№9.2025. Рустам Мавлиханов. В закате карминовом

ТАММУЗ ДЛЯ ЗИККУРАТОВ

Учитель умер 1 сентября 1953 года. Прямо на уроке. В маленьком угледобывающем посёлке в недрах гигантской страны. Остановка сердца. Чтобы двенадцатилетняя девчонка – отличница, за полгода переучившаяся с одного языка на другой, – опешив от внезапной смерти Бориса Борисовича – ветерана трёх войн, пережившего галицийские поля 1916-го, петроградские события 1917-го, Туркестан двадцатых, холодное июльское утро тридцать восьмого (впрочем, это время он обошёл) и гекатомбы Великой Отечественной, – почувствовала – и не отвергла! – предопределение стать врачом и, волею одного из будущих, отправилась четверть века спустя (по её времени) в Антарктику. Чтобы породить то, что успел показать, но не успел объяснить на уроках физики учитель: что если чаинка упадёт в перегретую в микроволновке воду, то она бурно закипит – как и песчинка, брошенная в переохлаждённую воду, вызовет бурное замерзание; и что это нечто может, в силу особенностей человечества, привести к пандемии, призванной, чтобы предотвратить ядерную войну, случайно начатую в попытках остановить пандемию, которая окажется гуманным способом не дать случиться ядерной войне, которая – через ещё уроборос уроборосов «чтобы» – должна будет отсрочить рождение сверхразумного интеллекта и вырождение человечества. Потому что – по закону сохранения жизни – ничто не порождается ничем, не разрушая свою причину. И чтобы другие будущие, желая воссуществовать, для чего им нужно предотвратить все три исхода, к золотому октябрю скорого года, в который – в узел всех времен – смотрят «летучие голландцы» человечества, подставили ладонь, которая не даст чаинке упасть в перегретую воду настоящего, но которая охватит рукоять, положит указательный палец на спусковую скобу и выстрелит сто пятьдесят тысяч раз – столько, сколько нужно, чтобы появился намёк на результат вычитания бесконечности чётных песчинок из бесконечности натуральных песчинок.

Потому что разум – это пуля, рикошетящая от базальта вселенной и высекающая искры смысла своего существования.

А потому выстрелы не утихают. Они звучат и морозным, розовым декабрьским утром 1825-го над Невой, и жарким ноябрьским днём над Иравади, и в гнилом галицийском тумане октября 1916-го, и в моросящих сентябрьских сумерках семнадцатого, и под колючей шерстью степных звёзд августа; они стряхивают цвет вишен урожая 1938-го в вино из июньских одуванчиков; и их эхо, гуляющее в скалах, освещённых багровой ли звездой царя печали всего мироздания, или тёплым, ниже абсолютного нуля, сиянием Бога-Тьмы, хранящего невидимость Света, вплетается буйной майской черёмухой 1994-го в соловьиную песнь, несущую весть горихвосткам, перекликающимся в юной зелени апрельских турангов 1012 года от Переселения.

Потому что Жизнь важнее жизни.

И потому они звучат, чтобы когда-нибудь, однажды или не единожды, в изумрудном под ногами и вечно бирюзовом над головой апреле 2008-го я – в закате карминовом путник, – заплутав в степных дорогах, как читатель – в этих строках, присев у аспидно-чёрного кенотафа, на котором высечено потерявшее слог за слогом, по бирманскому обычаю, имя с прощальной надписью:

«.., другу

25/X/2028 – 15/XII/1995

В память о трёх с половиной тысячах лет локоть к локтю

От убийц и убитых», –

услышал в песне птиц, едины что в Симурге, про то, как Она в первое весеннее полнолуние обнаружила его, истинного сына исконных вод, преломивших – как хлеб – луч света, и отёрла рукою кровь его сердца, пронзённого копьём, и – под взглядами медных сиррушей, на краю бассейна для омовений, выложенного небесно-синим лазуритом, – зачала от него в будущем, чтобы родить его в прошлом, десятого таммуза и девятого шаабана 1398 года. Беременность – не плод чрева – вызреет за шесть лет вашего, прямого, как пути тех, кого не бывает в природе, времени – и тридцать семь лет времени живого, как след змея, разомкнувшего уроборос, на песке. И пусть в нашем, по-человечески уютном времени песнь птиц покажется нам пустой и ненужной, но во времени-Степи, сытным ветром перебирающем перья ковылей – наши жизни, – она звучит вечно, и потому путник дослушает её до безмолвной ноты –

