Мунир Кунафин. Плыл по океану рыжий остров…

Перевод Гульнур Кунафиной

 

Может быть, великая живучесть человека именно в том и

 состоит, что не всегда и не всё он может простить себе…

Чингиз Айтматов

 

Весть о смерти старика Ситдика жители деревни Ташлыелга восприняли как обычную новость: человек рождается, живёт и умирает. Покойный всё же многое успел повидать. Некоторые огорчились: ведь ушёл еще один ветеран тыла, который перенес все тяготы войны, голод и холод, послевоенные потрясения; другие жалели его: вот уже два года старик мучился от болезней, пришло, значит, ему время оставить этот мир. Односельчане проводили усопшего в последний путь достойно, похоронили по всем правилам на кладбище, находящемся в конце деревни. Глава сельсовета, люди старшего поколения сказали о нем много хорошего. Старый Ситдик, всю жизнь проработавший на леспромхозе, достоин добрых слов, но было бы лучше, если бы он услышал их при жизни.

Фаниль, сын Салимы, старшей дочери Ситдика, очень любил своего деда. Когда мужчины ушли копать могилу, он и его друг Шамиль поднялись на гору Янекей, спилили высокую лиственницу и сделали сруб для могилы. Перед самым началом панихиды они спустили этот сруб на кладбище. С древних времен здесь на могилу ставят камень и сруб из лиственницы. Таков обычай.

Уже несколько веков, с переходом в вечный мир, каждый, кто родился и жил в этой деревне, как дань уважения и как бы на память получает на свою могилу такой сруб из одной единственной лиственницы с горы Янекей, частицу души родной горы. Это большой почет. Лиственница – самое высокое на Урале дерево, его корни находятся очень глубоко в земле. На кладбище почти каждая могила имеет такой сруб.

Старый Ситдик тоже был заслуженным старейшиной деревни Ташлыелга. С малых лет начал работать с отцом в артели, возил лес на волах, собирал живицу с деревьев, работал и почтальоном, и доставлял продукты из Поляковки, которая в семнадцати километрах от их деревни…Вплоть до выхода на пенсию охранял душу Янекея – его леса и реки. Он был егерем. Посаженные им на отрогах горы сосны и ели гордо стоят как памятники его жизни. А столетние лиственницы он оберегал как зеницу ока, никто не мог их тронуть, для могил же сам выбирал молодые лиственницы. В то время, конечно, у него никто и не спрашивал: придут, срубят лишь одно дерево. Это не считалось грехом, наоборот, за честь почитали такое дело. Лишнего не брали, на столетние деревья тоже не замахивались. Вот это уже было бы большим грехом.

Теперь настал черед самого старика Ситдика. Любимый внук спилил для деда прямую, как стрела, молодую лиственницу. Дерево со свистом упало на землю. Дед сказал бы, что настоящие мужчины падают так вот, со свистом…

Фаниль подростком часто ходил с дедом в лес. Только в последнее время из-за пьянства, праздной жизни внука они отдалились друг от друга. Нет, отношения между ними не охладились, но парень стеснялся своей никчемности и потихоньку сам отдалялся от деда. Окончив школу, не стал дальше учиться. Вернувшись со службы в армии, начал работать в леспромхозе простым рабочим. Работал хорошо, его даже хвалили, но однажды появилась корпорация «Деревопром», которая все окрестные леса взяла в свои руки, и леспромхоза не стало. Фаниль, его одноклассники Шамиль, Рауф и другие остались без работы. Хотели три друга заняться знакомым лесным промыслом, открыть своё дело, но замучились составлять документы, да и «Деревопром» не давал разрешения, пришлось на все махнуть рукой. Так и остались не у дел три друга, заблудились в непонятной круговерти времени здоровые парни под тридцать лет. Дед Фаниля, конечно же, не одобрял их действий.

Давно еще, когда бродили по лесу, дед говорил внуку: «Когда я умру, возьми топор, поднимись на Янекей, сам выбери для моей могилы лиственницу, только не очень красивую, а такую, каким был я сам, шершавую, но крепкую». С тех пор прошло много времени, сколько лиственниц выросло, сколько пошло на срубы односельчанам… Фаниль понимает, что это не просто так: пришел, срубил дерево, поставил на могилку – и все. Здесь кроется некий смысл, идущий от прадедов. Поэтому он долго выбирал подходящее дерево, чем очень удивил друга Шамиля, который все возмущался: «Какая тебе разница, дерево оно и есть дерево, чего их рассматривать так долго!» Фаниль всё ходил по лесу, задрав голову, рассматривая каждую лиственницу, гладя шершавую кору, чувствуя тепло. Наконец остановился у одной. Дерево действительно чем-то напоминало деда: как будто он стоит в шляпе набекрень и улыбается из-под седых усов… Включил мотопилу. Упало дерево как могучий мужик. Лес сразу наполнился смолянистым запахом. На открытый пень Фаниль положил мягкую землю вперемешку с хвоей, чтобы сок, блестевший на солнце, не высох сразу…

Быстро управились они со срубом. Лесное дело им с детства знакомо, так же быстро спустили с горы подводу со срубом на кладбище. Еще покойника из дома не вынесли, а у них все уже было готово.

