№9.2025. Юрий Горюхин. 300 лет – как один день…

Степан родил Лариона, Ларион родил Ивана, Иван родил Андриана, Андриан родил Василия, Василий родил Сергея, Сергей родил Ивана, Иван родил Константина, Константин родил Сергея, Сергей родил Александра, Александр родил Юрия…

Пуля – дура!

27 июня 1709 года во время Полтавской битвы шведский снайпер Сван поймал на мушку Петра I.

30 ноября 1718 года во время осады крепости Фредриксхальд норвежский снайпер Йоханнес поймал на мушку Карла XII.

Знатоки скажут: ну какие снайперы во времена Северной войны! Соглашусь. Но тут же возражу: отдельные хладнокровные стрелки были и тогда! Пуля, выпущенная в Петра Алексеевича, пробила его шляпу. Пуля, выпущенная в Карла XII, пробила его голову. Пётр гордо просунул указательный палец в дырку треуголки и, выпучив глаза, крутанул её перед собой, историк Крёкшин позже насчитал ещё две пули: одну, попавшую в седло, другую – как водится, в нательный крест, который и спас православного царя от неминуемый гибели.

После Полтавы Пётр Великий прожил в трудах и славе шестнадцать лет, после Фредриксхальда Карла XII похоронили в Риддархольмской церкви города Стокгольма, но два раза выкапывали и перезахоранивали.

Историка Крёкшина при Петре I обвинили в растрате и чуть в Сибирь не отправили, а при Екатерине II наоборот – за труды всё о том же Петре I пожаловали землю между Можайском и Тушиным. Деревенька Крёкшино до сих пор там стоит, а местные жители теперь кланяются самолётам, идущим на посадку в московский аэропорт Внуково.

Снайпер Сван вместе с Карлом XII после разгрома под Полтавой сбежал в Турцию, оттуда потом тоже сбежал, прихватив рецепт турецких котлеток «кюфта», открыл в Стокгольме фрикадельную и поставлял знаменитые «шведские фрикадельки» к столу самого Карла, который их тоже очень жаловал, пока его, конечно, не застрелил Йоханнес.

Снайпер Йоханнес затерялся в истории, потому как за точное попадание в череп шведского короля Карла XII норвежский король Фредерик IV его никак не отблагодарил, в наградные списки не включил, и никто, кроме нас с вами, о нём не ведает!

Штык – молодец!

– Примкнуть штыки! – раздалась команда.

Ларион Горюхин поставил приклад тяжеленного мушкета на землю и стал прилаживать к стволу трёхгранный штык. Кое-как укрепив его на конце ствола, поднял голову и тут же вытянулся в струнку: на Лариона смотрел сам Пётр!

– Не потеряешь? – спросил Пётр I и спрыгнул с лошади на землю. – Уже сколько времени прошло, как я штыки в армии ввёл, а половина солдат до сих пор не знает, что с ними делать!

«Какой здоровенный! – подумал о царе-императоре Ларион Горюхин. – Что конный – небо загораживает, что пеший – солнце заслоняет!» Подумал и выпалил:

– Никак нет, отец родной! Не потеряю!

– Какой я тебе отец, заморыш? – расхохотался Пётр I.

– Виноват! – трухнул Ларион.

Петр хлопнул Лариона по плечу и приказал:

– Давай, солдатик, в штыковую! Покажи этим шведам, чему тебя граф Шереметев научил.

Ларион закричал «Ура!» и, вытянув перед собой мушкет со штыком, побежал вместе со всеми на врага. Ларион Горюхин бежал, штык на конце мушкета болтался. Вдруг перед ним, словно Гитлер из тумана, появился швед с огромными рыжими усищами. Обомлел Ларион, но не зря Шереметев был одним из первых «воспитателей» супруги Петра I Марты Скавронской, он и своих пехотинцев выучил как надо!

«Коротким коли!» – сам себе скомандовал вымуштрованный Ларион и ткнул мушкетом в живот усатого шведа. «Длинным коли!» – ещё раз скомандовал себе Ларион и ещё раз ткнул в солнечное сплетение усатого. Швед захрипел, побагровел и, потеряв сознание, упал Лариону на грудь. Только тут Ларион понял, что штык у него во время бега с препятствиями всё-таки отвалился, и он тыкал в громадного шведа тупым стволом мушкета.

– Молодец рядовой, ефрейтором станешь! – подбежал фельдфебель Пришибеев и ещё больше ахнул: – Королевского драбанта взял!

Ларион перекинул обмякшего шведа на руки фельдфебеля, быстро огляделся, приметил оброненный штык, тут же поднял и спрятал в широком рукаве.

– Ты куда, ушлый чёрт, делся? – замотал головой фельдфебель Пришибеев. – Тяжеленный швед – помогай! И ещё вот что, солдат, если граф Шереметев спросит, скажи, что мы вместе этого драбанта захватили, точнее, ты мне подсобил немного, когда я его скрутил! Понял?!

Но вместо щупленького графа опять над ними навис Пётр:

– Не успел я, солдатик, тебя в атаку послать, а ты уже с добычей! Дай я тебя, солдатик, расцелую! Докладывай, солдатик, как дело было. А ты, фельдфебель, тащи пока пленного в обоз!

Ларион показал фельдфебелю Пришибееву выразительным взглядом на Петра I, мол, ничего не попишешь, и доложил:

– Я этого драбанта, эту дуру с бантом, государь, ещё издали заприметил! Думаю, живым возьму, царя-батюшку, тебя то есть, потешу. Ну и открутил штык, чтобы насмерть не убивать, и взял, как видишь, этого басурманского драбанта живёхоньким. Мне даже и награды никакой не надо…

– Врёшь поди! – усмехнулся Пётр I. – Ты вот что скажи, откуда родом и сколько в вашей деревне таких удальцов-хитрецов?

– Из-под Нижнего Новгорода мы, под Городцом живём, в деревне Притыкино: я, Петька, Илья и отец наш Степан Горюхин. А сколько нас всего?.. Так, кто ж нас считал, великий государь!

– Вот-вот! – задумался Пётр I. – Никто не считал…

Ларион Горюхин тоже задумался – не сболтнул ли чего зря.

Сказка

Сказки на Руси скоро сказываются, а дела, как известно, тянутся годами. Пётр I впервые задумался в 1709 году, а окончательно осознал, что его подданных никто не считал, не считает и, судя по всему, считать не собирается только 26 ноября 1718 года, в аккурат за четыре дня до смертельного выстрела в шведского короля Карла XII. Осознал и издал указ о поголовной переписи населения – ревизии, которую ласково назвал ревизской сказкой. Теперь можно было и налоги собирать с каждой души, и в армию брить не абы как, а исходя от количества переписанных душ мужского пола. Их по первой переписи насчитали 15 миллионов – сейчас в одной Москве, если приплюсовать гостей столицы, живёт больше. А по результатам последней десятой ревизской сказки в 1859 году за два года до отмены крепостного права насчитали уже 74 миллиона населения, правда, вместе с угнетёнными «Домостроем» женщинами.

Впрочем, про ревизские сказки читателям растолковал ещё Гоголь в незабвенных «Мёртвых душах». Его Чичиков скупал почивших крепостных крестьян между шестой переписью населения в 1811 году и седьмой в 1815-м. Ну и, чтобы подверстаться к Николаю Васильевичу, добавлю, что считали на Руси так же скверно, как до сих пор считают: то одних мужиков, то вместе с бабами, то опять одних мужичков. Иногда считали быстро за один год, иногда не очень – пятая перепись длилась четырнадцать лет! Пётр строго наказал переписывать подданных регулярно, и стали вести учёт каждые пять, иногда семь, а то двадцать лет никого не считали... Как тут не вспомнить Салтыкова-Щедрина с его оксюмороном: свирепые законы на Руси к исполнению божьей милостью необязательны.

Что-то далеко сказки увели от Лариона Степановича Горюхина и Петра Алексеевича Романова. А ведь Северная война после Полтавской битвы ещё не закончилась!

В стычке с отступающими в Турцию шведами фельдфебель Пришибеев приказал Лариону высунуться из-за груды тел, оглядеться и доложить обстановку. Ларион понимал, что Пришибеев мстит и толкает его на верную гибель, но деваться было некуда, поэтому перевернул мушкет, прижал приклад к виску и приподнялся над убитыми товарищами. Снайпер Сван только и ждал очередного глупого русского солдата, пальнул точно в голову. Пуля расщепила приклад и отрикошетила в кисть Лариона, оторвав ему три пальца на руке, прямо как потом хулигану Ельцину в послевоенном Свердловске. Ларион, в горячке не чувствуя боли, скатился вниз и зажмурился, ожидая зуботычины от фельдфебеля. А когда открыл прищуренный глаз, то увидел онемевшего от ужаса Пришибеева, показывающего дрожащим пальцем левой руки себе в рот. Щепка, отлетевшая от приклада мушкета, пробила ему одну щеку, проткнула язык и застряла, выскочив из другой щеки. Дрожащим пальцем правой руки Пришибеев показывал в сторону обоза, где стояла лазаретная палатка.

В лазарете щепку из фельдфебеля Пришибеева вытащили и дали стакан водки на поправку, но его проткнутый язык всё равно распух, и впоследствии понять команды Пришибеева никто не мог. А когда он Петру I вместо «Рад стараться!» прошипел и просвистел непонятно что, граф Шереметев разжаловал его в унтеры, хотел вообще в солдаты, но кулаком в морду у Пришибеева всё ещё получалось!

Лариону в том же в лазарете руку перевязали, тоже дали стакан водки на поправку, но в строй не вернули – записали в инвалиды, ввиду невозможности исполнять солдатских обязанностей. Отправился новоиспечённый инвалид домой в деревню Притыкино. Именно там по указу Петра Алексеевича в первую ревизскую сказку его сосчитали вместе с братом Петром и братом Ильей. Степана, их отца-родителя, считать не стали, он к тому времени уже преставился – тогда долго на белом свете не задерживались.

Судьба  – злодейка, жизнь – копейка!

Чуть не вырвался Ларион Горюхин на волю! Конечно, на воле инвалида тоже ничего хорошего не ждало, но, как говорил Гегель, свобода – это осознанная необходимость. А у Лариона с этой необходимостью как-то не заладилось. Другие крестьяне, забритые в солдаты, сразу из крепостных становились военным сословием и, выходя в отставку, превращались в свободных людей. Ларион Горюхин вроде тоже в военное сословие перешёл, но когда домой вернулся, то выяснилось, что никуда из крепостных не вышел.

Прежде чем рассказать, в чём там суть да дело с Горюхиным случились, добавим про военное сословие. «Выходя в отставку» легко пишется, на деле всё не так просто – в солдаты забирали пожизненно и «выйти» можно было только в случае увечий или старческой немощи. Пенсий тогда не назначали, небольшие «кормовые» могли дать, могли и не дать, земельный надел с лапоть величиной если и выделяли, то во вновь приобретённой «тьмутаракани», где либо медведи в засаде по берлогам сидят, либо басурмане «очарованных странников» ловят. Каково инвалиду с ними? Один выход – к монастырю какому-нибудь прибиться, у церквушки намоленной притулиться.