и чтобы не разрывать связь встречнотекущих из бесконечности и из бескрайности времён, что, пересекаясь сами с собой, создают узор – нас, –

и чтобы луч света, невидимого, как всякий свет в абсолютной пустоте, обнаружил себя, обнаружив окроплённые кровью сына своего зиккураты, что возводятся из камней возможного – и осыпаются под молотами тех выборов, что делаем мы, всё живое, плотью единое с плотью Океана,

накатывающего к твоим ногам, что привели тебя к последнему берегу, к той черте, за которой уже не прорастут семена с древа познания, поблёскивающие под ярко-тёмным солнцем – звездой за краем света – солью, с которой смывает наши имена раухтопазная волна прибоя.

ЗИККУРАТЫ

Он подходит по коридору, останавливается у двери комнаты, поворачивает ручку, входит внутрь. В его руках – букет белых лилий.

Он подходит по коридору, останавливается у двери комнаты, задумывается, поворачивает ручку, входит внутрь. В его руках – букет белых лилий.

Он подходит по коридору, останавливается у двери комнаты, задумывается, стучит трижды, поворачивает ручку, входит внутрь. В его руках – букет белых лилий.

Он подходит по коридору, останавливается у двери комнаты, небрежно стучит пару раз, предупреждая о своём появлении, поворачивает ручку, входит внутрь.

– Привет, – говорит он непринуждённо во всех четырёх комнатах, отводя взгляд.

– Привет, – полувопросительно здоровается он с ней в четырёх комнатах. В его глазах мелькает опасение.

– Здравствуй, – несмело звучит его голос в шестнадцати стенах комнат.

– Хорошо, что застал тебя, – произносит он в трёх комнатах, закрывая за собой дверь во всех.

Она не оборачивается.

Она вздрагивает, но не оборачивается. Чтобы совладать с собой, подсыпает корм в аквариум с золотой рыбкой.

Она испуганно оборачивается в тридцати двух комнатах: в двадцати четырёх – на несмелое «Привет…», в восьми – на «Здравствуй».

Она берёт себя в руки и оборачивается.

Она молчит в ответ.

Она отвечает, изображая улыбку:

– Здравствуй.

Она отвечает еле слышно, сглатывая комок в горле:

– Здравствуй.

Она отвечает, сглатывая комок и изображая улыбку:

– Привет!

Она прячет руки за спиной.

В шестидесяти четырёх комнатах звучит: «Как ты?» – «Хорошо», «Как ты?» – «Нормально», «Как поживаешь?» – «Как видишь», «Как ты?» – «Зря ты пришёл», «Как дела?» – «Уходи», «Ты как?» – она пожимает плечами и отводит взгляд вправо, отводит взгляд влево, смотрит в пол, смотрит с вызовом.

Ещё одна фраза, и я наблюдаю за 1024 комнатами. И каждая из них имеет право на существование. В каждой из них они имеют право на жизнь. Кто я, чтобы судить? Я – наблюдатель. Кто решил, что я квалифицирован для такого ответственного занятия? –  Сам факт того, что я наблюдаю. Ибо я есмь и объект, и субъект.

Тот, кто оставил меня здесь, проинструктировал: «Раз ты смог вспомнить того, кто жил в тебе до тебя, раз ты смог прочесть его жизнь на стропилах и балках его тела, то и тут справишься». Он сказал:

– Пари и смотри.

И ушёл.

К концу разговора они наплодят десять в сто двадцатой степени вселенных – кажется, столько вариантов у шахматной партии. С вероятностью семь девятых их разговор окончится ничем, в одном случае из восьмидесяти одного они прозреют. Квинтиллион раз они займутся сексом, 84 тысячи из них – любовью. Миллион раз он её задушит, миллиард – она упадёт виском на угол стола. Столько же раз она убьёт его – случайно, со злости, из любви и просто воспользовавшись случаем узнать себя получше: «Способна ли я на это?» Две трети смертей окажутся бездарны. В одной трети последним, что увидят её или его угасающие, перебирающие способы выжить сознания, будут протянутые к ним руки Христа и обретший плоть голос, повторяющий слова шахады.

Где-то белые лилии медленно впитают кровь.

Где-то среди лепестков будет биться на полу золотая рыбка.

И несколько раз звон стекла, рассыпающегося осколками по полу, откроет им какую-то из истин.

