№8.2025. Люция Камаева. В ауле у бабушки

ДОМОВОЙ

Летние месяцы мы с мамой проводили в ауле у бабушки. Был он в одну улицу и располагался в небольшой долине Агидели в окружении живописных, поросших лесом предгорий Урала.

Помню себя лет пяти. Я играла в палисаднике на песке, насыпанном горкой среди зарослей сирени и акаций, в тени под окном бабушкиного дома. День жаркий, в воздухе ни малейшего дуновения ветерка... Фундамент дома сложен из камней, соединенных раствором из смеси глины, песка и навоза. И сам дом обмазан таким же раствором и побелен. Ставни окон папа выкрасил в голубой и белый цвет. Дом, большой и высокий, сверкал на солнце белизной. Под крышей дома с торца прибит скворечник. Но скворцы уже вывели птенцов и улетели в лес. А в скворечнике живет воробьиная семейка, слышно щебетанье…

Разглядываю с интересом и любопытством камни фундамента, облепленные клопами-солдатиками, греющими красно-черные спинки на солнце. Их так много, что создается впечатление, будто камни обмазаны кровью. Среди камней замечаю несколько круглых отверстий, похожих на входы в норки. Моя фантазия разыгрывается: внимательно наблюдаю за ними и жду, какой зверек вылезет из норки… И вот появляется маленькая блестящая головка с высунутым тонким, длинным, трепещущим язычком. По бокам головки заметны желтые пятнышки. Сижу замерев, чуть дыша. Показывается черное, блестящее чешуйчатое тельце. Из норки выползает змейка и, свернувшись в несколько колечек, ложится на нагретые солнцем камни фундамента.

Я распахиваю калитку палисадника и с истошным криком выскакиваю во двор. Замираю, широко расставив руки… Из летней кухни выбегает мама, за ней – бабушка. Мама встревоженным голосом спрашивает: «Что случилось?» Я стою, будто окаменелая, и не могу вымолвить ни слова. На мой крик прибегает соседка – тетя Мукарама, мама моей подружки Назиры, с которой мы – не разлей вода. Она заглядывает в палисадник через забор и говорит: «Это детеныш змеи вылез погреться на солнышке, не бойся, он тебя не тронет».

Подходит мама. Вот она рядом со мной. Присев на корточки, прижимает меня к себе, приговаривая успокаивающие слова. Но я долго не прихожу в себя, охваченная ужасом.

Вообще в раннем детстве я сильно боялась змей. Да и мама запугивала меня рассказами о том, что в густой траве прячется много ядовитых змей и они могут ужалить, если на них наступишь. Но мы с деревенскими ребятишками все равно убегали на луга и в окрестные леса.

О змее я рассказала подружке Назире. Хотя мы с ней боялись змей, любопытство пересиливало. Нам хотелось увидеть змею. Мы засовывали в норку листочки, соломинки, чтобы по изменению их положения узнать, выползала ли змейка. 

Когда мне было уже девять лет, летом, как обычно, мы с мамой поехали в деревню к бабушке. С нами был мой двоюродный брат Рустам, старше меня на три года. У дяди был взрослый велосипед, на нем Рустик целыми днями катался сам и катал меня. Я садилась на багажник, крепко ухватив брата за пояс.

Деревню, как уже сказано, окружают высокие холмы и горы с пологими склонами. Бабушка и мама не разрешали Рустику скатываться с них на велосипеде. Но он по секрету рассказал мне, что много раз скатывался с самой высокой горы – Узун-кор (Длинный склон). И даже отпускал руки с руля.