 

 

*  *  *

 

После похорон три друга, Фаниль, Шамиль и Рауф на деньги, что люди жертвовали на панихиду, купили в магазине две бутылки водки и пошли на берег реки Кага помянуть усопшего. Вспоминали о дедушке, пожелали ему место в раю. Когда стемнело, пошли в дом к Шамилю. Его мать в это время была в больнице, дома – никого. «Вечер воспоминаний» продолжался до рассвета. Когда утром проснулись, опохмелиться уже было нечем, раз нигде не работаешь, кто же тебе поднесет. Раньше Фаниль иногда просил денег у деда, но теперь того нет.

– Всё. Ничего не осталось. Ну, что будем делать? Надо бы найти – пробурчал Фаниль-Федя, грызя высохшую корку хлеба. – Если будем так лежать и в потолок плевать, у меня мотор не выдержит.

Шамиль-Шома вдруг резко поднялся и начал плавно танцевать. Сначала летел лебедем, затем орлом устремился ввысь, потом согнул одну ногу, попрыгал на другой и, не удержав равновесия, грохнулся на пол.

 – Вообще-то, есть одна идея… – сказал он и надолго замолк. Рауф-Рафа не выдержал, слегка пнул его ногой.

– Ну, отелится твоя корова сегодня или нет?

«Танцор» услышал, но не обратил внимания, а тихим голосом стал читать стихи. Читал так проникновенно, что дружки его на время потеряли дар речи, слушали с большим вниманием.

– Я видел, как безногие танцуют

В день Победы – в 45-ом году.

Ах, этот танец, безумный танец

Я никогда забыть не смогу.

Я не поверю, если кто скажет,

Что оторванную ногу позабыл.

Сердце дрожит, когда бьет чечетку

Деревянный протез об деревянный пол.

 

Шамиль замолчал и все лежал, уставившись в потолок.

– Нашел время для стихов, – не выдержал Рафа.

– А некоторые находят счастье на дне бутылки, – Шамиль сел, подогнув под себя ноги, как мулла, посмотрел на Фаниля. – Дедушкин железный протез оставили или вместе с ним похоронили?

– Вместе похоронили, конечно, он же всю жизнь на этом протезе проковылял, как его оставишь. А тебе зачем? – Фаниль все грыз свой затвердевший кусок хлеба.

Шамиль взял пустую бутылку, покрутил ее по полу.

– Вся идея была в нем. Сдали бы этот протез в музей, старик Мустафа наверняка дал бы за него бутылку самогона.

– И что, из-за протеза будем могилу вскрывать? – Рафа усмехнулся.

– Нужда заставит, полезешь и в могилу, брат. А трость его не положили в могилу? – Тусклые глаза Шамиля оживились.

– Нет, ты что, за придурков нас принимаешь, кто же в могилу трость кладет, сам лично отнес в сарай, в углу стоит.

– Вот и ладненько. Эту трость и продадим в музей.– Шамиль даже вскочил от радости. – Решено, другого пути нет. Душа деда Ситдика, наверное, тоже рада будет этому.

Дома все как-то повеселели. Даже муха, сидевшая спокойно на стакане, радостно зажужжала и взлетела на лампочку.

Шамиль на правах хозяина дома стал давать указания.

– Мы с Федей кое-куда сходим, а ты, Рафа, почисть картошку, положи в сковородку, если не будет масла, «пожарь» на воде. В общем, с тебя закуска. А мы по святому делу пойдем.

У каждого из парней было свое прозвище. Рауф стал Рафой, Шамиль – Шомой, а Фаниля прозвали на русский манер Федей. Ребята и сами привыкли уже к своим прозвищам.

Чтобы родители Фаниля их не увидели, друзья пошли огородами, прячась от всех, тихо вошли в сарай, трость стояла на том же месте, где ее оставил Фаниль. Он осторожно взял палку в руки, словно она из стекла и если уронишь, то разобьется вдребезги. «Давай ее сюда», – сказал Шамиль, протянув руки к трости, давая понять, что собирается сунуть ее в первый попавшийся мешок.

Фаниль взял палку в руки, повертел, погладил блестящий набалдашник и вдруг сказал:

– Может, не отдадим её, а? Вот здесь она еще тепленькая, не веришь, сам потрогай. – Он протянул один конец палки Шамилю.