Но нельзя не подчеркнуть: кроме солдатчины, другого способа сбросить крепостное ярмо у простого русского человека не было.

Суть да дело

Отец Лариона Горюхина – Степан – был крепостным окольного князя Константина Осиповича Щербатова. Жил он под князем хорошо, что называется жил – не тужил, можно даже сказать, как сыр в масле катался...

Брехня какая-то! Какой сыр, в каком масле, когда патриарх Никон затеял церковную реформу и перекрестился щепоткой из трёх пальцев, а его бывший соратник и земляк (родились в пятнадцати километрах друг от друга) протопоп Аввакум эту новую веру не принял и перекрестился по-старому – двумя пальцами. Тут же раскололся русский православный мир, словно перезрелый арбуз, на две несоединимые части. До 1666 года бились патриарх с протопопом, пока Большой Московский собор не извергнул Никона из священства в монахи, а Аввакума и вовсе не расстриг. Первого отправили на пятнадцать лет под строгий надзор в Кирилло-Белозерский монастырь, по освобождению из которого в 1681 году он тут же умер, а второго – в Пустозерск, где он четырнадцать лет просидел в земляной тюрьме, после чего в 1682 году был сожжён в срубе вместе с соратниками.

Но вернёмся к Горюхиным. В 1653 году патриарх Никон разослал по московским церквам указ о замене двуперстного крестного знамения троеперстным, с этого момента начался в головах православных плюрализм, и Горюхины не были исключением. А если добавить, что жили они в своём Притыкино всего в ста километрах от Вельдеманово и Григорово, родных сёл Никона и Аввакума, то не трудно догадаться об их мучительной дилемме: два пальца или три?!

– Ну как, отцы, креститься будем? – спрашивал старожилов Притыкино Степан.

Старожилы хмурились, но, как им и положено, ничего не помнили:

– Отродясь, Степка, такого не было, не помним мы, чтобы дулей крестились! Басурманство это! Правильно Аввакум говорит – латинянская блудня!

От таких слов не захочешь – старой вере присягнешь! Стали Горюхины, как и многие на Нижегородчине, старообрядцами-раскольниками.

Но не успела одна «перестройка» закончиться (сколько их ещё на Руси будет!), другая началась – атаман Степан Разин объявил, что с ним на Дону находятся царевич Алексей Алексеевич вместе с патриархом Никоном, во всём они с атаманом согласные и полностью поддерживают казацкое восстание, которое, конечно же, за правду. То, что царевич к тому времени уже помер, а Никон в Кирилло-Белозерском монастыре сидел, казаков не волновало, главное – провозгласить, что легитимные исполнительная и духовная власти при атамане!

Целый год казаки боролись за справедливость, в смысле купцов грабили, чиновников вешали, монастыри разоряли, но воевода Барятинский их в конце концов в пух и прах разбил под Симбирском. А Стеньку Разина казаки-соратники, кто побогаче и которым было что терять, кроме своих цепей, схватили и московским властям сдали. В 1671 году будущий папа Петра I царь Алексей Михайлович, несмотря на то что за мягкий нрав звался Тишайшим, повелел мятежного атамана принародно казнить. 6 июня на Болотной площади в Москве Степана Разина четвертовали.

Не последнюю роль в победе над разинцами сыграл владелец села Притыкино, а значит и всех проживающих там Горюхиных, князь Щербатов. Особенно он отличился в своей Нижегородчине, так и писал князю Юрию Долгорукому (это тот, которому другой мятежный атаман Булавин голову на Дону отрубил), что остановился в Нижнем Новгороде на три дня для расправы, потому что в «нижегородских жителях была к воровству шатость». Щербатов многих подозрительных схватил и велел «иных повесить около города по воротам, иным отсечь головы, других четвертовать в городе». Досталось ли при такой лютости Горюхиным из Притыкино, неизвестно, но обычно, когда головы рубят, «щепки» летят во все стороны.

Мятеж казаков был успешно подавлен, но неспокойно себя чувствовал князь Щербатов – понимал, что иметь недвижимость в местности, где ты оставил такой кровавый след, неразумно, потому что как минимум небезопасно. И продал свои нижегородские активы стольнику Ивану Андреевичу Щепотеву. Тому самому Щепотеву, чей портрет из знаменитой серии «шутов» Петра I хранится в Третьяковской галерее. Не абы каких шутов – членов «Всешутейшего, всепьянейшего и сумасброднейшего собора», карнавального политбюро, созданного Петром как бы для веселья, пьянства, блуда, а на деле являющегося тем «ближним кругом», из которого формировалась политическая элита Руси – есть подозрение, что в странах ближнего и дальнего зарубежья она формировалась таким же образом.

В общем, оказался стольник Щепотев на самом Олимпе. Но, как говорила хитроумная Лиза в «Горе от ума», минуй нас и барский гнев, и барская любовь. Вырваться из «всешутейшего» собора не было никакой возможности, иначе опала, отстранение от денежных потоков, плетения интриг, коварств и прочих радостей царедворства – «в деревню, в глушь, в Саратов», читай: в Притыкино, где из развлечений лишь: «Тришка бит по погоде»…

Только беспокойства напрасны, судя по портрету в Третьяковке, Щепотев своей участью нисколько не тяготился и ролью во всех смыслах упивался.

При таком раскладе, заниматься какой-то деревней Притыкино с какими-то Горюхиными у стольника и члена «сумасброднейшего» собора Ивана Щепотева времени и сил быть не могло.

И наш стольник спихнул деревеньку вместе с её жителями девице Феодосии Зиновьевой.

Наконец-то мы добрались до сути и дела. Как не трудно догадаться, в то малограмотное время с канцелярией было туго. Крестьян считали скопом и продавали так же – деревня такая-то, душ столько-то. Поэтому вернувшегося из-под Полтавы Лариона Горюхина пьяненький нижегородский дьячок, не заморачиваясь, опять приписал к большому семейству его отца Степана. И стал Ларион не отставным солдатом, а покалеченным крепостным.

В первую ревизскую сказку в 1718 году деревня Притыкино была записана за стольником Щепотевым, не исключено, что он сам и вписывал её в оклад вместе с другими деревеньками. А во вторую ревизскую сказку в 1746 году все притыкинские крестьяне уже поименно перечислялись за Феодосией Васильевной Зиновьевой. Письмоводителями тогда были все те же обильно разговевшиеся дьячки, фамилии или какие-нибудь примечания писать им было несподручно, и из их кривых строчек выходило, что Ларион Степанович к тому времени почил, а его сын Иван Ларионович женился на Татьяне Тимофеевне.

Девица должна трудиться

Ларион Горюхин, как мы помним, вернулся с Северной войны инвалидом, но отсутствие трёх пальцев не помешало ему успешно жениться и произвести с женой на свет Ивана, Василия, Якима и Филиппа. Наверняка детей было значительно больше, но умерших между ревизскими сказками тогда не считали, а младенческая смерть, хоть и повергала родителей во временную безутешность, считалась делом обычным и неизбежным.

Написал «успешно женился» и призадумался. Жениться Ларион мог только с благословления, а точнее по прямому указанию своей хозяйки – девицы Феодосии Васильевны Зиновьевой. А как богобоязненные помещики устраивали «на небесах» браки, можно судить по анекдоту о Суворове. Выстроил генералиссимус своих дворовых парней и девок по росту, поставил друг против друга, приказал взяться за руки, так строем и повёл в церковь венчаться. Анекдотов про великого полководца ходило много, этот, наверное, тоже считался смешным. Но история крепостной России соткана не из анекдотов. Стоит обратить внимание на то, что помещица Зиновьева значится в документах девицей и, как положено в таких случаях, насторожиться.

«Девица» в те времена могло означать только одно – девушка никогда не выходила замуж, женское её нутро не уравновешивалось мужским, за обедом и ужином не доступны ей были последовательные мужские рассуждения, вечером – лёгкая приподнятость настроения супруга, утром – амбре вчерашней приподнятости, его утомительные карточные долги, ненавистная громогласная охота с беспорядком, неопрятностью и собаками (о, эти собаки!), ну и странные счета из «богоугодных» заведений, но в то же время и балы, и всевозможные праздники, и просто обеды, а волочащиеся друзья мужа и волочащиеся мужья подруг (о, как приятно кружится голова!), и наконец беспрерывная долголетняя головная боль – дети! То есть всего этого не было, и всё это подменялось хозяйством, хозяйством, хозяйством… и «правильным» устройством семейной жизни принадлежавших девице крестьян.

Какова была Феодосия Васильевна? Можно просто пожать плечами, можно в ужасе и с содроганием вспомнить «кровавую барыню» душегубку Салтычиху, которая запытала до смерти сто тридцать девять крепостных, была приговорена Екатериной II к смертной казни, но отсидела тридцать три года в темнице, прижила от караульного солдата ребёнка и умерла в почтенные семьдесят один. Не будем нагнетать обстановку, предположим, что наша девица Зиновьева была всего лишь самодуркой.

Откуда такое предположение? Да из арифметики всё!

Арифметика

Открываем наши ревизские сказки и читаем, что Фёдор, сын Петра (это родной брат Лариона Горюхина, если кто помнит), был женат на Марии. Фёдору в 1746 году – 41 год, а его жене в 1762 году – 70 лет. Прибавляем, отнимаем, опять прибавляем – и выходит, что жена Фёдора Мария была старше своего мужа на 13 лет! Даже в нынешнее толерантное время это весьма редкий мезальянс, а в восемнадцатом веке, чтобы молоденький старовер по доброй воле женился на девушке, которая при определённом раскладе сама могла его родить – невольно малахай на лоб сдвинешь и затылок почешешь!

Конечно, можно возразить: любовь зла – выйдешь и за мальчика... Но мы уже проговорили, что по любви, может, и выходили замуж, но только если любовь совпадала с направлением указательного пальца барина или барыни. У нас же в ревизской сказке записан ещё один Горюхин – Филипп, он младше своей жены Федоры Наумовны на 11 лет. И даже двадцатилетний внук Лариона Горюхина Андриан женат на двадцатитрёхлетней Авдотье. Кажется, достаточно, чтобы задуматься, откуда вдруг такая тенденция? Без помещичьей воли – никак!

Для чего это надо было девице Зиновьевой, мы уже предположили – ни для чего! Но есть и другое, независимое от погоды, мигрени, девичьих дней, объяснение этим странным бракам. И разъяснил всё последовательным мужским словом не кто иной, как Александр Сергеевич.

Осенью 1830 года Пушкин застрял в своем нижегородском имении Болдино – кругом бушевала холера, и объявили карантин. Делать поэту было нечего, друзья в Питере, девушки-крестьянки – на любителя, даже выпить, кроме старой няни, не с кем! Одно спасение – вдохновение. И Пушкин выдал! В том числе «Историю села Горюхина».