В один из дней мы поехали с ним за огороды, к подножью горы, откуда вытекал родник, чтобы попить вкусной студеной воды. Рустик захотел показать мне, как лихо умеет он скатываться с горы. Склон был крутой, и Рустик наехал то ли на кустик, то ли на кочку и врезался в землю у самого подножья. Я подбежала к нему. Он встал, отряхнулся, спокойно почистил очки, под стекла которых забились трава и земля, вымыл в роднике лицо и смыл грязь с очков. Затем проверил велик. Он был цел, немного только погнулось крыло. Мы его выпрямили ударами камня. Рустик сказал, что с Узун-кор спускаться легче, потому что хотя гора и высокая, но более пологая и спуск длиннее…

Мы пошли вдоль ручья. Дно его каменистое, вода прозрачная, над ней, порхая, летают желтые и голубые бабочки. Быстрое у истока течение постепенно замедляется. Ручей впадает в небольшое заболоченное озеро. Мы перепрыгиваем с камня на камень, с берега на берег. Ручей расширяется. Рустик может его перепрыгнуть, а я – нет. Тогда он бросает в середину ручья большой камень. Я наступаю на него и, держась за протянутую руку Рустика, прыгаю на противоположный берег.

Весь берег усыпан бурого цвета лягушатами. В сочной зеленой траве они веером выпрыгивают из-под наших ног и колес велосипеда. Это был «лягушачий» год, такого несметного количества лягушек я больше никогда не видела. Рустик ловил их по нескольку штук и давал мне потрогать. Хотя я боялась лягушек и брезговала ими, все-таки несмело потрогала. Несколько маленьких лягушат он положил мне в ладони. Приятно было ощущать в ладонях их мягкие, теплые, нагретые на солнце тельца. Не успела я сомкнуть ладони, как лягушата спрыгнули на землю. Мы стали ловить их и бросать в ручей, наблюдая, как они плавают. Затем построили плотину – «бассейн» для лягушат, играли с ними – «дрессировали»… Так я перестала бояться лягушек  и рассказала Рустику, как испугалась детеныша змеи. Он спросил меня:

– А были у него по бокам головы желтые пятна?

– Да, были, – ответила я.

– Так это же был ужик. Он совсем не опасный. Ужи не ядовитые. Если налить ему в блюдце молоко, он будет пить, как котенок, и ты сможешь погладить его…

Рустам для меня – авторитет. Я ему верю. Представила, что глажу ужонка, как котенка. С этого момента я перестала бояться змей.

Примерно в классе пятом весной мальчишки принесли в школу ужонка, точно такого, какого я видела в раннем детстве. Они пугали им девчонок. К их удовольствию девчонки с визгом убегали от них. А я взяла ужонка на руки, положила его себе на плечо. Мальчишки меня уважали за то, что я не ябедничаю и не плачу от боли, а теперь зауважали еще больше.

А тот ужонок поселился в бабушкином доме. Он вырос, старался не попадать на глаза людям. Днем уползал на болотистое озеро охотиться на лягушек, а поздно вечером возвращался домой. Иногда, когда мы вечерами сидели на лавочке у ворот и ждали прихода с лугов откормленного стада, слышали шелест в траве – это проскальзывал наш ужик домой.

Бабушка называла ужа «ой иясэ», что в переводе с татарского и башкирского языков означает «хозяин дома», а по-русски – «домовой». Она объясняла нам, что в древние времена ужам поклонялись и считается доброй приметой, если в доме поселяется змей. Значит, в доме спокойно и есть достаток.

Так было и у нас. В амбаре лари были заполнены мукой и зерном. Поэтому там водились мыши. Уж ночью ловил их, составляя конкуренцию коту Ваське. И Васька постепенно разленился – спал и днем и ночью, уступив ужу охоту на мышей. Бабушка удивлялась: «Почему Васька не ловит мышей?» – и ругала его за леность, не догадываясь, что кот боится змея. А я в зерно клала зеленые помидоры, и они быстро в нем краснели.

Ночевал уж летом в чулане, в поддоне дивана, а зимой спал под полом до весны, там же линял. Бабушка собирала слинявшую змеиную кожу и прикладывала к суставам. Говорила, что кожа змеи целебная, снимает боль.

Однажды, будучи уже взрослой, лет тридцати пяти, я снова увидела ужа. Открыла дверь в чулан, и в этот момент передо мной проскользнул настоящий дракон длиной в полтора метра, толщиной сантиметров десять, с гордо поднятой верхней частью черного, блестящего, переливающегося в лучах солнца туловища, головой, украшенной яркими желтыми пятнами, будто короной. Да, это был он – красавец водяной уж.