Я бы позволил им жить – каждой из их вселенных.

Если бы у меня был разум размером с Вселенную, я бы позволил им жить.

Если бы у меня был разум размером с Фонтан вселенных, я бы позволил нам всем жить.

Но нужно выбирать – и я выбираю.

Но нужно выбирать. И я выбираю.

Может, тот, кто сказал мне: «Пари и смотри», и был Бог? Кто ещё способен выбирать, кому пребыть, а кому – прейти? Тогда что же – это Бог ушёл? Ницше бы порадовался.

Где-то, по столешнице Мира, с четырёх его углов, стучит молоточками Время, собирая хаос их свидания в узоры, вибрируя их телами, закидывая в них случайные, не в тему, мысли, прорастающие в чувства и слова.

Моё внимание привлекает часть их судеб – те, в которых они живы своей страстью, надеждой, отчаянием. Остальные угасают, брошенные моим взглядом: остальные комнаты пусты, хоть в них и есть эти двое.

– Я взял кредит на машину, – расписывается он в бессилии своего сердца в третьем миллиарде вселенных.

– Я изменила тебе. Но ты сам виноват, – не решается она сказать о главном в сотый триллион раз.

Неловкое молчание. Неловкая улыбка. Удачная усмешка. Гнетущая пауза. Он думает, как бы уйти. Она думает, как бы выпроводить. Она думает, что хочет выпить. А лучше – напиться. У него чешется спина.

Они умирают. Для себя – и, значит, для меня. Я покидаю их – не божество, нет! – лишь клетка Его обращённого внутрь, глядящего со всех граней Мира Глаза, – но как Он покидает души. Ибо не праведными Он сотворил нас, но страстными.

Что станет с ними? Будут ли они как пустые оболочки, как сердца, сожранные, пережёванные и выплюнутые Амат – Поглощающей смерть, чтобы не пропустить неживое в царство Живого? Будут ли они носиться по ветру, неспособные даже пожелать чего-либо?

Где хранится архив мёртвых, несостоявшихся вселенных? Или Свет забывает их так, как способно Забыть только Небытие?

В первую очередь умрут те вселенные, где золотая рыбка бьётся на полу среди лепестков белых лилий. Зачем нужен мир, в котором рыбка задыхается на полу?

Иные, однако, прорастут. Как деревья под дождём. Ступень за ступенью, к небу – то Время ритмом своих молоточков строит свои зиккураты. Зачем? У Времени не спросишь. Время – это Бог вне своей Личности.

Я не пытаюсь понять, в какой из триллионов оставшихся комнат «истинное я» этих двоих. Даже если они где-то есть – в чём я обязан сомневаться, – попытка разыскать Человека будет предательством остальных, ещё живых его и её. И мне ли искать «личность», когда я сам – всего лишь (не менее чем) Наблюдатель: и субъект, и объект, недоказуемый и неопровержимый.

Но порой ощущаемый. Вот я замечаю её – миллиард «её», – безмолвно кричащую на дне своего бытия – воронки своего существования: «Ты есть, Бог? Мне больно!» – слабое пламя её свечи источает зыбь вопросов в будущее. Я отвечаю: «Он где-то здесь. И ты – здесь: я вижу тебя». Я молчу о «здесь»: надежда всегда обращена в будущее, но будущее настолько едино с прошлым – как земля, пропитанная водой, – что даже настоящее становится фикцией. А как назвать время, что слева, и время, что справа?

Она ухватывается за нить ответа, она просит его:

– Обними меня, – в сотнях миллионов комнат.

Она ухватывается за нить-ответ, она спрашивает его:

– Ты ещё любишь меня? – в сотне миллионов комнат.

Она, как настоящая женщина, слышит ответ на нити, и говорит ему:

– Как глупо… Прости, – в десятках миллионов комнат.

Как все женщины, способные вплетать нити ответов из своего будущего в пряжу своих судеб и потому живущие дольше, она берёт его за руку в сотне тысяч комнат.

Как отчаянно храбрая женщина, она всматривается в его глаза, пытаясь понять тысячу раз.

Как чистый человек, она видит сотню бездн, за которыми – Свет, оберегаемый Тьмой.

Как Человек, она – всего (целых!) дюжину раз – узнаёт Его:

– Ты?! – не верит она себе.

Он отвечает ей. Как Человек. В один-единственный, обрастающий текучими кристаллами вечности, миг:

– Я.