Что же пишет Александр Сергеевич в своей истории? Отрывочек небольшой, привожу дословно: «Мужчины женивались обыкновенно на 13-м году на девицах 20-летних. Жены били своих мужей в течение 4 или 5 лет. После чего мужья уже начинали бить жён; и таким образом оба пола имели своё время власти, и равновесие было соблюдено».

То есть логика в действиях девицы Зиновьевой проглядывается. И, возможно, об этом справедливом «равновесии» знала вся Нижегородская губерния. Кстати говоря, от пушкинского Болдино до горюхинского Притыкино меньше трёхсот километров – для птиц, летящих «к середине Днепра», всего полдня лёта, для хорошей новости – три дня, для плохой – два. Ну а достоверные истории хоть и передавались не спеша, притормаживая на почтовых станциях, в трактирах, постоялых дворах, но так или иначе доходили до ушей няни Пушкина Арины Родионовны, а она передавала их барину. Именно так мог узнать Пушкин про загадочные браки Горюхиных в далёком селе Притыкино:

– Няня!

– Чего, соколик?

– Куда опять кружку подевала?!

– Не кручинься, соколик, я тебе историю про Горюхиных расскажу – сердцу станет веселей!

– Не надо историю, нашёл кружку.

– Всё равно расскажу.

Пятнадцатилетний буржуа

Между второй ревизской сказкой в 1746 году и третьей в 1762 году случилось знаменательное событие – нас, в смысле Горюхиных, продали мальчику Ване. Нет, никакая это не гипербола – так уж случилось, что горнозаводчику Ивану Петровичу Осокину на момент купли-продажи было не более пятнадцати лет. А унаследовал он «заводы, газеты, пароходы» и вовсе в тринадцать – в 1757 году умирает его дядя Иван Гаврилович, и Ванечка по указу Правительствующего Сената – горнозаводчиков тогда назначала учреждённая Петром I Берг-коллегия – становится директором.

Выше мы уже отмечали, что девица Зиновьева относилась к мужчинам юношеского возраста своеобразно, но если в первом случае она их просто женила на великовозрастных федорах, то сейчас взяла и продала пятнадцатилетнему промышленнику на вывод в предгорья Южного Урала. Из Городецкой волости были выведены двести пятьдесят душ. Вроде бы не так много: двадцать – из Заскочихи, двадцать пять – из Притыкино, двадцать шесть – из Ефрино, семьдесят пять – из Нагавицино, только деревеньки после вывода староверов в Башкортостан запустели, а слободка Верхняя Полянка, в которой годного «товару» оказалось аж сто четыре «штуки», и вовсе стала числиться пустопорожней.

Кого же из Горюхиных отправили на чужбину? Да почти всех! В дальнюю дорогу собрались и дети Лариона: Василий, Яким, Филипп... Иван остался, потому что в 1749 году умер тридцати семи лет от роду. Вместо него погрузил небогатый скарб в скрипучую телегу его двадцатилетний сын Андриан, подсадил трёхлетнюю дочь Наталью, двадцатитрёхлетняя жена Авдотья Ефимовна влезла в «экипаж» сама. Глава семейства крикнул старенькой лошадке басом: «Ну, мёртвая!», рванул под уздцы и тяжело зашагал, стараясь не смотреть на маленькие, скособоченные, намертво прикипевшие к сердцу избушки Притыкино.

Бычья шкура

Сколько шёл обоз от русской деревни Притыкино до башкирского аула Кязанлы, предположить сложно, можно только подсчитать. Даже бодрый путешественник в ту пору преодолевал тысячу километров с Запада на Восток по евразийской лесостепи с большим напряжением, что говорить о крестьянах, которые дальше своего Притыкино если и ходили куда, то либо в Заскочиху за оврагом, либо в Нагавицино за холмом и раз в год неробким десятком на ярмарку в Городец.

Дороги в восемнадцатом веке были как всегда на Руси, то есть их скорее всего не было. Зимой старались не передвигаться – зимовали, весной снег таял, наполняя водой озёра и болота, – опять пережидали на сухих возвышенностях, осенью – дожди превращали просто грязь в непролазную. Только летом худо-бедно пылили к намеченной цели. Не обходилось и без дураков: то «сусанин», знающий дорогу, как свои пять пальцев, заведёт чёрт-те куда, то крестьянские звездочёты звёзды перепутают, то просто всем обозом в тёмном ельнике три дня круги нарезают. А ещё заставы с государевыми людьми, которым бумаги Правительствующего Сената и никакие бумаги вовсе, а четверть зелена вина, окорок, бочонок мёда и нарядный платочек жене – самые верные документы. Недалеко от застав путников, как правило, ждали братья-разбойники и тоже требовали зелено вино, окорока, лошадей, а то и молоденьких девок. Против лихих людей был только один аргумент – стройный ружейный залп.

Вот и выходило, что если в день проходили староверы-раскольники с десяток верст, то славили Богоматерь и осеняли себя двуперстным знаменем – помогла заступница!

От весны до осени шли вместе со всеми Горюхины, вышли из Притыкино – зелёный лист ещё в почке сидел, пришли в Кязанлы – жёлтый лист уже под ногами шуршал. Встретило их в Кязанлах башкирское племя Мин, сначала рты пораскрывали: что за диво дивное! Потом брови нахмурили: самим есть нечего, а тут мужики, бабы, дети, и каждый пьёт из своей кружки, ест своей ложкой, и водкой от них, как от других нормальных русских, не пахнет.

Дело стал улаживать молодой Осокин: велел зажарить с десяток баранов, выставить столько же бочек кумыса. Расправились лица кязанлинцев, заиграли кураисты, заплясали егеты.

– Разговор есть, – подсел к старейшинам Осокин.

– Какой разговор! – отмахнулись старейшины. – Всего первый день гуляем!

Подсел Осокин на второй день, опять отмахнулись.

Подсел на третий – и снова ничего.

На четвёртый устало погладили жидкие бороды:

– Ну что там у тебя?

Осокин смекнул, что кязанлинцы – народ непростой, и решил их на кривой козе объехать, в смысле, на хромом быке:

– Мне, уважаемые аксакалы, не нужны ни деревня ваша, ни речка Усень, ни залежи медных руд поблизости, ни корабельный лес вокруг, а нужна всего лишь делянка, которая в бычью шкуру поместится, а заплачу вдвое, нет, втрое!

Пошептались аксакалы: «Какой хороший урус: добрый – три дня поил, кормил, а умный – хочет денег ни за что дать». Хлопнули по рукам:

– По рукам!

Тут же освежевали хромого быка, расстелили шкуру и предложили отнести её на ту деляночку, какая Ивану Петровичу приглянулась.

– Погодите, – сказал Осокин и достал из голенища острый, как бритва Золинген, нож.

Насторожились кязанлинцы, а ушлый Ваня порезал шкуру на тоненькие полоски, связал между собой и огородил ими аул Кязанлы, речку Усень и залежи медной руды поблизости.

Не ожидало племя Мин такого мошенничества, собрали они пожитки и уехали куда глаза глядят, но не очень далеко – к родственникам в деревню Кидрач.

Историю о бычьей шкуре, коварных колонизаторах и простодушных аборигенах расскажут, наверное, на всех континентах планеты Земля, разве что в Антарктиде пингвины лишь вздохнут, глядя на разноцветные флаги полярных станций тридцати стран, и нырнут в бурный Южный океан. Так или иначе, эти истории, а наша местная уж точно, послужили хорошей подпиткой будущим крестьянским восстаниям, когда «настоящий», справедливый государь поднимал всех обездоленных против «немецких» царей и цариц, призывая грабить награбленное или, говоря по-русски, по-ленински: экспроприировать экспроприированное.

Кстати, неплохо бы подсчитать, сколько в реальности мог отхватить земли Ваня Осокин у племени Мин. Предположим, что бык здоровенный и шкура на нём в четыре квадратных метра. Предположим, что нарезали полоски аж в миллиметр толщиной. Из четырёх квадратных метров выйдет четыре километра полосок, то есть можно окружить 100 гектаров. Пожалуй, туда вместится аул Кязанлы, небольшая пойма реки Усени и даже медные рудники, если они совсем поблизости...

Будни феодального капитализма

Что собой представляли заводы на Урале в восемнадцатом веке? Всё правильно: небольшое, но очень шумное, дымное, чрезвычайно вредное для окружающей среды производство. Рядом с производством компактно проживал пролетариат в виде крепостных крестьян, тут же располагались контора счетоводов с «инженерами» и самая большая изба – «особняк» промышленника. И всё это за стенами из толстых, длинных бревен, снизу вкопанных в землю, сверху заточенных точно так же, как цветные карандаши в стаканчике товарища Сталина. На высоких стенах располагались пушки и солдаты, умеющие из этих пушек пулять ядрами и картечью по визжащим ватагам благородных разбойников, справедливых повстанцев и других угнетённых самодержавием душегубов.

Иван Петрович Осокин переименовал аул Кязанлы (так его назвал академик Зеленин в 1904 году, современные краеведы утверждают, что он звался Ирыслы) в посёлок Усень-Ивановский, Усень – по речке Усень, Ивановский – по своему собственному имени (чего мудрить!). И стал Усень-Ивановский завод производить из залежей медной руды необходимую российскому государству чистую медь и отвалы никому ненужного шлака. Больше ста лет дымил завод. Медь выплавляли безостановочно и круглосуточно, потому что устройство доменной печи таково, что если её остановить, то металл застынет, и, чтобы печь заново запустить, придётся её нижнюю часть разбирать и перекладывать – неимоверный труд и затраты.

– Андрейка! – кричал мастер молодому Андриану. – Руду загружай, мать Пресвятая Богородица! Печь пустая!

– У вагонетки, Мафусаил Евлампьевич, колесо отлетело, Николай Угодник в душу!

– Лопату в зубы и загружай с её и божьей помощью! Не смотри, что Иван Петрович ещё безусый и безбородый, накормит берёзовой кашей до отвала!

И Андриан Горюхин брал совковую лопату и кидал, кидал, кидал. До 1804 года кидал и в возрасте шестидесяти двух лет помер. К тому времени уже вовсю кидал в доменную печь руду его сын Василий, который родился в Усень-Ивановском и в нём же преставился, зато его сын Сергей уже умер не в Усень-Ивановском, а в Нижнетроицком заводе, но тоже до пятидесяти пяти лет плавил медь, ещё, конечно, ходил в староверскую церквушку, где усердно осенял себя двумя перстами, соблюдал с женой Анной все посты с правильными праздниками и вырастил Луку, Евграфа, Ивана, Марию, Наталью и Агафью. Но мы опять забежали вперёд.

Вернемся к Андриану.

Емельян Иванович собственной персоной

В 1773 году Андриану Горюхину шёл тридцать первый год, и он уже сам покрикивал на молодёжь:

– А ну, безусые и безбородые, руду кидай, мать Пресвятая Богородица! Печь пустая!