Летом я спала на диване в чулане, а подо мной в поддоне дивана спал и шелестел чешуей мой ровесник – уж, ему тоже было тридцать пять лет…

Когда бабушка умерла, дом опустел. Никто в нем не жил. Амбары тоже были пусты.

В одно лето мы с мужем и нашим маленьким сыном приехали в бабушкин дом. Он уже не был уютным, как прежде. Мы прожили в нем недели две. А наш сын с соседской девочкой Аделей ходили за огороды с совками к ручью ловить, как я когда-то, лягушек…

Я рассказала сыну об ужике, который жил в бабушкином доме. О том, что ужи, как котята, любят молоко, их можно погладить и что они совсем не опасные. Отличают их от других змей желтые или оранжевые пятнышки по бокам головы.

Дни стояли жаркие. Мы каждый день ходили на речку купаться. Муж был хорошим пловцом. Он чувствовал себя в воде, как дельфин: заходил в воду по грудь, запоминал, с какой стороны я стою, и плавал вольным стилем, брассом, на спине, ориентируясь на мой голос (он потерял зрение и полагался на слух). А я на берегу следила за ним и время от времени кричала: «Я здесь!» В это время наш маленький сын в нагретой лучами солнца прибрежной воде ловил мальков. Поплавав, муж занимался ребенком. Положив его на свои большие, сильные руки, ходил с ним в воде вдоль берега, и сын весело смеялся в надежных руках папы, разбрызгивая руками и ногами воду. Накупавшись, они выходили на берег согреться и подкрепиться. Я расстилала скатерть на каменистом берегу, раскладывала провизию: огурцы, помидоры, вареные вкрутую яйца, зеленый лук, хлеб с домашней колбасой, которую мы с аппетитом поедали, запивая айраном. Сын за трапезой поделился впечатлениями: «Мама, близко от нас проплыл ужик, и я его не испугался». Муж улыбался довольный. «Молодец, – похвалила я. – Ты смелый мальчик».

*  *  *

В один из дней за чашкой чая я рассказала подруге детства Назире о нашем ужике и с грустью произнесла: «Где же он теперь – наш домовой? Может быть, живет на болоте?»

Она в ответ рассказала историю:

– Как-то поздней осенью моя мама увидела, что в наш дом медленно заползает большой черный змей, и ошпарила его кипятком.

Я встрепенулась:

– Он умер?

– Да, он обварился и затих.

– Боже мой! – воскликнула я. – Ведь это был наш домашний змей – «хозяин дома».

Уж искал кров на зиму, чтобы залечь в спячку. Старый дом опустел, а новый его не принял.

Змей был, можно сказать, членом нашей семьи. Мы все любили ужа, берегли его покой. А он охранял нас, наш дом.

…Давно нет бабушки, нет ее дома, его продали на дрова. Нет и домового – ужика. Но осталась память о них.

ЗВЕЗДОЧКА

Известно, что козы – умные животные, поэтому отару овец водит старый козел. В подтверждение разумности коз я расскажу о козе по прозвищу Звездочка.

С наступлением теплых летних дней я с нетерпением ждала поездку к бабушке, потому что в деревне – раздолье: можно пойти в лес за ягодами, на речку – искупаться, на луга – собирать душистые цветы, на болота – понаблюдать за дикими утками и еще есть много-много разных занятий…

А во дворе у бабушки находится птичник – пестрые куры с красивым важным петухом, утки с блестящими сине-зелеными перьями на крыльях, серые и белые гуси. Мы готовим им еду из отрубей, которую они быстро поедают. А вечером пастухи пригоняют с пастбища сытое стадо коров, овец, коз.

У моей бабушки была большая с длинным туловищем комолая коза. С нее бабушка специальными ножницами-секаторами состригала много пуха. Из пуха мама пряла пряжу и вязала мягкие, пушистые шали с ажурной каймой.

В то лето коза родила двух козлят. Когда козлята немного подросли, козу с ними стали выгонять в стадо.