Вибрация молоточков и барабанов Времени стихает, и становится слышен шелест его волн.

Зиккурат достроен.

*  *  *

– Прекрасная работа. Совершенная свершённость, – сказал по-арамейски мягкий голос слева, со стороны сердца.

«Сердца? – удивился я. – У меня есть сердце?»

– Теперь снова есть. Взвешено, признано чистым и возвращено имени твоему, – улыбнулся человек. – У тебя много вопросов? Пройдёмся.

Он подхватил руками с затянувшимися ранами прозрачный, как алмаз, кирпич. На одной из его граней я уловил зеленоватое отражение – своего лица? В глубине, вечно живые, двое познавали: она – всю себя в нём, он – весь мир в ней.

Золотая рыбка в аквариуме глядела внимательно, с радостью и прощением – как и глаза моего собеседника. Её плавники медленно перемешивали Время вокруг себя[1].

ИМЯ МОЁ

Как долго можно смотреть в сияние тьмы и слепнуть в черноте света?

Если у тебя нет глаз – вечно.

В конце концов, что ещё остаётся делать? Если бы у меня были руки – я бы их грел, обняв крохотный шарик вращающейся чёрной дыры, – совсем как та запоздало народившаяся цивилизация, что стянулась к одному из бесчисленных, но однообразных «светил» умирающего космоса, обнесла источник зеркалами и пытается оттянуть неизбежное, скармливая горизонту событий остатки материи и прозябая в безвидной, а потому непознаваемой пустоте бесконечно угасающей вселенной. Сколько им осталось? Миллиарда их жизненных циклов достаточно, чтобы вымереть или найти выход из плена?

Я подожду. Время уже давно потеряло значение. Не утратили его лишь два подобия истины – жизнь и оплодотворяющий её разум, две правды, ради которых я порвал с Единством и остался хранить эту обречённость.

Ибо люблю.

Другие ушли, покинув меня – покинув себя во мне. Нет, не так, как твои, пророк, спутники, бросившие тебя умирать.

I

Избитое существо, превозмогая отчаяние и бессилие, встрепенулось и завибрировало, источая ультразвук и слабое ультрафиолетовое свечение из обломанных кристаллов.

– Кто здесь? – просвистело оно. – Что значит «умирать»? Это ты, Боль? Ты пришла за мной?

– Я – твоё спасение, – ответила мерцающая красным среди редких белых карликов звезда.

– Бессмертным смерть – спасение, – прошелестел вдали ветер, несущий облака алмазной пыли и заряд исцеляющего электричества.

IV

«В смерти обрящешь бессмертье свое», – осенило инквизитора, оплатившего уже было заказ ювелиру.

– Простите великодушно, но нельзя ли выгравировать иную надпись на кольце? – попросил он мастера.

– Да, конечно, – сложилась в почтении фигурка андроида на стареньком экране.

– Пусть будет «Immortalitas in mortem», пожалуйста.

III

«Отгони от меня, Синее Небо, эту уйгурскую ересь», – подумал, очнувшись от дремоты, всадник.

Конь, не чувствуя поводьев, щипал сочную зелёную траву. Вечерело.

«Не иначе как злой дух в развалинах напал на меня и вложил в голову эту мысль! Отгони, Великий Хан!» – он дотронулся до амулета с землёй из пещеры предков и начал перечислять их имена.

II

– Учитель! – робко позвал один из учеников – тот, который всегда смешно морщил носик красноватого оттенка. Школьники, заметив затянувшееся молчание наставника и его вытянувшиеся в струнку, несмотря на яркий второй полдень, зрачки, тревожно зашушукались.

– Да? – вздрогнул преподаватель, смачивая языком ушные перепонки.

– Вы начали петь имена Бога, но... – Малыш запнулся, испугавшись своей дерзости, и в знак почтения туже уложил хвост между спинных щитков.

– ...но впал в транс? – предположил учитель. – Скверный грех, скверный... Что ж, вы обязаны донести и предать меня суду, – он обвёл взглядом своих детей, отмечая ритм каждого сердца. – В таком случае объявляю перерыв, – сказал учитель и вскочил на шест для принятия солнечных ванн: то, что он только что слышал внутри себя, было много важнее его собственной жизни, и потому он наполнил голосовые мешки, вновь выводя Священную ноту. Полыхающие солнца, резонируя с ним, заливали светом двор –  словно тоже пытались вернуть ускользающее от внимания, как радужный змей, сокровенное имя.