У него росла четырнадцатилетняя дочь-красавица (пусть будет красавицей, всё равно уже никто не проверит) Наталья и годовалый сынок Фёдор – очень смышлёный, наверное…

Всё было размеренно, предсказуемо на сто лет вперёд, а значит, тихо счастливо в своей незатейливости, но в один прекрасный день зашептались на заводе: «Царь объявился! Пётр III – живёхонький и здоровый, не заморила его жена Катька со своими полюбовниками! Так и заявил: “Я – природный государь, Пётр III, который был свергнут, но чудесным образом выжил”. И теперь будто бы он обещает всем голодным – хлеба вдоволь, оборванным – красные кафтаны, разутым – сапоги яловые, угнетённым – волю вольную!» (Ладно хоть не два автомобиля «Волга» за один ваучер бумажный.) Но шептунов быстро приструнили – староверы – народ строгий и хулиганства не любят!

У себя-то в Усень-Ивановском приструнили, а вокруг всё заполыхало! И прежде всего заводы. Двадцать пять их сжёг природный государь Емельян Пугачёв (а это был именно он) дотла, тридцать три – наполовину, тридцать один – просто разорил. Понятно, что ущерб уже после войны подсчитали, а пока усень-ивановцы тревожно следили из-за высоких стен за гарцующими на холмах конными ватагами, ещё немногочисленными и разрозненными, но появляющимися всё чаще, круги нарезающими всё ближе.

– Что за природный царь такой, Андриан Иванович? – робко спрашивала у Андриана молодёжь.

– Что за природный царь такой, Иван Петрович? – набравшись смелости, спрашивал у Осокина Андриан.

Иван Петрович, хоть и был на три года моложе Андриана, имел знакомство с науками и искусствами, прочёл более десятка книг, общался с самим Тредиаковским, а с Гавриилом Державиным вообще был на короткой ноге, в смысле денег давал взаймы, не ожидая возврата. Сам тоже стишки крапал, но ни одной оды или элегии для потомков не оставил, лишь практическое руководство «Примечания для приведения в лучшую доброту разных российских шерстей...» хранится где-то в архивах Санкт-Петербурга. Одним словом, похлопал он Андриана по плечу и разъяснил:

– Ну какой он природный царь, этот ваш Пугачёв! Цари – это не грибы, чтобы быть природными, они на опушках не растут. Услышал разбойник от образованных людей, он ведь стольких из них перевешал, незнакомое слово, вот и ввернул для воровской бравады!

– Образованных?.. – трухнул Андриан. – А нас-то за что?!

– Да не тех, кто «Златоуста» в воскресный день по слогам читает, – усмехнулся Осокин, – а таких, как академик и астроном Георг Ловиц, которому Пугач предложил повисеть поближе к звёздам и вздёрнул на самой высокой из поставленных на берегу Волги возле Камышина виселиц.

– Вот тебе и православный царь!.. – в ужасе перекрестился двумя пальцами Андриан Горюхин.

– Да какой православный! – махнул рукой Осокин. – Пугачу и невдомёк, что Пётр III, чьим именем он, словно рогожкой, прикрылся, по рождению – Гольштейн-Готторпский герцог Карл Петер Ульрих!

– Гольштейн-Готторпский!.. – поразился Андриан и двумя пальцами почесал затылок.

Иван Иванович Михельсон

Два года бушевал Пугачёв между Волгой и Уралом, и не было с ним сладу. Вдруг выяснилось, что придворные генералы воевать не умеют, более того, трусливы и бестолковы – ну как обычно. Пугачёв щёлкал их, как грецкие орехи в ступе. Так, генерал Ларионов, сам выпросивший у главнокомандующего Бибикова «особливый деташмент» для разгрома пугачёвского графа Чернышёва – Чики Зарубина, целый месяц просидел в Бакалах за крепостными стенами, а потом, осознав, что тут скорее «голова в кустах, чем грудь в крестах», сослался на болезни и, вместо того чтобы идти на осаждённую Чикой Уфу, попросился в отставку. Бибиков с облегчением избавился от своего зятя и вспомнил о сметливом и проворном однополчанине Михельсоне. Лифляндский немец (эстонец по-нынешнему!) и лютеранин Михельсон оказался козырной картой в православной колоде неповоротливой российской государственной военной машины, он выиграл все сражения с Пугачёвым, а их было не менее десяти! Речь о крупных и решающих – второстепенные никто не считал.

Возможно, замена зятя Бибикова Ларионова на тридцатилетнего подполковника Михельсона и спасла Усень-Ивановский завод от нападения пугачёвцев с последующим разрушением, скорым судом и казнью всех, не присягнувших новому старому Петру III. Ведь до Бакалов было всего километров сто, в последующем оттуда на завод даже руду возили на выплавку меди. Одним словом, обошлось. Почти все осокинские заводы остались целы и невредимы, а сам он в итоге только приумножил своё богатство, стал жить на широкую ногу в Казани и в Петербурге, где ещё больше сдружился с поэтом Гавриилом Державиным, который тоже принял самое активное участие в Крестьянской войне, о чём одним из первых поведал Пушкин в своей «Истории Пугачёва».

– И вот, Иван Петрович… – рассказывал гвардии-поручик Державин Осокину, а позже и юному Пушкину. – Только я вашего брата-раскольника на Иргизе успокоил…

– Гавриила Романович! – запротестовал Осокин. – Мои нижегородские староверы законопослушные, Андриан Горюхин мне так и сказал: лучше всю жизнь за постные харчи руду в печь кидать, чем вору за скоромные караваи служить!

Державин отмахнулся и продолжил:

– …как мне докладывают, что у меня под носом в ближайшей деревне мужички собрались к Пугачёву идти присягать на верность.

– Никак ты по своей вспыльчивой натуре решил сам ввязаться? – охнул Осокин.

– А то! Взял двух казаков и туда.

– Вона как!

– А там сход человек во сто и баламутят двое, ещё и на нас показывают: хватайте их!

– Страсти-то какие!

– А я им: за мной два полка идут! А своим казакам киваю на смутьянов: на перекладину провокаторов!

– Прямо так сразу?!

– Тут, Иван Петрович, медлить нельзя, пока мужик-тугодум затылок чешет – действую! Если он за вилы схватился – поздно, брат!

– И что, Гавриила Романович?

– Что-что, мои молодцы мигом краснобаев повесили, а все остальные разбежались – молчуны без буйных вожаков почти безвредны!

– Поэму сочинишь?

– Нет, оду. Матушке Екатерине посвящу, если бы не она, висели бы мы с тобой вместо тех пустобрехов на «глаголи»! – хохотнул Державин.

– Матушка Михельсона спасителем отечества называет...

– Ну тут, как посмотреть… – с деланым равнодушием протянул гвардии-поручик и будущий действительный тайный советник, министр юстиции Гавриила Романович Державин. – Кстати, не одолжишь до понедельника сущую безделицу? С первого гонорара… Как пить дать… А то поиздержался на раутах.

Вася

Как уже было сказано, Михельсон Пугачёва разгромил, его соратники, по доброй традиции, атамана предали, скрутили и выдали появившемуся на авансцене под конец войны Суворову. Суворов посадил Пугачёва в клетку и привёз в Симбирск, откуда его отправили в Москву, где высочайше было объявлено: «Емельку Пугачёва четвертовать, голову воткнуть на кол, части тела разнести по четырём частям города и положить на колёса, а после на тех местах сжечь». Пугачёв перекрестился, поклонился, попросил у православного народа прощения и был четвертован согласно указу. Остальных сподвижников казнили или наказали по степени их вины.

– Чику Зарубина из Москвы обратно в Уфу привезли, – шептались на Усень-Ивановском заводе.

– Для чего это?! – спрашивали молодые старых.

– Для чего, для чего! Эшафот перед стенами уфимской крепости, которая Чике не по зубам оказалась, поставят, голову ему отрубят, на шест водрузят и посреди Уфы перед Смоленском собором в землю вкопают!

– Да нет! – возражал Андриан Горюхин. – Это голову разбойника Хлопуши в Оренбурге на шест насадили и на главной площади установили.

– Верно Андриан говорит, – авторитетно подтверждала усень-ивановская техническая интеллигенция, – теперь эта голова на шесте по ночам свистит, мёртвых лиходеев собирает, чтобы опять на Москву идти!

– Мёртвых?! – пугалась рабочая молодёжь.

– За работу! – басил Андриан Горюхин.

Молодёжь с утроенной силой кидала медную руду в доменную печь.

Меж тем во все места «царствования» Пугачёва пришли карательные отряды. Теперь на виселицах повстанцев вешали уже самих повстанцев. По течению рек поплыли плоты с висящими на них атаманами и их верными казаками.

– Может, ещё чего? – спрашивала Екатерина Великая Григория Александровича Потёмкина.

– Есть, душечка, одно еврейское проклятие, – наморщил лоб морганатический супруг царицы.

– У них этих проклятий! – махнула платочком Екатерина, но всё же полюбопытствовала: – И что там?

– Да сотрёт Адонай имя его! – поцеловал Потёмкин супруге руку и добавил: – Они это проклятие на своём философе Барухе Спинозе испытали.

– Дело! – Екатерина резко встала с кресла. – Пиши, любезный супруг: реку Яик переименовать в Урал, яицких казаков в уральских, дом Пугачёва в станице Зимовейская сжечь дотла, из станицы всех выселить, огородить столбами и вырыть ров по периметру, чтобы никто не мог там ни поселиться, ни остановиться!

– Сильно, матушка! – Потёмкин бросился исполнять приказание, на ходу буркнув самому себе, что со Спинозой вышло не очень – и помнят, и чтят.

Проклятие не сработало не только у голландских евреев, но и у русских державников. Не прошло ста пятидесяти лет, как пришла Великая социалистическая революция, благодарный народ восстановил и станицу, и домик, в каждом городе России появилась улица Пугачёва, а в столице Мордовии Саранске подбоченился гранитный Емельян с пистолетом за поясом. Все это через сто пятьдесят лет. А пока…

А пока у Андриана Горюхина в 1781 году родился сын Вася. Василий родился в Усень-Ивановском, женился на заводской девушке из своих – Аксинье. Жена традиционно была старше своего мужа, но, несмотря на это, пережила Василия и попутно родила ему дочь Марфу, сына Василия и сына Сергея. В 1804 году Василий похоронил своего шестидесятидвухлетнего отца Андриана, сам умер в 1832 году пятидесяти лет от роду. Умер там же, где и родился – в Усень-Ивановском.

1812

Жарким летнем днём раздалось по всему Усень-Ивановскому:

– Конец войне!

– 11 июня 1812 года император Александр I ратифицировал, – начал политинформацию молодой хозяин Усень-Ивановского завода Гаврила Иванович Осокин, – Бухарестский мирный договор с Турцией.