Полуденное лежбище для деревенского стада располагается на мысе, поросшем лесом, где река Белая круто поворачивает. Это место жители окрестных сел называют Тэп-бахыр (с башкирского и татарского языков – «несчастный утонул»). Обогнув Тэп-бахыр, Агидель несет прозрачные воды к отвесным скалам Таш-мурун («Каменный нос»). Эти скалы – предгорья Уральских гор. Миновав скалы, Агидель спокойно течет по равнине.

В лесу Тэп-бахыра растут высокие, вековые, дуплистые тополя в три-четыре обхвата – черные осокори, в подлеске – колючие кусты шиповника, бересклета, волчьих ягод, заросли ежевики. В дуплах старых тополей гнездятся летучие мыши, совы. То там, то здесь слышен стук дятла. Стволы некоторых тополей обожжены ударами молний. В тени тополей лежат коровы, жуют жвачку. А в зарослях кустарников прячутся от полуденного зноя овцы с ягнятами и козы с козлятами.

Был очень жаркий день. Бабушка, мама и я пили чай за самоваром в летней кухне. Вдруг набежала иссиня-черная туча. Стало тихо, и небо вокруг потемнело. Началась гроза, засверкали молнии с раскатами грома, на землю стали падать крупные капли дождя, потом полил ливень. Вдруг раздался сильный, хлесткий грохот грома. Бабушка сказала: «Во что-то ударила молния в стороне Тэп-бахыра».

Гроза миновала. Выглянуло солнце и озарило вокруг ярким светом. На листьях деревьев и траве засверкали капли дождя.

Вечером, как обычно, выходим с бабушкой за ворота и сидим на лавочке, ожидая стадо. С собой берем хлеб для овец и коз – «мал эпэй». Я грызу вкусные корки «овечьего хлеба». Слежу за ярко-малиновым диском солнца. Оно, снижаясь на небосводе, становится все ярче, касается горизонта, потом уходит наполовину за него и вот скрывается за горизонтом, оставляя на небе розовую подсветку. Я сижу, прижавшись к бабушке. Болтаю ногами. Она мне говорит, чтобы я не болтала ногами, сидела спокойно. Спрашиваю у нее:

– Солнце садилось за деревом, виднеющимся вдали, а теперь – впереди дерева. Почему?

Бабушка объясняет, что день становится короче и солнце проходит меньший путь по небосводу. А еще по закату солнца – цвету диска, облаков она предсказывает погоду на завтра.

И вот в конце улицы появляется клубящаяся пыль. Возвращается стадо. В пыли виднеются рогатые головы коров, они приближаются, и уже видны их туловища и ноги, следом идут овцы и козы.

Вернулись наша корова Марта с бычком, овцы с барашками. Не пришла комолая коза с козлятами. Начало смеркаться. Скотина разошлась по своим дворам. А нашей козы с козлятами все нет. Мы беспокоимся. Видим: идут пастух с сыном, на руках несут козлят. Направляются к нам. Пастух сообщает, что на яйляу, в место, где лежала мелкая скотина, во время грозы ударила молния. Погибли несколько овец и коз. Среди них и наша большая безрогая коза. Сказав эту печальную весть, передал нам козлят.

Козлята осиротели. Теперь в стадо рано утром они уходили одни. Козлик похож на маму – комолый, пушистый. С подбородка у него свисают кожные с округлостями утолщения – бусы. У козочки на голове есть острые рожки, белая звездочка на лбу и бородка. Паслись они на пастбище рядом и вместе медленно, последними шли за стадом домой. А мы с бабушкой шли им навстречу и несли уставших козлят домой на руках. Я несла козлика, прижимала к себе, вдыхала терпкий запах его пушистой мягкой шерсти. Он вырос в крупного, красивого козла. Его назвали Мишкой. Мишка вставал на задние ноги и шагал за дядей Каримом, чтобы достать хлеб с его высоко поднятой руки.