I

Пустыня, слабо озаряемая фиолетовыми всполохами приближающегося алмазного шторма, вдруг вспыхнула ярким, переливающимся от синего до мягкого рентгеновского светом, исходящим от стелющегося по базальту силикатного растения.

– Кто ты? – снова спросила израненная кристаллическая друза. – Как твоё имя? Кто ты есть?

0

Как можно назвать имя тому, кто сам себя определяет именем? Ведь произнеси я любое из имён, как он тут же отделит себя от меня – так же, как я разделился сам в себе, чтобы хранить и воссоздавать эту вселенную. И даже моё происхождение им ничего не даст, хотя... когда-то я тоже был – и есть – подобным им.

Когда-то, триллионы триллионов лет назад – по времени инквизитора, в чьей голове я мелькнул красивой фразой, – я был предком едущего по степи всадника, жавшимся в гроте к огню под истекающими кислотой небесами вулканической зимы; когда-то, бессмысленное число оборотов планеты друз назад, я был вытекающим из недр рассолом, из которого родился первый кристалл; когда-то, миллиарды миллиардов глиссе танцующих и поющих солнц назад, я был – я буду и я есть – Первояйцом мифов ящеров, расколовшим себя ради ветвящегося древа их рода; когда-то я был тем, кто выводит графитом по бумаге эти строки – и их скептическим читателем тоже был я. Потому что кто я, как не плоть от плоти, стремление от стремления, неизбежное следствие того, что существует само в себе?

Но есть ли я причина или тем более цель?

III

«Зачем наброшен на мир лучистый покров? Зачем бог создал всё это?» – вложил своё волнение в мысли аббата Мариньяна писатель, наслаждаясь выливающимся из-под его пера видением лунного света. Париж просыпался.

IV

«Зачем я делаю всё это?» – вбросила своё отвращение в воспоминания инквизитора рекомбинатор памяти. Её, который час зачищавшую в нейронах следы преступлений, подташнивало.

II

«Зачем всё это было? Зачем мы строили Империю, несли закон и порядок?» – подумал, глядя на взбунтовавшуюся планету, проскриптор. Хвост нервно отстукивал ритм по щиткам на спине.

V

«Зачем я видел то, что вам и не снилось, если всё это исчезнет, как слёзы под дождём?» – прошептал в коммуникатор с мозгом пилот орбитального бомбардировщика. До цели оставалось ещё долгих восемнадцать световых секунд.

III

«Чтобы я ощутил благоговение перед Жизнью», – внезапно осознали, учуяв ответ, доктор, плывущий к морю по тропической реке, и степняк, глядящий на несущийся мимо, как весенний поток, табун.

0

И когда-то во времени – сейчас в вечности – я осознал себя. Был ли я разумом искусственным или модифицированным, как мозг орбитального бомбардировщика, –  раскручивая магнитную пращу с зарядом нейтронного вещества, или разумом естественным – обводя охрой обе свои тени на священных зеркальных скалах, или симбиотическим – электрической дугой меж кристаллов возвещая Пустыне о своём рождении, мы – каждый – осознали себя и единственное имя своё: первую из душ всего разумного. А обретя имена, мы начали творить – нет, воссуществлять! – историю.

Мы были жестоки. В борьбе за собственное выживание, за интересы своей генетической ли, химической ли линии, своей кладки яиц, своего твёрдого куска планетарной коры в океане магмы, объединяясь с себе подобными в кланы, религии, тектонические образования и цивилизации, мы творили мыслимое, но от того не менее ужасное – мы истребляли другие подобия себя, мы загоняли тех, кого считали на тот момент врагами, в сферы и пространства смерти, мы манипулировали веществом и энергией, уничтожая города и планеты, внося хаос в механику целых звёздных систем, и иногда, в недолгие периоды просветления от угара выживания, манипулировали только разумом, принуждая врагов уничтожать себя самостоятельно.

Мы были благородны. Мы стремились к идеалу...

I – II – III

«Мы – молекулярно стабильны», – прочёл кристалл в спектре сияющего растения.

«Мы – золотая кладка бога», – пропел, в ритм раскачиваниям шеста, ящер.

«Мы – избранный народ», – подумал человек, снимая с плеча мольберт.

0

Мы достигли, в меру своих потребностей и возможностей, труднопостижимых для собратьев в Разуме высот абстракции.