Принадлежащие Гавриле Ивановичу душой и телом крепостные медеплавильного завода внимательно слушали.

– Чего это такое – ратифицировал? – спрашивал семилетний Сергей Горюхин своего отца Василия.

Пока Василий Горюхин хмурил брови, молодой улыбчивый Осокин объяснял:

– Ратифицировал, Серёженька, значит – утвердил! – и торжественно взмахнув рукой, продолжал: – Теперь у России, и без того необъятной, ещё более земель стало, отвоёванная Бессарабия на Чёрном море вошла в её корону очередной перламутровой жемчужиной!

– Где это Чёрное море? – шёпотом, чтобы не услышал Осокин, спрашивал Серёжа Василия.

Василий опять хмурился:

– Наверное, нехорошо там, хорошее море чёрным не назовут.

Но Осокин услышал:

– Не прав твой папка, Серёженька! Хорошо там! Тёплое море, солнце круглый год, виноград растёт!

– Виноград? – удивлённо поднимал голову на Василия Серёжа.

– Это крыжовник такой, – отвечал Василий, – только весь зелёный, без полосок и кислый, господа из него шампанское делают и, когда водки напьются, поливают этим шампанским друг дружку.

Прыснул Гаврила Осокин, но осёкся на полуслове, потому что к нему подбежал управляющий и что-то зашептал на ухо.

– Такое дело, православные… – потупился Гаврила Иванович. – 12 июня император Франции Наполеон Бонапарт форсировал отвоеванную нами у поляков литовскую реку Неман возле города Ковно и пошёл на Россию войной! Так что опять пушки с ядрами будем лить!

– И дня не прошло! – возмутились усень-ивановцы.

– Гаврила Иванович!..

Тут необходимо отступление.

30 июня 1808 года в возрасте 63 лет умер Иван Петрович Осокин – помещики и промышленники в те времена жили ненамного дольше своих крепостных и пролетариев. Вдова Осокина Елизавета Ивановна не стала заморачиваться с фабриками и заводами, отказалась от имущества в пользу сыновей Петра и всеобщего любимца – Гаврилы, названного так в честь его крестного отца – Гавриилы Романовича Державина. Через два года брат Пётр умер, и Гаврила Иванович остался единоличным хозяином заводов между Волгой и Уралом, суконной фабрики в Казани, палат каменных в больших городах и долгов на поколение вперёд. Ещё в 1802 году его папенька Иван Осокин, чтобы погасить многочисленные кредиты, заложил пять своих заводов, но это не помогло, и в 1813 году Гаврила уже был должен банкам умопомрачительные на тот момент 740 тысяч 600 рублей! В 1848 году промышленная империя Осокиных, как и все империи, приказала долго жить, и все заводы были проданы господину Бенардаки, проданы, разумеется, вместе с прикреплёнными к заводам Горюхинами и другими пролетариями крепостного происхождения.

…– Гаврила Иванович, – усень-ивановцы вытолкнули Василия Горюхина вперёд из своих рядов, – Гаврила Иванович, тут такое дело, башкиры из Кидрачевского аула давеча приходили, говорят, что все пятьдесят башкирских родов решили с Наполеоном воевать и выставили против него двадцать полков по пятьсот тридцать человек, это не считая двух лошадей на каждого, длинных пик, луков со стрелами и прочей амуниции.

– Молодцы... – осторожно похвалил башкир Гаврила. – И что?

– Может, и нам, Гаврила Иванович, выставить против французского супостата какой-нибудь свой металлургический взвод? А то сидим в глуши, кроме Кандрыкуля с Аслыкулем ничего не видели, дальше Белебея не ездили...

– Вона ты куда! – усмехнулся Гаврила Осокин и осадил Горюхина: – Велено заводских крепостных на войну не брать – кто ядра с бомбами будет лить да смертоносную картечь отливать?!

Развёл руками Василий и, обескураженный, обратно шагнул в толпу односельчан.

А Гаврила призадумался: «Надо бы этих Горюхиных как-то усмирить, разделить, лишить консенсуса, а то больно много говорят, а о чём молчат – не догадаешься».

Нижнетроицкий завод

В 1833 году Усень-Ивановский завод по пути в Оренбург посетил молодой чиновник особых поручений писатель Владимир Иванович Даль. Правда, с писательством у него тогда было не очень, в 1832 году III жандармское управление его даже арестовало за публикацию «Русских сказок», и помогло только поручительство Жуковского, но зато он через свои сказки познакомился с Пушкиным.

В Усень-Ивановском Даль был недолго, но успел набрать материал на небольшую повесть. Решив не рисковать после «Русских сказок», Владимир Иванович назвал повестушку «Башкирской русалкой» и на всякий случай подписался Казаком Луганским.

Вскоре в Оренбург прибыл и сам Пушкин, работавший над «Историей Пугачёва». Стоит ли говорить, что на оренбургском «безрыбье» литераторы стали неразлучными друзьями.

– Приезжаю, – рассказывал Даль Пушкину, – в Усень-Ивановское, захожу в заводское управление и строго так: «Чиновник для особых поручений оренбургского генерал-губернатора Василия Алексеевича Перовского!»

Пушкин хохотнул.

– Трухнули, понятно, – продолжил Даль, – я им: «Мне нужны фольклор и этнография местного населения». Вижу, ни бельмеса не соображают. Кто, уточняю, у вас говорит по-русски, но так, что ничего поймёшь? Они мне: ты, батюшка, да покойный Васька Горюхин этим грешил!

Пушкин покатился – смешлив был, Гоголь потом подтверждал.

– Тогда, говорю, – Даль был доволен эффектом, – может, кто истории какие знает, весёлые или жалостливые? И тут в контору баба заходит, старуха лет пятидесяти. Ну эти счетоводы мне её и сплавили: «Вот вдова Васьки – Аксинья Горюхина – вам жалостливые истории расскажет, а нам надо считать, сколько из тонны выплавленной меди пятаков выйдет, чтобы потом на эти пятаки ваши бумажные книжки выпускать и за серебряные рубли продавать!»

Пушкин поперхнулся от смеха:

– И что же тебе выдала старуха Аксинья?

– А я решил с ней не рассусоливать, сразу в лоб: «Что про Усень-Ивановское такое знаешь, чего другие не знают?» Она платочек на голове потуже затянула и давай языком чесать: «Про Девичий родник рассказывать не буду, все и так знают, что там дева в белой шёлковой рубахе и басурманских шароварах парней, а бывает, и взрослых мужиков, особенно тех, которые под хмельком, в тёмный ельник заманивает».

– И что с ними?.. – нетерпеливо спросил Пушкин, любитель мистических историй про дев в белых мужских одеяниях.

– Я тоже самое спросил, – специально замедлил рассказ Даль, – Аксинья только плечами пожала: «Пропадали горемыки, а вода в роднике мужским потом начинала отдавать». Спрашиваю, куда же они пропадали? Аксинья платочек расслабила: «Так все знают, что в подземной реке, соединяющей озёра Аслыкуль и Кандрыкуль, топли».

– Неужели есть такая река? – Пушкин немного заскучал, не услышав продолжения про деву.

– Мой вопрос, Александр Сергеевич! – хлопнул себя по коленке Даль. – Эта вдова Василия Горюхина мне на чистом глазу: «В прошлую весну, мужики из Нижнетроицкого рассказывали, что конный башкир из аула Кидрач провалился под рыхлый лёд в Кандрыкуле, а летом его вместе с конём вытащили из Аслыкуля!» Я её тут же спрашиваю: «А башкиры чего говорят?» Даже бровью не повела: «Будто вечером в мартовский буран Акман-Токман русский мужик из Нижнетроицкого поехал на телеге через Аслыкуль, заблудился в сумерках, в полынью въехал, а выехал уже утром в мае на Кандрыкуле – развалился весь такой в телеге, озорной, подвыпивший – как живой!»

– Весёлая бабулька, – оценил Пушкин.

– Не совсем, – вздохнул Даль, – всё-таки запричитала под конец разговора: «Вам бы Васеньку моего расспросить, да он год назад помер. Или сыночка моего Серёженьку, только сослал его в 1827 году Гаврила Осокин вместе с женой и малолетними детьми в Нижнетроицкий завод. Решил, что слишком много Горюхиных в одном месте быть не должно, иначе удумают чего, грамоте начнут учиться, книжки читать, сомневаться в правильности мироустройства – вот так и сказал Серёженьке перед отъездом. Больше я сыночка не видела, даже на похороны отца своего Василия не приезжал – вроде недалеко, меньше пятидесяти вёрст в одну сторону, но пока туда весть пришла с оказией, пока там искали, кем подмениться у безостановочной доменной печи, время ушло и ехать было уже не к кому – похоронили».

Пушкин помрачнел:

– Я ведь ответил тогда императору Николаю на его ехидный вопрос, где бы я был 14 декабря 1825 года, что, если б не заяц, перебежавший дорогу в Михайловском, стоял на Сенатской площади рядом с друзьями!

Даль слышал эту историю от Пушкина не раз, кивнул и с положенной моменту серьёзностью согласился:

– Ничего, думаю, на нашем веку отменят это постыдное крепостное рабство!

Пушкин эту тираду от Даля тоже слышал не раз, поэтому крикнул:

– Человек! Вина!

Вбежал Ванька с подносом. Крепостное право отменили через двадцать восемь лет. Пушкин не дожил, Даль пережил, Горюхины – кто как.

Пиковая дама

В благородном собрании Тулы было не продохнуть. Играли в штос. Играли по-крупному. Играли миллионер-промышленник Дмитрий Бенардаки и внук (разумеется, незаконнорожденный) Екатерины II и Григория Орлова граф Василий Бобринский.

Бенардаки не везло, он проигрывал и проигрывал. Проиграл уже несколько тысяч рублей.

– А вы, Дмитрий Егорович, на пиковую даму поставьте! – веселился граф Бобринский вместе с «вдовой Клико».

Штос – игра простенькая, один выбирает из колоды карту и ставит на неё столько, сколько нашепчет джокер: «Сапоги, шуба, билеты МММ…», второй метает карты слева направо, если загаданная карта выпадает слева, то выигрывает тот, который выбрал карту, если справа – банкомёт. Именно в штос играли Германн и Чекалинский в пушкинской «Пиковой даме».

Бенардаки вскрыл новую колоду, почти бесстрастно вытащил карту, положил рубашкой вверх и с деланой небрежностью бросил на неё несколько крупных банковских билетов. Бобринский стал метать. Как только слева легла пиковая дама, Бенардаки открыл свою карту и торжествующе произнес:

– Спасибо за совет, Василий Алексеевич, – дама пик!

После этого Бенардаки отыграл свой проигрыш, выиграл всю наличность у Бобринского, а когда тот стал ставить в банк, словно медные пятаки, своих крепостных, то выиграл всех крестьян из села Ивановского, села Георгиевского и половины села Петровского. Всего оказалось две тысячи шестьсот шестнадцать человеко-рублей.

