход туда с пустыми руками запрещен, Вася! Ну и я не с пустыми. Из Афгана приволок генералу японский телевизор и видик,— как же с войны без презента!

— Это взятка называется.

— Презент, Вася! Для приличия и успокоения. «Душевно к вам расположен, Иван Митрофанович! Примите от чистого сердца!»

— И принимал?

— С оговорками: к чему, мол, все это? сколько я вам должен?.. Тоже для приличия и успокоения.

— Ну, а ты-то зачем давал? Когда сынка в академию толкнул — себя спасал. А тут кого?

— Обалдуй ты, Вася. Чтобы в Москву перебраться! И видишь — перебрался. Он меня к себе в управление взял. А недавно замом сделал — генеральская должность. Не успел вот получить.

— Мало тебе было в полковниках?

— Человеку всегда мало.

— Не гадал, что ты такой карьерщик.

— Я тоже не гадал.

— У Гидры, что ль, выучился?

— Она — так, подвесок. Сам, Вася, выучился. Гидра-то дочкой комдива была. Одну ступеньку перепрыгнуть помог мне ее родитель. И дальше бы помогал, да сгорел на официантке.

Васька вообразил официантку в грязном переднике и толстого начальника — Володиного тестя, он корчился на ней в синем огне, а оторваться не мог. Картина получилась смутной и невеселой.

— Чего молчишь? — обеспокоился Володя.

— Думаю. Выходит, Бэлку из-за начальниковой дочки бросил?

— Ты давно ее видел?

— Бэлку-то! Я же говорил прошлый раз, что она за бугром. Замуж туда вышла.

— Тетку не приезжала проведать?

— Посылки только шлет старухе. Вся деревня ходила смотреть на бабские кальсоны с кружевами.

— А ведь я ее любил.

— Чего ж не женился? Перед ее отъездом даже слух прошел, что сын у нее от тебя.

— Сын, Вася. Виделся я с ним. Два раза. Первый — когда сам приезжал к Бэлке, ему полтора годика было. Мимо материного дома тогда проехал, тоже грех... Второй раз — Бэлка привозила, он уже в школе учился.

— Так она что, взяла и приехала к тебе без спросу? — перебил друга Васька.

— Писала мне. Ну, и договорились, что на недельку приедут. А прошло полмесяца, Бэлка про отъезд и не заикается... Наврал ей, что срочно уезжаю в горный учебный центр. Сам же — к Гидре. Ей папаша отдельную квартиру сделал... Лежу нагишом и слышу, как сын спрашивает: «Папа у вас?» Хотел, видно, последний раз взглянуть на отца.

— И женился бы на Бэлке!

— Во-первых, Вася, Гидра тоже ходила беременной. Но и еще была причина. Ты знаешь, что такое «пятая графа»?

— Я и про первую-то не слыхал.

— В пятой во всех анкетах про национальность пишут.

—Ну и что?

— Это кирпич на дороге, Вася. Сам последние годы на кадрах сидел, знаю. Все на учете: и бабка, и дедка, и тем более — жена.

— Что же это получается, Володя? Если еврейка — значит, шпионка?

— За визами в Израиль тоже не шпионы в очереди стоят. Сионизм, Василий! Это тебе не управление кадров, в их штаб квартире дураков не держат. Вон что с нашей страной натворили — нормальный гроб не купишь.

— Нужон твой гроб Израилю!

— Гроб — для примера. А распад государства и весь бардак — спланированная акция.

— А Бэлка причем?

— Так ведь уехала же! Мы вот с тобой не уехали, а она уехала. И сына увезла.

— Жила бы с тобой, тут бы и сидела. Не дрыхла бы, а обихаживала в дальнюю дорогу.

— Нет, Вася. Тут — не получилось бы. Сократили бы в первую волну. Либо дослуживал где-нибудь в песках или в тайге.

— В тайге — оно и лучше. К дому ближе. Глядишь, и не помер бы!

Володя ничего не ответил на такой заманчивый оборот. Раскладывал, видно, по полочкам: в тайге — зато живой, в Москве — а много ли проку от нее усопшему?