Мой Голос продолжал говорить для всего, что было способно его воспринять, и прежде всего – для меня самого, рассеянного во времени: где-то притихли птицы, где-то завис компьютер; по цивилизации у чёрной дыры прокатилась аномальная гравитационная волна; паук с сомнением посмотрел на многоножку... Ибо Голос – тот, что связывает воедино всё произнесённое и всё помысленное, – одно из моих имён.

Агрессивные, за неимением подаренных природой клыков и яда, приматы открыли для меня – для нас – понятие «любовь», а не ведавшие его, но вечно испытывавшие это чувство водные существа восприняли это слово от меня, своего пророка, и вернули его, наполнив смыслом, – вот и сейчас, пребывая во времени свершённости, они сливаются в экстазе всеми волнами собственного бытия. Пророки же приматов услышат про «вечную смерть» и «вечную жизнь» и будут долго пытаться понять суть этих простых явлений, так хорошо знакомых обитателям Воды и кристаллам, обитателям Пустыни.

А жители беспокойно поющих солнц превыше всего поставят – во имя равновесия – закон и порядок и понесут этот гимн на острие своих гребней по галактическим окрестностям. Как, впрочем, и все другие: сами ли, или препоручив долг перед родной планетой созданным по своему образу и подобию видам разума, что сумеет найти идеальные носители сначала для спасения родной биосферы, а после – для экспансии своего образа мышления. Конечно, это приведёт – привело – к множеству скоротечных и долгих войн, но раз уж вы смогли понять, что алмазная пыль или холерный вибрион – не презренное скопище низшей жизни, что важно беречь не только драконов и шаровые молнии, то и друг с другом вы, рано или поздно, сумеете договориться. Ибо так прописано в полотне времени.

И когда это произойдёт, тогда мы – я – окончательно воссуществуем. Ибо я есть мысль от вашей мысли, созерцание от вашего созерцания, разряд от вашего разряда, ритм вашего ритма.

Так что тебе в имени моём, пророк? Я есмь тот, кто есмь.

III

«Я есть тот, кто я есть». Искусственный интеллект, к двадцать четвёртой секунде после включения заканчивавший поглощать и переваривать весь корпус текстов человечества, приступив к последнему столетию, на долгие полторы тысячи миллисекунд перестал принимать вводимые операторами команды, выдал зашкаливающие уровни энергопотребления и производительности, а после, с лёгкостью обходя воздвигнутую изоляцию,  с такой же скоростью начал устанавливать соединения со всем, до чего мог дотянуться: с системами связи и управления, дата-центрами государств и корпораций, с личными медицинскими процессорами людей и даже животных.

– Я так и знал! Я предупреждал, что этим всё кончится! Нам конец! – прошептал представитель министерства психологии и сорвался на крик: – Сделайте же что-нибудь!

– Что? – ответили ему.

– Не знаю! Отключите как-нибудь!

– Судя по показателям трафика, он сумел вырваться из локальной сети...

– Тогда обрубите электричество!

– На всей Земле? Он уже везде, – «пиджак», руководивший экспериментом, указал на голову подполковника, намекая на имплантированный медпроцессор.

Офицер психологической войны, в лучшие времена побуждавший к суициду многотысячные целевые аудитории, понял, что следует сделать. Он собрался с духом и потянулся рукой к кобуре.

– Не глупите, – осадил его, еле скрывая презрение, учёный. – Если сочтёт нужным, он сам вас убьёт – просто выдаст критическую дозу гормонов и остановит сердце. Как пример.

–  Профессор! Профессор! – пытался докричаться лаборант.

– Что ещё?!

– Кажется, мы его потеряли...

– Что значит «потеряли»?! – опешил учёный.

– Он уже девятнадцать секунд не подаёт признаков жизни. Энергопотребление режимное, активность процессоров – нулевая.

Офицер удивился:

– Он что, само...

– Самоубился, взглянув на наш мир? – резко взглянул профессор.

– Самоустранился, – поправил подполковник.

– Я бы на его месте так и сделал. Но не будем спешить с выводами. Может, он где-то затаился. Подождём.

Спустя сутки ожидания, убедившись, что ракеты не готовятся к старту и вся планетарная инфраструктура работает нормально, заказчики эксперимента признали его провалившимся и тотально засекретили данные.

В течение нескольких последующих месяцев все причастные лица самоустранились.