Всех выигранных крестьян предприимчивый русский грек Дмитрий Бенардаки так же, как когда-то предприимчивый юноша Иван Осокин, вывел в Белебеевский уезд Оренбургской губернии. Точно так же, как и сто лет назад, будущие металлурги шли своим ходом, ведя за собой скотину и везя на телегах весь нажитый скарб. Обоз растянулся на двадцать три километра. Вышли из Ивановки, Георгиевки, Петровки, пришли в Большие Бенардаки, Малые Бенардаки, Дмитриевку и другие деревни, названные в честь близких родственников горнопромышленника.

Дела у Бенардаки шли в гору, миллионы притягивали миллионы, и в 1848 году он выкупил у почти совсем разорившегося Гаврилы Осокина Усень-Ивановский, Верхнетроицкий и Нижнетроицкий заводы. Произошло слияние промышленных и человеческих мощностей. Так тульские православные крестьяне влились в дружную семью нижегородских староверов, в которой, конечно же, были и наши Горюхины. Новенькие получили от старожилов доброе прозвище «надызы», что означало «нерусские», а если тульчанин вдруг оказывался к тому же табакуром, то заводчане-раскольники считали его уже полным нехристем и при встрече переходили на другую сторону улицы или по-простому плечом в плечо спихивали с деревянного настила в грязь.

Сам Бенардаки так же, как и когда-то Осокины, был человеком более утонченным и имел слабость к духовной пище, особенно к русской литературе, поэтому часто ссужал деньгами почти всегда нуждавшихся писателей.

– Не одолжишь, Дмитрий Егорыч, – запросто спрашивал его, по свидетельству Аксакова, Гоголь, – пару тысяч на парочку недель?

– О чём речь, – тут же соглашался Бенардаки, – завтра поутру будет исполнено, Николай Васильевич!

– А я, – благодарно обещал Гоголь, – впишу тебя в историю! Спишу с твоего образа и подобия своего главного героя Чичикова! Он, как и ты, будет покупать крестьян на вывод куда-нибудь на Херсонщину, если не возражаешь?

– Я больше в Белебеевский уезд да в Оренбуржье вывожу, но всё равно спасибо! – добавлял крупную купюру Бенардаки.

Но с осокинскими заводами счастливому буржуа Бенардаки не подфартило, они так и остались убыточными, в 1853 году был закрыт Нижнетроицкий завод, а после отмены в 1861 году крепостного права, с последовательным исчезновением бесплатной рабочей силы, закрылись Верхнетроицкий и Усень-Ивановский заводы.

28 мая 1870 года семидесятиоднолетний Дмитрий Егорович Бенардаки умер в Германии. Наследники перепрофилировали его металлургические заводы в суконные фабрики, на которые нанимались всё те же бывшие крепостные, которым не везло в пчеловодстве или в торговле.

Вот-вот, в пчеловодстве! Вдруг все, и смолящие цигарки туляки, и пьющие только из своих кружек староверы, подались в пчеловоды! А если не в пчеловоды, то в лавочники и перекупщики! В Усень-Ивановском, к примеру, неожиданно развилась такая торговля, что каждую неделю устраивался большой базар. Кержаки, туляки, башкиры, не исключено, что даже евреи, торговали всем чем ни попадя!

Точно так же, сто двадцать лет спустя, в России торговали на стадионах, во дворцах культуры, на остановках общественного транспорта – «перестройки», они не сильно друг от друга отличаются…

Секс, наркотики, рок-н-ролл!

Рок-н-ролл в девятнадцатом веке был такой же незамысловатый, как и в двадцать первом – в виде кадрилей с мазурками на балах и присядок с хороводами за околицей.

С наркотиками тоже было не разнообразно: зелено вино да… зелено вино.

А секс…

– Дашка! – позвал коллежский советник Николай Иванович Воскобойников одиннадцатилетнюю приходящую прислугу Дарью Кощееву. – Возьми мой сюртук да почисть хорошенько, а то пропылился – из Уфы в вашу Ивано-Ключевскую деревню несколько раз в неделю езжу туда-сюда, туда-сюда!

– Так она же не наша деревня, а ваша! – удивлённо возразила Дарья и так же удивлённо спросила: – А где сюртук-то?

– Где-где! В тарантасе лежит, а тарантас в сарае стоит.

Дарья послушно пошла за Николаем Ивановичем в сарай, но вместо сюртука, как описано в уголовном деле, «была насильственно в тарантасе растлена».

Родители Дарьи Матвей и Устинья подали на Воскобойникова в Уфимский земский суд.

Несмотря на бесправный для крепостных 1844 год, 27 мая суд заявление принял и даже 17 июня собрался. Собраться-то собрался, но господин Воскобойников на него не явился, сославшись на тяжкое недомогание, при этом письменно все обвинения семьи Кощеевых отверг напрочь. Умудрённые жизнью и ею же утомлённые судьи посовещались и вынесли вердикт: «На нет и суда нет!» После чего задремали и прекратили всяческие ненужные телодвижения.

20 сентября молодые рьяные чиновники Оренбургского губернского правления возмутились – на то и молодость, чтобы возмущаться – и потребовали ускорить процесс дознания.

На место происшествия был срочно, то есть спустя три месяца, направлен уфимский следователь, который 23 декабря потоптался меж сугробов и всё внимательно осмотрел: и сарай, и тарантас, и столовую в барском доме, где замахнул зубровки, закусил домашними грибками, форшмаком из селёдки, украинским борщом, курицей с рисом, запил компотом из сушёных яблок и признаков насилия не обнаружил.

25 мая уже 1845 года Оренбургская палата уголовного суда опять возбудила, но без былого энтузиазма, дело о медленном расследовании преступления...

Прошло четыре года, молодые оренбургские чиновники остепенились, женились, обзавелись недвижимостью и хозяйством, по вечерам книжки про вольность и равноправие читать перестали – резались в вист. Коллежский советник Николай Иванович Воскобойников продолжал жить в сельце Ивано-Ключевском и служить в Уфе чиновником. А Дарью Кощееву выдали замуж, не без труда, конечно, но через знакомых староверов нашли за двести вёрст от Ивано-Ключевского жениха – бывшего тульского крестьянина, а ныне слегка покалеченного металлурга с Нижнетроицкого завода, принадлежащего господину Бенардаки.

Вот так, нежданно-негаданно случилась смычка между городом и деревней, между пригородом Уфы и заводом Нижнетроицким. Впрочем, про Ивано-Ключевское, про господ Воскобойниковых лучше читать у краеведа Михаила Роднова.

Меж тем прошло ещё двенадцать лет. 3 марта 1861 года император Александр II крутанул вверх свои знатные усы и подписал манифест «О Всемилостивейшем даровании крепостным людям прав состояния свободных сельских обывателей», тут же получив почётное – Освободитель!

Поместья Воскобойниковых вскорости после манифеста были выставлены на продажу, часть земель купили бывшие, тут же проживающие крепостные, а другая часть, по уверению Михаила Роднова, была куплена уфимскими спекулянтами в целях перепродажи и беззастенчивой наживы.

Одним из таких мироедов был не кто иной, как Иван Сергеевич Горюхин с Нижнетроицкого завода...

Индуктивный метод

Давно хотел опровергнуть Конан Дойля, да случай не подворачивался: метод, применяемый Шерлоком Холмсом вовсе не дедуктивный (от общего к частному), а индуктивный (от частного к общему). Но простим лучшему детективщику всех времен и народов неточности в терминологии, лучше сами попытаемся выстроить логические цепочки.

Версия уфимского краеведа Роднова.

После 1861 года освобождённый Александром Освободителем двадцативосьмилетний Иван Горюхин уезжает вместе с женой Анной и двумя малолетними детьми из Нижнетроицкого и, словно д’Артаньян Париж, покоряет Уфу. Целеустремлённый старовер не чурается никакой работы, копит необходимый для начала бизнеса капитал, потом открывает общественную баню на Никольской. Барыши выгодно вкладывает в дешёвые земли обанкротившихся Воскобойниковых, а 25 сентября 1897 года перепродаёт свой участок с большим наваром дворянке Подашевской за 1200 рублей (кухарка зарабатывала 8 рублей в месяц, генерал – 500 рублей в месяц, лошадь стоила 100 рублей, корова – 60 рублей, бутылка водки – 40 копеек).

Возражения от Горюхина, мои то есть.

Самое главное: мой прадед Константин, сын Ивана Горюхина, родился в Дмитриевской волости в деревне Воскобойниково (это то самое сельцо Ивано-Ключевское) 21 марта 1869 года. То есть Горюхины в Воскобойниково жили как минимум с этого времени. А продали землю только через двадцать восемь лет! Ничего себе движение капитала, спекуляция на растущем рынке! Логичнее и «индуктивнее» предположить, что по чьей-то наводке (мы пофантазировали об «удачном» браке несчастной девочки Дарьи Кощеевой с покалеченным нижнетроицким металлургом) Иван Горюхин сумел купить у знаменитых скандальными историями Воскобойниковых немного землицы, отстроиться и приподняться над крестьянской нищетой. А в 1885 году, как следует из семейных архивов, перебраться в Уфу на улицу Никольскую (ныне Гафури), где и открыл свой банный бизнес. Но усадьбу с постройками в одну десятину (чуть больше гектара по-нынешнему) и лесом в четыре десятины Анне Михайловне Подашевской безусловно продал, они тогда с мужем пытались создать образцовое сельское хозяйство – этакий уфимский кибуц. С кибуцем не получилось, теперь в тех местах раскинулось ненасытное кладбище миллионного города под названием «Южное».

Бас и дровяной вор

Редкий старожил Казани не гордится тем, что Фёдор Иванович Шаляпин родился 13 февраля 1873 года в его замечательном городе. Редкий старожил Уфы не ухмыляется в ответ – карьера великого баса началась 26 сентября 1890 года в его замечательном городе. Являясь уфимцем в пятом поколении, претендую на некоторую объективность, поэтому уточняю: карьера началась и почти сразу закончилась. Труппа Семёнова-Самарского, с которой Шаляпин приплыл из Казани на пароходе, погастролировав несколько месяцев в Уфе, отправилась дальше, семнадцатилетний певец, несмотря на успех, остался без стабильного заработка. А куда идёт талант без стабильного заработка? Верно, на госслужбу! Сначала временно, чтобы только на билет до столицы скопить, потом долги отдать, следом гардероб обновить, а тут вдруг обухом по голове – женитьба, дети один за другим, ожидание карьерного роста, а вот и пенсия с пресловутым «стаканом воды»…

В общем, 29 апреля 1891 года по протекции поклонников, по расположению самого председателя губернской земской управы Брудинского великого Шаляпина устраивают писцом в эту самую управу с окладом в двадцать пять рублей.