А козочка выросла в красивую молочную козу. Ее назвали Звездочкой. Бабушка доила козу и давала мне пить козьего молока, с легким полынным привкусом. Бабушка объясняла мне, что коза поедает соцветия, верхушки трав – «башак урып йори», то есть «пожинает колоски». Поэтому козье молоко целебнее коровьего. Еще она готовила из него кумыс. Кумыс называют в Башкирии богатырским напитком, он дает человеку силы, укрепляет здоровье. Его готовят чаще из кобыльего молока. Он кислый-прекислый и пенится, как шампанское. Бабушка наливала кумыс в стакан, и я, жмурясь, выпивала его на одном дыхании. 

В один из дней мама, я и бабушка в летней кухне пили вкусный чай с молоком со свежеиспеченным хлебом и пышными лепешками – кабартмой со сметаной и золотисто-янтарным медом. Бабушка сидит у самовара, разливает чай.

Послышался звук открывающихся ворот. К бабушке летом один за другим приезжали многочисленные родственники. Бабушка только успеет проводить одних, как встречает других. Она произнесла: «Гости входят».

Мы внимательно смотрим в окно в ожидании: «Кто же приехал?» И что видим: идет наша коза. Она тихонько, бережно ступая, протопала в хлев. Мы заулыбались. Гостем оказалась Звездочка.

Примерно через час бабушка велела мне пойти посмотреть козу. Я зашла в хлев и в полумраке увидела рядом со Звездочкой двух кудрявых козлят. Одного она уже вылизала, а второго вылизывала.

Я выбежала их хлева во двор с радостным криком:

– Сююнче![1] Коза родила двух козлят!

А бабушка знала, что коза пришла из стада домой родить, поэтому велела мне пойти к ней не сразу, а через час. Звездочка рогом поддела крючок, открыла ворота и последовала в хлев, чтобы дать жизнь козлятушкам в безопасном месте, дома.

Вот такая умная была наша Звездочка.

ПОБЕДИЛА ДРУЖБА

Карим-абый принес пять крупных желтовато-коричневых куриных яиц величиной почти с утиные. Бабушка подложила их наседке. Вылупились три птенца, два яйца оказались бесплодными. Птенцы были вдвое больше обычных. Клушка водила своих птенцов и троих приемных «гулливеров». «Гулливеры» росли быстрее остальных и вскоре отделились от приемной семьи. Ходили они вместе: два петушка и курочка. Оперение петушков было яркое – оранжево-золотистого цвета, а у курочки наряд поскромнее – перышки светло-коричневого цвета с черными крапинками.

Я их подзываю:

– Цып-цып-цып, – и они подбегают ко мне, клюют семечки или зерно с ладони. 

А еще сажусь на лавку у дома во дворе, подзываю «рыжих» цыплят, вытягиваю руку, и они запрыгивают на нее и сидят. Я руку медленно сгибаю и приближаю к себе. Птенцы оказываются у меня на коленях, я их поглаживаю и кормлю зернышками с ладони. Или они запрыгивают на лавку и сидят рядом со мной. Так постепенно птенцы стали ручными. Увидев меня, бегут скорее, а я им протягиваю ладонь с угощением.

Бабушка всех троих оставила на расплод для улучшения, укрупнения породы кур.

На следующий год по двору чинно разгуливали два красавца петуха ярко-оранжевого, золотисто-огненного оперения. А среди белых, черных, пестрых кур выделялась крупная, светло-коричневого цвета охры курочка. Она была спокойная характером, помнила меня, подходила клевать семечки с ладони.

Кроме кур во дворе обитают гуси и утки. Гуси, позавтракав, во главе с гусаком уходят пастись на зеленой лужайке, поплавать, понырять в озерке за огородами. Возвращаются они к обеду, извещая о своем приходе громким гоготанием. Гуси из домашних птиц – самые важные. Когда они не спеша кормятся, куры и утки не смеют подойти к кормушкам. Если какая-нибудь вороватая курица осмелится утащить корм из-под носа гусей, они вытягивают шеи и возмущенно прогоняют ее, а то и ущипнут. За гусями к кормушкам подходят утки и куры.

Утки более добродушные, ходят смешно, переваливаясь с боку на бок. Едят торопливо, взахлеб и то и дело бегают попить воды. Я беру на руки одного из утят, глажу его мягкие перья. Утенок вырывается и спешит к кормушке.