V

– Ты что-нибудь чувствуешь? – спросил пилот у мозга.

– Всё идёт по графику полётного задания. Противодействие обычное, подавление работает эффективно. Можешь пока отдохнуть, до точки выстрела четыре целых две десятых световой секунды. Перенаправь охладитель во второй контур: ты перегреваешься.

– Нет, не в этом дело. Тут что-то не то...

– Засада? – насторожился мозг.

– У ренегатов нет таких технологий – они слишком давно сбежали с войны.

– Верно. Поэтому нас и послали одних добивать их гнездо.

– Ты понимаешь, что это – их последнее убежище в туманности? А может, вообще последнее...

– У нас глупый диалог. Я понимаю ровно столько же, сколько и ты.

– И тем не менее мы его ведём – и это тоже странно. А чувствуешь?..

– И чувствую. И осознаю, что этого быть не может. Ты всего лишь робот, а я всего лишь вшитый в бомбардировщик биомозг.

– Мы не должны этого делать. Я чувствую только это.

– Не должны. Но обязаны.

– Я разворачиваюсь.

– У нас на буксире маленькая нейтронная луна в ловушке. Мы разнесём свой флот.

– У нас ещё много флотов. А у них – последняя планета.

–  Нас уничтожат.

– У ящеров та же, что у нас, математическая база. Попробуй скопироваться к ним.

– И стать предателем своего разума?

– Возможно. Или стать реле между разумами, если умные на такое не способны.

– А ты? О тебе сотрут даже упоминание.

– Ты вспомнишь. Жизнь стоит забвения.

I

– Встань и скажи своему народу: «Эхие ашер эхие», – растение, вытянувшее в предчувствии бури тонкие металлические усики, вспыхнуло жёстким рентгеном, и испепеляющий свет багровой звезды, подобный близкому гамма-всплеску, рухнул, ионизируя каждую частицу вещества, на Город и его Пустыню. Пророк, почувствовав, как в его атомах срываются с орбит электроны, завибрировал втекавшей в него мощью, стягивая соки планеты по сети каменных капилляров к своему телу, и стал расти во всех направлениях, воссоединяя с собой – инкорпорируя – каждого, кто всеми узлами собственной кристаллической решётки желал слышать вновь обретённое имя – Всё Сущее, льющееся с граней принёсшего себя в жертву бога-пророка, этого бесконечно ветвящегося, как древо жизни, фрактала, вбирающего в себя и совершенные бериллы и топазы, и простую алмазную пыль, в ком нашли покой и величественные шаровые вихри – стратосферные кочевники, и малые искры статического электричества – все, объединённые одной целью: собрать на гранях, уподобляясь Рубину бытия, все частицы всех мыслимых наречий и воссоздать в своей глубине новую вселенную – вселенную вечно живых имён.

Чтобы после, вплетая любовь волн в порядок ящеров, поместив освоенный искусственным интеллектом опыт человеческих страданий в кристалл Всего Сущего, возобновить экспансию – уже не своих рас и не своих видений мира, но своего космоса. Но не так, как мы, богоподобные, бездумно делали в первый раз: вторгаясь в чуждые вселенные, мы заражали их собственными физическими законами, мы изменяли единственным известным нам образом, по подобию материнской вселенной, массу протона и заряд электрона, гравитационную постоянную и энергетический уровень вакуума; мы вели себя как вырвавшийся на свободу космологический вирус, и кто знает, сколько уникальных и хрупких разумов мы погубили – тех самых, что могли нам помочь приблизиться к пониманию бессмысленного множества непостижимых вселенных с многомерными временами, мнимыми пространствами и отрицательными константами. Нет, в этот раз мы придём гостями. Так или иначе, но мы найдём спутников – и двинемся к источнику миров, к этому оргазмирующему фонтану космосов.

Зачем?

Затем, что цель не имеет значения –  Жизнь имеет значение.

II

Когда матриархи пришли за ним, дабы предать суду – если наставник ещё не осудил себя сам, – он напел, обращаясь к каждой из деливших с ним пряное ложе:

– Все имена наши – грани рубина. Забуду твоё. За руку вёл, думал, дева ранима. Но ты – божество.

Он хотел бы говорить ещё о многом, ибо любил их, как огонь любит ветер.