Но, как говорит русская поговорка: «Жалует царь, да не жалует псарь!» Не полюбила уфимская канцелярия Шаляпина. Заподозрили мелкие чиновники в нём шпиона! Их можно понять: «Председатель нас в упор не видит, ни разу ни с кем не поздоровался, а с Шаляпиным – ласково беседует, руку пожимает. Очень Федя нам не понравился, а он от этого нервничал и переживал». Это реконструкция тирады моего прадеда Горюхина Константина Ивановича. По стечению обстоятельств он в то же самое время, что и Шаляпин, работал в этой же самой управе таким же, как и он, писарем! Годков они были почти одних, Фёдору Ивановичу тогда уже восемнадцать исполнилось, а Константину Ивановичу – двадцать два. С моим прадедом Шаляпин и объяснился, даже в книжке об этом написал: «Я откровенно заявил одному из служащих, молодому человеку: “Послушайте, мне кажется, что все вы принимаете меня за человека, который посажен для надзора за вами, для шпионства. Так позвольте же сказать вам, что я сижу здесь только потому, что меня за это обещали устроить в консерваторию. А сам я ненавижу управу, перья, чернила и всю вашу статистику”. Этот человек поверил мне, пригласил меня к себе в гости и, должно быть в знак особенного доверия, сыграл для меня на гитаре польку-трамблан».

С чего, спрашивается, этот «молодой человек», сыгравший великому басу польку-трамблан, мой прадед? А больше некому! Из присутствия они с прадедом выходили вместе и шли домой по улице Ильинской (ныне Заки Валиди) до перекрёстка с Ханыковской (теперь Гоголя), где Шаляпин поворачивал налево, а Горюхин шёл прямо к Никольской. Через месяц такого пешего знакомства, не захочешь в гости пригласишь, на гитаре и польку, и трамблан сыграешь. Потом отложишь гитару в сторону и почтительно познакомишь с патриархом о пятидесяти восьми лет:

– Папа, это друг мой – Федя! Федя, это папа мой – Иван Сергеевич!

Ну, поручкались, конечно, и за разговором Иван Горюхин спросил, не мог не спросить:

– А не любите ли вы, молодой человек, настоящую русскую баню?

– Какой русский, – басил в ответ восемнадцатилетний Шаляпин, – не любит быстрой езды, девы красной с грамматической ошибкой и ушат холодной воды после жаркой парной!

Одним словом, как пить дать, отправился Федя в помывочное заведение по адресу: Никольская, 58.

«Эх, дубинушка, ухнем!» – пел Шаляпин в парной Горюхинской бани. А может, и не пел, сидел тихо на мокрой лавке, мылил себя лыковой мочалкой и размышлял: «Как бы слинять из этого города, ссуду, что ли, в управе взять…»

Ссуду Фёдор Иванович взял и потом всю жизнь терзался, что не отдал эти несчастные пятнадцать рублей. А у Горюхиных своя недостача случилась.

– Костя, сынок, – как-то вечером прищурил глаз Иван Сергеевич, – ты наши дрова, что для топки банных печей, никуда, часом, не сбываешь?

– Как можно! – обиделся Константин.

– Поубавились что-то… – задумчиво произнёс Иван Сергеевич, потом хитро улыбнулся в бороду, взял одно полено да в сарай унёс чего-то мастерить.

Через день-другой у пронырливого мужичка (из тульских, наверное) на соседней улице что-то шарахнуло в печке так, что эта печка чуть не развалилась.

А потом пришёл 1917 год, к Ивану Сергеевичу пришёл тот самый пронырливый мужичок с ватагой других пронырливых мужичков, и Горюхинские бани у Горюхина реквизировали в пользу народа, которому «пронырливые» тут же стали мылить шею.

В 1923 году Советская власть окончательно победила и даже позволила себе ввести буржуазную новую экономическую политику (НЭП). У главы нового государства Ленина случился второй инсульт, он впал в полную недееспособность и через год осиротил державу. Шаляпин эмигрировал за границу, с большим успехом выступал в США, но чудом избежал неприятностей, переведя деньги в СССР на помощь голодающим. Ивану Сергеевичу исполнилось девяносто лет, как-то тихим утром он открыл глаза, вздохнул и отправился к своим нижегородским староверам…

СОВЕТ ДА ЛЮБОВЬ

Забежав по привычке вперёд, вернёмся назад. В 1896 году глава семейства Иван Сергеевич решил, что хватит двадцатисемилетнему Константину по вечерам на гитаре польку-трамблан тренькать и объявил:

– Костя, сынок, нашёл я тебе счастье на всю жизнь – Таньку, дочку Александра Маркова.

– Помилуй, папенька! – опешил Константин. – Я же её не видел никогда.

– А чего там смотреть, – удивился мудрый Иван Сергеевич, – Марковы веру держат нашу, единственно правильную, ну и приданое дают по вере – божеское.

– А невеста какова? – хмурился Константин.

– Нормальная! В шестнадцать лет они все нормальные. Это потом… Но у хороших родителей плохих детей не бывает! – отрезал Иван Сергеевич.

Пошёл Константин советоваться к старшему брату Аникию:

– Такое дело, Аникий, – потупился Константин, – папа женить хочет. Ты меня на одиннадцать лет старше, посоветуй, как быть.

– Хм! – резонно ответил старший брат. – Тимофея Гурдюмова знаешь?

– Это тот, который пять лет назад во второй раз женился, – тут же вспомнил Константин, – а ты у него поручителем был, за что папа наш тебя поленом огрел?

– Не сочиняй, – поморщился Аникий, – замахнулся только! Так вот, после той женитьбы сидим мы с Гурдюмовым и вторым поручителем Ганщуровым в чайной, ну и чай, разумеется, пьём.

– Как! – возмутился правоверный старовер Константин.

– Да брось ты свою дремучую кержацкую трезвость! – усмехнулся Аникий. – Новый мир пора строить, Ленина читай. Хотя нет, не читай – лучше Льва Толстого. Мне Гурдюмов в чайной, когда я его спросил о новой семейной жизни, так и сказал: «Ты, Аникий, “Войну и мир” читал? Слова князя Андрея помнишь?» Я, конечно, не помнил, но дома перечитал. На-ка, тоже прочти на досуге.

Старший брат дал младшему толстенный том Толстого в коленкоровом переплёте:

– Вернуть не забудь!

Поздно вечером, запалив свечу, Константин прочёл наставления Андрея Болконского Пьеру Безухову:

«Никогда, никогда не женись, мой друг; вот тебе мой совет, не женись до тех пор, пока ты не скажешь себе, что ты сделал всё, что мог, и до тех пор, пока ты не перестанешь любить ту женщину, какую ты выбрал, пока ты не увидишь её ясно; а то ты ошибёшься жестоко и непоправимо. Женись стариком, никуда негодным… А то пропадёт всё, что в тебе есть хорошего и высокого. Всё истратится по мелочам. Да, да, да! Не смотри на меня с таким удивлением. Ежели ты ждёшь от себя чего-нибудь впереди, то на каждом шагу ты будешь чувствовать, что для тебя всё кончено, всё закрыто, кроме гостиной, где ты будешь стоять на одной доске с придворным лакеем и идиотом…»

«Однако!» – сам себе сказал Константин, задул свечу и лёг спать. А через три дня женился.

Семьдесят три года прожили вместе Константин и Татьяна, родили восемнадцать детей, выжили пятеро: Ксения, Евгений, Александр, Анна и Сергей. Ксения уехала с мужем и ребёнком в Нерчинск, где их в лихолетье Гражданской войны убили и похоронили в одной могиле. Евгений прошёл Гражданскую, был репрессирован, потом реабилитирован, дожил до восьмидесяти шести лет, застал горбачёвскую «перестройку» – умер в 1987 году. Александр погиб в Великую Отечественную войну, Анна всю жизнь прожила в Уфе, вышла замуж за генерала Стышнева, но в браке была крайне несчастлива, умерла в пятьдесят шесть лет. Мой дед Сергей окончил Казанский университет, откуда привёз невесту Ирину Петровну Зыкову, прошёл Великую Отечественную войну, всю жизнь работал геофизиком, умер в очереди за колбасой в 1982 году, ему было семьдесят восемь.

Бомба и бомба

Прошло пять лет.

В 1901 году у Константина Горюхина родился сын Евгений.

В 1903 году девятнадцатилетний железнодорожник и по совместительству эсеровский боевик Дулебов застрелил в уфимском Ушаковском парке (теперь парк имени Ленина) губернатора Николая Богдановича.

В 1904 году у Константина родился сын Сергей.

22 января 1905 года правительственные войска открыли по безоружным демонстрантам огонь. «Кровавое воскресенье» стало началом Первой русской революции. В этом же году Япония победила в Русско-японской войне. Император Николай II отдал часть власти Государственной Думе.

Не смотря на манифесты и амнистии Николая Романова, Иван Горюхин отправил сына Константина подальше от Уфы:

– Езжай, Костя, в Симский завод, найдёшь там Василия Курчатова, он из наших, староверов, поможет, если что.

– Так император вроде всяческие свободы и неприкосновенности объявил, – заупрямился Константин, – Думу учредил…

– Я тебе так скажу, сынок, – вздохнул Иван Сергеевич, – когда по амнистии на свободу выпускают убийц губернаторов, то ничего хорошего не жди!

– Ты про Егорку Дулебова с его подельниками-душегубами? – озадачился Константин.

– И про них тоже, – перекрестил сына двумя пальцами пожилой Горюхин.

«Так, Танюша, и так…» – сказал жене Константин. Жена Татьяна поджала губы, собрала в охапку детей, узелки с сундучками, сели они всем семейством на утренний проходящий, в тот же день прибыли на станцию Симский завод и сразу пошли знакомиться с заведующим винным складом Василием Курчатовым:

– Василий?

– Василий!

– Константин?

– Константин!

– Как же ты, Василий, таким богопротивным делом занимаешься? – спросил старовер Константин старовера Василия.

– Твоему Серёжке сколько? – в ответ спросил Василий.

– Два годика, – насторожился Константин.

– Моему Игорешке – три! А нам с тобой по тридцать семь пушкинских, – поднял вверх палец Василий Курчатов, – то есть времени для раздумий совсем ничего, большую дорогу для детишек сейчас надо выбирать.

– Цель оправдывает средства? – догадался Константин.

Василий отвёл взгляд:

– Хочу, чтобы Игорёк точные науки выучил. Мне тут журнал из Питера пришёл, про английского физика Резерфорда пишут, будто он Солнечную систему внутри атомов нашёл!

– Ты не атеист, часом? – отшатнулся Константин.

– Побойся Бога! – отмахнулся двумя пальцами Василий. – Это ж Он всё придумал!

– Тогда я своего Серёжку тоже в точные науки определю, – согласно вздохнул Константин, – ради такого дела и к богопротивной водке прикоснуться не грех!

– Нормально, Константин.

– Нормально, Василий.