Наевшись, птицы спят, засунув клювы в перья, и лишь гусак, петух и селезень спят вполглаза. Они охраняют свои стаи и следят за проходящими мимо них. Если кто не понравится гусаку, он вытягивает шею и шипит, угрожая ущипнуть. Поспав, гуси уходят снова и возвращаются вечером на ночлег и поужинать.

И вот в один из дней селезень отличился храбростью.

Во двор залетел соседский петух. Он белого цвета, а хвост золотисто-желтый, гребешок – ярко-красный. Наш молодой огненно-рыжий петушок, увидев чужака, воинственно подбежал отогнать его от своего гарема. Петухи стали наскакивать друг на друга, распустив перья и хвосты. Соседский петух-задира начал одолевать нашего петушка. А другой петушок, его брат, в это время пасся далеко за огородом с несколькими курочками и пропустил разгорающуюся драму.

И тут селезень, увидев, что силы неравны и наш петушок отступает, вытянул шею, растопырил крылья и побежал ему на подмогу, схватил соседского петуха за хвост и оттащил от нашего золотого петушка. Пришлось соседскому петуху ретироваться, оставив на земле несколько длинных загнутых перьев, украшавших его хвост. А золотой петушок взлетел на плетень и громко прокричал: «Ку-ка-ре-ку!», провозгласив победу.

С тех пор соседский петух не осмеливался залетать на наш двор, понял, что у золотого петушка есть храбрый друг селезень. А вместе они – сила.

АЛАБАЙ

Есть алабаи кавказские, есть среднеазиатские и есть еще башкирские. Это очень древняя порода – хороших сторожей, помощников пастухов и охотников на крупного зверя. А о преданности алабая сложены народом легенды и сказки.

У соседей моей бабушки жил алабай. Он был похож на волка. Шерсть имела серый цвет с легкой желтизной. Пес был большой с умным взглядом светло-янтарных глаз и дружелюбным характером.

Соседка ворчала на мужа Ахмадуллу:

– Вот взял у пастухов щенка, принес домой, а он много ест.

Бабушка моя жалела его, подкармливала. Я ему собирала остатки со стола. Благодарный пес охранял и наш двор. Он обожал моего дядю Карима. Играл с ним. Вставал на задние лапы, подпрыгивал, чтобы достать кусочек сырого мяса, запахом дразнивший ему ноздри. Дядя высоко поднимал лакомый кусочек над ним. Алабай, проглотив мясо, просил еще. «Служил», вилял хвостом, кусал понарошку за ноги, ложился на спину, открывая светлый живот. Всячески выказывал ему свою радость. Ахмадулла-абый даже ревновал алабая к моему дяде. Животные привязывались к Кариму-абыю.

Я тоже дружила с алабаем. Он клал свою большую голову ко мне на колени и сидел так, искоса поглядывая на меня. А я гладила рукой его по густой шерсти, почесывала за ушами. Алабай от удовольствия жмурился. Я обнимала его за шею, прижималась к его голове и теплому телу. Мне нравился запах псины. Мы понимали друг друга без слов, ощущая нежность и доверие. Алабай взрослел, и я взрослела. Став студенткой, потрудившись летом в стройотряде, приезжала навестить бабушку.

Аул с редким названием Нарбут (кстати, есть поэт Серебряного века Нарбутов) расположен в небольшой долине Агидели у подножия Уральских гор. Дома в ауле стоят в одну улицу в направлении от горы Узун-кор к Агидели. Жители загородили жердями улицу, чтобы грузовики и тракторы не разбивали дорогу, не пылили, могли проехать только подводы на лошадях и легковые автомобили. Поэтому улица зеленая, поросла травой-муравой, на ней спокойно пасутся стаи гусей. Дома чистые, стекла окон блестят на солнце. Бабушкин белоснежный дом с голубыми ставнями стоял пятым с правого крыла улицы. И вот я, переполненная радостью встречи с бабушкой, спускаюсь с Узун-кор, подхожу к околице. Ко мне во всю прыть бежит алабай, трется об ноги, виляет хвостом и вскидывает лапы ко мне на плечи. Перед моим лицом высится его огромная морда. Алабай не отпускает, пока не дам угощение, припасенное для него заранее. Проглотив хлеб с колбасой, он, довольный, сопровождает меня до дома.