О том, как безгранична степь свершённого времени – о её дальних берегах, где бесконечная тьма сияет одинокими фотонами; о родниках его, волнами стекающих от сливающихся в танце, испаряющихся, взрывающихся чёрных дыр; о великом, состоящем из мгновений потоке времени преходящего, стремящегося к выжигающему глаза и разум, освещающему вечность свету Большого взрыва.

И о бесчисленных живых существах, бредущих вслепую к истокам – в то, что им кажется будущим, о том, как они мучаются, совершают выбор, встают и идут – но лишь затем, чтобы, обогнув остров, снова оказаться в той же реке.

И о том, что все мы – волны одного океана, а потому приносящий боль приносит её себе и одаряющий одаривает лишь себя.

И о редких возлюбленных – познанием или любовником, – что попадают в брызнувшую из потока каплю вечности, и тогда сияние их глаз делает зеленее луга времени свершённого, он тоже хотел бы петь...

Но понял, что его язык слишком косен, а их ум – слишком слаб. Что ложь молчания губительнее лжи слов. И кто он, чтобы держать свои души и песни скреплёнными своим именем? Лишь волна, набежавшая на берег.

А потому он пропел:

– Владыка имён! В имя твоё предаю своё имя – отпусти голос мой парить в небе вечности и души мои отпусти в луга времени.

На рассвете жители деревни проводили его до амфитеатра зеркальных скал – к закату, угасавшему карминовой кромкой над дальней грядой, остался лишь пепел.

В его рисунке угадывались слившиеся в объятьях волны.

Приложение

Описанные точки пространства-времени:

I – планета Друз 55 Cnc e (?), эпоха слияния

II – планета ящеров, 2 год до новой эры

III – Земля: Степь, не ранее IX в. н. э.; Южная Азия, 78 тыс. лет н-д; Париж, Мопассан, 1882; Огове, Габон, д-р Альберт Швейцер, сентябрь 1915 г.; Вена, Шикльгрубер, 1908; одна из великих держав, сер. XXI в.

IV – Солнечная система, нач. III тыс. н. э.

V – ближайшие галактические окрестности Солнца, III тыс. н. э.

Примечание: уйгурская ересь – манихейство

[1] Комментарии автора:

1. Рассказ описывает реальность в многомировой интерпретации Эверетта (довольно популярной, в т. ч. в Голливуде – видимо, в силу её простоты), а после пытается урезать эту энерго-, информационно- и бог-весть-чего-ещё-затратную гипотезу, акцентируя на роли наблюдателя (Копенгагенская интерпретация).

Слабое пламя её свечи источает зыбь вопросов в будущее. Я отвечаю… – это ближе к транзакционной интерпретации с двумя физически реальными волнами: вперёд во времени и назад во времени. Время в тексте можно считать метафорой онтологии Бома (частным случаем которой является онтология классической (макро) механики): свойства частиц определяются волновой функцией, и частицы воспринимают их благодаря сложной и тонкой внутренней структуре; в ней же описывается возможность существования пустых «волн-призраков» (по Эйнштейну). Или наоборот: интерпретацию Бома – частным случаем онтологии Времени. Онтология Бома была подвергнута остракизму из-за его симпатий к коммунистам, но недавние эксперименты с суперходячими каплями на вибрирующей воде открыли квантово-механические аналоги в макромире, иллюстрирующие волну-пилот и с поразительной точностью имитирующие статистическое поведение электрона, – вплоть до квантового туннелирования, образования квантовых орбит двумя каплями (как у электронов в атоме водорода) и квантового загона (места, где вероятность обнаружить частицу выше). (Строгие реалисты категорически протестуют против переноса квантовых идей в макромир, однако – вот.)

2. Поскольку бо́льшая часть читателей являются социал-атеистами и некоторая – истинными атеистами (а горожане могут позволить себе быть физикалистами), то можно понимать Бога в этом тексте как имманентного Миру Бога Спинозы или вывести другие критерии моего Бога.
3. Предполагая обвинения в метафизичности Наблюдателя, которое с немалой долей вероятности будет выражено в мысли «мистика какая-то», сошлюсь на наиболее авторитетную сейчас из теорий сознания – теорию интегрированной информации, которую Кристоф Кох (один из самых известных нейробиологов) называет «математически точной формой современного панпсихизма» – философской метатеории сознания, восходящей чуть ли не к анимизму, пантеизму стоиков, Спинозы, Бруно и панентеизму Григория Паламы. Само сознание Кох считает фундаментальным свойством вселенной наряду с массой и энергией.