Время текло медленно и печально, так во всяком случае Ваське казалось. Еще жальче стало друга. Прокатал жизнь в суете сует, и ничего, кроме груза грехов, не нажил. Богатство — что? — оно остается на этом свете. Ладно бы, ежели б груз тоже оставил. Нет же, никому, выходит, такого не дадено. Вот и получается, что человеческая жизнь — как тот унитаз, который не аквариум. Всю дрянь через себя пропускает. Не смоешь вовремя — все, засорился узкий проход в незамкнутый мир...

Очнулся он от дум под Володиным прищуренным взглядом. Заерзал: все же не каждый день на тебя мертвые так жалобно глядят.

— Еще просьба к тебе, Вась. Если Бэлка с сыном приедут, повидай их. Скажи сыну, что вспоминал его. И отдай ему оставшиеся баксы. Вдруг пригодятся... Я в лейтенантах мечтал мотоцикл иметь — денег не хватало. Может, сыну тоже на что-то не хватает.

— У него, чай, машина есть. Они там, за бугром, все с машинами.

— Я бы и «Волгу» ему свою отписал, да видишь, как подорвался — без разведки и артподготовки.

— Все там будем,— философски изрек Васька и спросил: — А ты долго еще станешь за нами подглядывать?

— Сорок дней, Васек, от кончины. Ты меня на сороковины помяни.

— Само собой.

— И Виталику накажи: девять дней и сорок. Я только теперь понял, что поминание для усопшего — освобождение его души. Иначе не найдет новую оболочку, вечно станет блуждать.

Васька представил неприкаянную блуждающую душу. Она имела Володино обличье и плыла среди звезд, покачивая оперенными руками.

Ему стало зябко. Опять вспомнил про ящики с водкой. Сказал:

— Ты вот что, полежи пока.

Хотел было объяснить, что хочет остопариться. Тем более, что Виталик и бывшая жена Милка угостили по приезду не жадничая. Вот трубы и дымили малость... И все же застыдился Володи. Хоть и друг, а покойничек: компанию составить не сможет, а обидно станет. Правдивую отговорку придумал:

— Ты полежи, а я схожу отолью. И сразу приду.

— Знаешь, Вась, мне бы тоже последний раз в туалет. Может, отведешь?

— Я ж тебя не подыму! Ты в два раза габаритное меня.

— А я сам потихоньку. Только развяжи руки да помоги подняться.

Как бы грузно ни было, но Васька усадил Володю в гробу. Удерживая за спину, перекинул через бортик сперва одну его ногу, затем другую.

— Погоди,— попросил тот,— тело не подчиняется. Передохну.

Посидел сколько-то минут, свесив ноги. Кивнул: давай, мол. Васька перехватил его руку, закинул себе за шею, потянул, поддерживая. Володя коснулся ногами пола. Встал, покачнулся. Васька не дал ему упасть.

— Порядок в танковых войсках,— сказал покойничек.

Ноги он переставлял едва-едва. До двери путь кое-как одолели. А коридор, ведущий в туалет, показался Ваське бесконечным и гулким. Где-то там, в конце его, находилась дубовая дверь с бронзовой картинкой: обезьяна на унитазе с бананом в руке.

А Володя становился все тяжелее. Васька понял, что не дотянет друга, не выполнит его последнего желания.

— Не судьба, Володя — выкрикнул он, чувствуя, как тот оседает.

Сделал последнюю попытку удержать тело — не получилось. Мелькнула торопливая мысль, что все это — сон, и хорошо бы проснуться. И тут же услышал грохот: падая, они опрокинули таз с поминальными лепешками...

На шум из комнат выскочили родственники.

На полу лежал покойник, вытянувшись и скрестив на груди руки. Рядом с ним в неудобной позе застыл Васька.

Гидра закричала. Виталик растерянно прислонился к косяку. Милка опустилась на корточки. Сперва оправила брату китель. Затем прислонила ухо к Васькиной груди. И он, холодея, забеспокоился: как же теперь с Володиной заначкой? Кто передаст деньги Бэлкиному сыну и Лизавете? Кто закажет панихиду?..

Тут перед ним выросло и все заслонило видение: луг с ромашками, молодая и русокосая Милка в желтом сарафане, и стрекочут-стрекочут кузнечики...

С того луга донесся Милкин голос:

— Кажись, мой бедный Унитаз тоже Богу душу отдал.

«Значит, покойники и взаправду все видят и слышат»,— подумал он.

И успокоился.

Из архива: октябрь 2003 г.