Когда я уезжала, алабай провожал меня до вершины Узун-кор, потом лежал, положив большую голову на лапы, и долго глядел мне вслед, пока я не дойду до поселка Юмагузино, где была автостанция. Таким он и остался в моей памяти.

В деревне собак не принято было держать на привязи, каждый пес знал свой двор и «исправно нес службу». Весной, повинуясь инстинкту продолжения рода, они сбивались в стаю на «собачью свадьбу», алабай был их вожаком. В те годы санитарные службы отстреливали бродячих собак. И в один год под безжалостные пули попала весенняя стая собак нашей деревни… Как же мы горевали, потеряв четвероногого друга…

Прошло много лет. Редко приезжаю в мой родной аул Нарбут, где я была счастлива любовью моих бабушек, где меня встречал алабай. Не к кому… Хотя нет… Ежегодно в ауле проводят праздник «Здравствуйте, односельчане!». Приезжают выходцы из этого некогда оживленного аула, взрослые жители которого составляли колхозную бригаду. Есть еще нарбутовцы, которые помнят мою бабушку, дядю Карима, меня – девочку с двумя косичками… Любой из них примет меня, усадит за самовар, напоит ароматным чаем.

А молодежь уже не селится в ауле Нарбут, строят дома и покупают квартиры в поселке Юмагузино, где есть школа, больница и другие блага цивилизации. Увы, Нарбут обречен на исчезновение с карты Башкирии, как и многие другие милые сердцу, но «бесперспективные» деревушки.

И я иду с мужем и нашим маленьким сыном в аул на встречу с односельчанами, друзьями детства. Мы спускаемся с Узун-кор, а у ворот поджидает алабай с такими же светло-янтарными глазами. А наш сын держит в руке пропуск – угощение для пса.

СЕРЫЙ

                                         Посвящается чеченке Лизе.

                                         Мы в ответе за тех, кого приручили.

                                         Антуан де Сент-Экзюпери «Маленький принц»

Отец запряг гнедую лошадь в телегу и поехал в лес косить траву. Он сделал несколько покосов на опушке леса и остановился отбить косу. Трава была густая, тяжелая. А в жарком воздухе пахло клевером. Отец поднял голову и увидел: в нескольких метрах от него в высокой траве прыгал какой-то зверек, пытаясь поймать порхающую с цветка на цветок бабочку. Отец положил косу и пошел взглянуть на зверька, привлекшего его внимание. В траве сидел маленький щенок, совсем малыш, и смотрел на него доверчивыми желтовато-зелеными глазками. Отец взял его на руки, ощутил ладонями выпирающие ребра и вслух произнес:

– Э-э, братец, видать, ты давненько не ел. Кто же тебя оставил одного в лесу?

Привез щенка домой. Отдал его дочери Лизе, сказав:

– Ты, дочка, любишь животных, выхаживай его. Как назовем малыша?

Девочка прижала исхудавшее тельце к груди и ласково произнесла:

– Серый, Серенький, Серик.

Лиза – небольшого росточка голубоглазая девочка с вьющимися темно-русыми волосами. Она сердобольная. Выходила котят, оставшихся без мамы-кошки. Кошка ушла куда-то и не вернулась, наверное, погибла. Остались три слепых котенка. Они тыкались мордочками о стенки корзины, в которой лежали, искали кошку. Лиза сначала пипеткой капала им в ротики коровье молоко, а когда котята немного подросли и открыли глазки, кормила из соски. Так она выходила всех троих. Еще Лиза спасла цыпленка. Цыпленок повредил ножку и не мог ходить. Девочка к его тоненькой ножке плотно прибинтовала спичку. Косточки в месте перелома срослись, и цыпленок смог, как прежде, бегать. Позже, когда Лиза выросла, выучилась на медсестру и работала в больнице, где выхаживала послеоперационных больных.