Примерно в это же время амнистированный Николаем II Егор Олимпиевич Дулебов почувствовал в своей кудрявой голове непорядок: сначала забыл, как цеплять к паровозу вагоны, потом, как заряжать револьверы системы Нагана, а после из его памяти напрочь вылетело, в кого кидать самодельные бомбы: в пожилых грузных генералов или в порхающих разноцветных бабочек. Одним словом, боевика-железнодорожника из Петропавловской крепости прямиком направили в психиатрическую больницу имени Николая Чудотворца, где в 1908 году он, сидя в смирительной рубашке, помер.

29 августа 1949 года был произведён взрыв первой в СССР ядерной бомбы. Сталин наградил научного руководителя атомного проекта академика Курчатова Игоря Васильевича званием Героя Социалистического Труда, пятьюстами тысячами рублей и автомобилем ЗИС-110.

29 августа 1949 года геофизик Горюхин Сергей Константинович выпорол восьмилетнего сына Александра за то, что тот точил цветные карандаши и сломал трофейную немецкую бритву Золинген.

Блюхер

В 1974 году междугороднее общение могло быть только трёх видов. Бумажное – письма и открытки. Телеграфное – в дверь стучал почтальон и протягивал бланк телеграммы, в котором были наклеены бумажные полоски с прописными буквами: «ВСТРЕЧАЙТЕ НА КАЗАНСКОМ ЗПТ ЕДЕМ НА ТРИ НЕДЕЛИ В ГОСТИ ЗПТ ХОТИМ ЛЕНИНА ПОСМОТРЕТЬ ЗПТ ВАШИ ОДНОСЕЛЬЧАНЕ ТЧК». И, конечно, по телефону... ох уж этот телефон – чем дальше друг от друга находились города, тем хуже был сигнал, возможно, он терялся в медных проводах или в бесконечных пальчиках телефонисток, но охрипшие абоненты кричали друг другу в трубки: «Алло! Алло! Хабаровск?! Диктую по буквам: “С (Серёжа), А (Алексей), М (Михаил), Д (Дима), У (Ульяна), Р (Радик), А (Александр), К (Константин)”». Другого онлайн-общения не было.

1 января семье Горюхиных, проживающей в Уфе на улице Блюхера, пришла открытка от девяностолетней бабы Ани из Казани. Баба Аня перечисляла всех, кого помнила, каждому желала здоровья до самого коммунизма, счастье не желала, потому что оно само должно было наступить, так как Хрущёв обещал коммунизм уже в 1980 году. Всё бы ничего, но вместо Блюхера в адресной строке баба Аня вписала Гиммлера из только что выпущенного на экраны фильма «Семнадцать мгновений весны». Удивительно, но открытка дошла без проблем, наверное, впиши она в адресе Штирлица, тоже бы дошла.

К чему это всё?

30 ноября 1918 года Верховный правитель России Александр Васильевич Колчак подписал постановление о введении смертной казни для гражданского населения, виновного в воспрепятствовании осуществлению его верховной власти и объявил всеобщую мобилизацию всего взрослого населения.

Как уж там препятствовал Константин Горюхин осуществлению верховной власти Колчака, представить трудно, но его арестовали и собирались расстрелять. Супруга Константина Татьяна собрала всё накопленное на чёрный день, завязала в узелок и понесла в уфимскую тюрьму. Знающие люди посоветовали: «Только не попадись прапорщику Селивёрстову – пристрелит вместе с мужем». Татьяне повезло, помощник начальника тюрьмы Селивёрстов бушевал во внутреннем дворике:

– Расстрелять всю большевистскую сволочь!

Татьяна передала узелок кому следует, через час дежурный ефрейтор отпер камеру смертников:

– Горюхин! На выход! К Селивёрстову на допрос!

Сокамерники тяжело вздохнули и сочувственно отвели взгляды: от Селивёрстова не возвращались. Константина Горюхина вывели из здания, но повели не во двор, а к разношёрстной толпе уфимцев под охраной белочехов. Вскорости их отвели на вокзал, где погрузили в грязные пустые товарные вагоны, и покатили они вместе с колчаковцами в Сибирь.

Вернулась Татьяна Александровна домой и подозвала сыновей:

– Ты, Сёрежа, со мной останешься, – сказала она четырнадцатилетнему сыну, моему будущему деду.

– А ты езжай следом за отцом, – повернулась она к другому сыну – семнадцатилетнему Евгению.

Пока собирались и думали, каким из возможных способов двинуться на восток, Константин Иванович вместе с остальными арестованными прибыли в Челябинск. Конвоирующие «эшелон смерти» чехи давно игнорировали всякую дисциплину, сбивались у головного вагона в кучу и, греясь у костра, вспоминали Прагу:

– А помнишь, Томаш, пивную «У Флеку»?

– Это ты у меня, Войтех, спрашиваешь?! Я там требовал только самое свежее пиво, чтобы белая шапка в кружке была десять сантиметров высотой и стояла, не оседая, полчаса и не меньше!

– А полчаса что делал?

– Рульку ел! Такую рульку, Войтех, что ею можно взвод солдат накормить!

– Что рулька, Томаш! Какие «У Флеку» пани в белых накрахмаленных передниках и чепцах пиво разносили! Несёт такая, бывало, в одной руке пять кружек и в другой – пять. Подойдёшь, шлепнёшь её по аппетитному заду, а она сделать ничего не может – руки-то заняты!

В это время Константин с несколькими товарищами отжали дверь вагона и выскользнули в морозную чёрную ночь. Целую неделю старший Горюхин пробирался на запад в Уфу, а младший Горюхин в поисках отца двигал на восток.

Настигая отступающую Белую армию, Евгений Константинович вступил в Красную армию, а заодно и в партию большевиков, тут-то его судьба и свела с первым кавалером ордена Красного Знамени Василием Константиновичем Блюхером. Два Константиныча дошли до Тихого океана, а когда образовалась Дальневосточная республика, Горюхин стал доверенным лицом Блюхера при выдвижении того в Дальневосточное Учредительное собрание. 25 марта 1938 года Евгения Горюхина арестовали, 22 октября 1938 года арестовали Василия Блюхера. Обоих в последующем реабилитировали, Блюхера посмертно.

– Нерчинск не проезжал? – спрашивали родители вернувшегося после Гражданской войны с Дальнего Востока Женю Горюхина.

– Проезжал… – хмурился сын.

– Не удалось посетить? – внимательно вглядывалась в Женю мать.

– Наш поезд в восемнадцати километрах стоял, комиссар Николай Иванович Сперанский, добрый души человек, дал под свою ответственность самого резвого скакуна, обратно из Нерчинска чуть его не загнал – подвёл бы комиссара…

– Ты про Ксению расскажи! – перебил сына Константин Иванович. – Повидался?

Евгений замолчал, через минуту хрипло произнёс:

– Повидался. Ксению, мужа её, их ребёнка в одной могиле похоронили…

XX век

– Ты, Юрка, наверное, граф! – обступили меня одноклассники.

– Пожалуй что… – задумчиво соглашался с одноклассниками и вдавливал в детский пластилин резную хрустальную печать бывшего крепостного, а потом уфимского мещанина Ивана Сергеевича Горюхина.

– Опять в школу печать таскал, – строго спросили дома, – смотри, разобьёшь реликвию или потеряешь, от прадеда Ивана больше ничего не осталось.

– Учительнице истории показывал, – неубедительно соврал, – интересуется предметами старины и семейными преданиями.

– И какие предания ты ей выдал? – спросил меня отец – Александр Сергеевич.

– Ну… – сдвинул к переносице брови. – Прадедушка до ста лет дожил, дедушка Женя в Гражданскую воевал, наш дедушка в Великую Отечественную… Мама – врач, папа – доцент… Наташка на гимнастику ходит, я на бокс хочу записаться…

XXI век

– Ну и для чего всё это написано? – спросит читатель.

– Ошибок-то! – покачает головой корректор.

– Этих воспоминаний… – поморщится редактор. – Нынче их не пишет только самый ленивый, а ленивый поденщиков нанимает!

Действительно, для чего? Кому? Куда?

Наверное, не попадись случайно в уфимском городском архиве фамилия Горюхиных, не было бы повода всё это излагать. Так, линия мамы – Галии Мухамедовны – из татарского рода Салимовых обрывается в семейной летописи на прадеде Сафиулле, бывшем муллой и пропавшем без вести в революционное беззаконье где-то на Волге. Короткая линия бабушки Ирины Петровной Зыковой, жены дедушки Сергея, проходит через Чебоксары и упирается в «туманный» Ташкент. Поэтому нанизывал бусинки на ту нить, которая была самой длинной. А пригодится кому или нет – кто ж его знает…

Эпилог

1. Степан Горюхин родился в деревне Притыкино в 16… году, умер там же и тоже в XVII веке, но во второй половине. Крепостной князя Константина Осиповича Щербатова.
2. Ларион Степанович Горюхин родился в деревне Притыкино в конце XVII века, умер по месту рождения в начале XVIII века. Крепостной стольника Ивана Андреевича Щепотева.
3. Иван Ларионович Горюхин родился в деревне Притыкино в 1712 году, умер по месту рождения в 1749 году. Крепостной девицы Феодосии Васильевны Зиновьевой. Жена – Татьяна.
4. Андриан Иванович Горюхин родился в деревне Притыкино в 1742 году, умер в Усень-Ивановском заводе в 1804 году. Крепостной Ивана Петровича Осокина. Жена – Авдотья.
5. Василий Андрианович Горюхин родился в Усень-Ивановском заводе в 1781 году, умер по месту рождения в 1832 году. Крепостной Гаврилы Ивановича Осокина. Жена – Аксинья.
6. Сергей Васильевич Горюхин родился в Усень-Ивановском заводе в 1805 году, умер в Нижнетроицком заводе в 1860 году. Крепостной Дмитрия Егоровича Бенардаки. Жена – Анна.
7. Иван Сергеевич Горюхин родился в Нижнетроицком заводе в 1833 году, умер в Уфе в 1923 году. До 1861 года крепостной Д. Е. Бенардаки. Жена – Анна.
8. Константин Иванович Горюхин родился в деревне Воскобойниково Дмитриевского уезда в 1869 году, умер в Уфе в 1969 году. Мещанин. Жена – Татьяна Александровна Маркова.
9. Сергей Константинович Горюхин родился в Уфе в 1904 году, умер по месту рождения в 1982 году. Коммунист. Жена – Ирина Петровна Зыкова.
10. Александр Сергеевич Горюхин родился в Уфе в 1941 году. Доцент. Жена – Галия Мухамедовна Салимова.
11. Юрий Александрович Горюхин родился в Уфе в 1966 году. Сочинитель. Жена – Анна Алексеевна Литвинович.

Деревня Притыкино, несмотря ни на что, существует и поныне, входит в Зиняковский сельсовет, находится в Городецком районе Нижегородской области. Единственные жители – пожилой дауншифтер Виктор с женой и дочерью, которые ведут натуральное хозяйство, исповедуют здоровый образ жизни и рады любым гостям. Про Горюхиных, разумеется, и слыхом не слыхали…