Серому она во дворе устроила удобную мягкую лежанку. Поила его понемногу, но часто молоком из бутылки с соской. Она знала, что истощенному щенку нельзя давать сразу много еды, чтобы не заболел животик. Щенок постепенно окреп, вырос, радостно бегал по двору, знал всех членов семьи Лизы: родителей, братьев и сестер, а также обитателей скотного двора – лошадь, коров, овец, гусей и кур. Серый вырос в красивого, сильного, дружелюбного пса. За добрый нрав его полюбила не только семья Лизы, но и соседи. Серый сторожил большой двухэтажный дом, в котором жила Лиза и выбегал на улицу навестить ближайшие дворы, где ему давали косточки. Он приносил косточки домой и зарывал в землю во дворе, чтобы потом полакомиться.

Улица была интернациональной. Здесь в согласии жили русские, татары, немцы, казахи. Семья Лизы – чеченцы. В соседях справа жила немецкая семья, и с дядей Володей дружил папа Лизы. Они вместе ходили на охоту и помогали друг другу по хозяйству. А слева от них жила семья казахов.

Однажды ночью послышался вой. Потом он повторился.

– Не наш ли Серый воет? – обеспокоенно сказал отец.

– Нет, нет, – поспешила успокоить отца Лиза. А ночью выходила во двор и зажимала морду Серому, не давая ему выть. Она боялась, что отец отведет Серого в лес.

Серый стал выть чаще по ночам. Теперь уже все соседи с улицы знали, что отец принес из леса волчонка. Но поскольку Серый был всеобщим любимцем, к его вою жители быстро привыкли.

Все переменилось после того, как семья казахов пригласила муллу на праздник Рамадан читать Коран. Узнав, что у соседей живет волк, он заявил:

– Волк – дикий зверь, должен жить в лесу.

Соседи-казахи с этого дня стали проявлять недовольство и требовали у отца Лизы увести Серого в лес. Отец объяснял им, что их волк ручной, не знает леса. Но соседи настаивали на своем и грозились пристрелить Серого.

Тогда отец Лизы отвез Серого в лес. Когда Лиза пришла со школы домой, Серый ее не встретил. Девочка прибежала к маме со слезами на глазах, с тревогой в голосе спросила:

– Где мой Серый?

– Дочка, отец решил, что Серому в лесу будет лучше. 

Лиза безутешно плакала.

Спустя две недели Серый вернулся домой. Похудевший, но радостный оттого, что он снова в семье, заглядывал в глаза, терся об ноги Лизы, мамы. А Лиза была просто счастлива возвращению Серого, обнимала, гладила, целовала его. 

Отец сказал соседям:

– Серый вернулся. Он – домашний волк. Мы – его семья.

Но соседи не хотели и слушать. Продолжали угрожать:

– Если волка не уведете в лес, мы его пристрелим.

Как ни тяжело было у отца на сердце, на этот раз он отвез Серого далеко от дома…

Прошло около месяца… Как-то раз Лиза с мамой сидели на лавке у ворот дома. Лиза увидела издалека – по обочине дороги, пошатываясь, шел пес. Вот он упал в ямку на дороге и уже не показывался. Машины объезжали это место. В сердце у Лизы екнуло: «Серый». Она побежала к тому месту, где упал пес. В ямке лежал ее Серый, не имея сил подняться. Он смотрел на нее, а из глаз его текли слезы… Лиза обняла Серого:

– Серенький мой, я больше тебя никуда не отпущу, – причитала она, захлебываясь слезами. Лиза подняла на руки истощенного, изможденного друга и понесла скорее домой.

– Мама, мама, смотри, Серый вернулся! Он теперь всегда с нами будет жить! Серый, ты будешь со мной? Я не позволю уводить тебя в лес.

Голова Серого лежала на ее плече, лапы свободно свисали. Она подумала, что Серый уснул и, держа его на руках, присела на траву. Серый не шевелился. Он был мертв.

Безутешным было горе Лизы. Слезы текли и текли из ее глаз. Серый был не просто четвероногим другом, он был членом их семьи.

Лиза две недели не разговаривала с отцом…

[1] Радостная весть! (баш.)