– Ну, конечно, теплая, ведь ты ее держишь. Ладно, пошли. – Шамиль дернул за палку, однако Фаниль не выпускал ее.

 – Это тепло рук дедушки, я знаю, чувствую. Даже запах тот же, махрой и лекарствами пахнет.

Шамиль от удивления отпустил палку.

 – И что же нам делать? Так и скажи, что тебе жаль отдавать трость, – сказал он сердито.

А Фаниль все сидел в обнимку с палкой. Шамиль же продолжал ходить по сараю из угла в угол, не зная, что предпринять. Он раньше думал, что у Фаниля душа давно окаменела. Когда опускали в могилу деда, внук не проронил ни слезинки, даже не охнул, а сегодня ведет себя как-то очень странно. Страдает, значит, но не показывает вида… Но Шамиль беспокоился только о том, что такая хорошая идея пропадет напрасно. Надо же, сидит себе в обнимку с палкой как несмышлёный ребенок. Как всегда в тишине на помощь пришли строки из когда-то запомнившихся стихов. Кажется, лишь они могут заполнить и тишину, и пустоту.

Дед сказал: сынок, послушай,

На коне вернись в свой дом.

Но прошу, не возвращайся

Ты на палочке верхом, –

тихо произнес он последние слова и сел рядом с другом.

Фаниль осторожно взял в обе руки палку и протянул Шамилю.

– Нет, трость не жалко, а жаль деда, зря он умер.

– В старости ко всем смерть приходит. Пошли. Зато его трость будет храниться в музее. А до нас старость не дойдет.

– Почему это?

– На полпути остановится. Мы молодыми умрем и сразу же в ад попадем, наверное.

– Наверное, наверное…– передразнил друга Фаниль.

Дом старика Мустафы находится рядом с домом Шамиля, так что им пришлось долго топать обратно.

Аксакал, всю жизнь проработавший в леспромхозе бухгалтером, с молодых лет интересовался историей своего села, его жителей. Он выписывал много газет и журналов, любил литературу, культуру, много читал. Человек прожил с мыслью, что жизнь дается всего лишь раз и прожить ее нужно с пользой, надо все успеть сделать. Поэтому годами собирал и регистрировал старинные вещи, копил материалы, информацию о селе. А когда пришла старость, решил из всего собранного создать музей. С помощью сельской администрации в одном из кабинетов школы сделали музей «История села». Все, кто находит старинные вещи, несут их в музей. Некоторые сдавали даже ордена и медали своих отцов и дедов. В музее много собралось камзолов, полотенец, разных горшков, были даже мельничные жернова. Некоторые вещи пришлось вынести в клеть, так как в музее уже не хватало места. Шамиль тоже, кажется, когда учился в десятом, отнес туда две древние книжки, оставшиеся от деда. Хотел узнать, такие ли уж они дорогие реликвии? Старик Мустафа тогда очень обрадовался. Сказал, что это рукописи известного философа и поэта Шамсетдина Заки, удивился, каким образом они попали в руки деда Шамиля. Книги оставил себе, а Шамилю дал пятьдесят рублей. На эти деньги юноша потом купил сборник стихов Рами Гарипова и Рафаэля Сафина. В то время о выпивке он и думать не думал. Пробовать, конечно, пробовал по праздникам, но он тогда был пьян от стихов, которые читал, запоминал наизусть. Да, хорошая была привычка все-таки… Теперь вот забывается, в сознание и ум все больше проникает «огненная вода». И выходит, что она сильнее позии…

– Всяких там горшков, плугов, вил, лопат и прочего у старика много, а вот такой трости, которая была опорой человеку всю его жизнь, в музее нет. Ведь так, Федя? – в голосе у Шамиля появились нотки сомнения, не «всю жизнь», конечно, но, видимо, он этим хотел повысить цену товара.

– А если не возьмет?

– Возьмет. Куда он денется? Скажешь, что дед ее с войны привез.

– Он не был на войне.

– Ну, тогда скажешь, что привез из Бухары.

– Он даже не знал, где эта Бухара находится.

– Ладно, что-нибудь придумаем.

К их счастью, старик Мустафа был дома. Поздоровались, поговорили о том, о сем и только потом Шамиль вынул трость из мешка.

– Ценность тебе принесли, дедушка Мустафа,– сказал Шамиль, пряча свои дрожащие руки.

– Дайте-ка посмотрю, что это за ценность,– сказал аксакал, взяв трость в руки. Очень внимательно посмотрел, повертел трость в руках. – Но это же простая дубовая палка.

– Ну-у, это палка дедушки Фаниля. И в дождь и в слякоть, в бураны и в солнечную погоду дед Ситдик опирался на нее, поэтому крепко стоял на ногах, никогда не падал. Вот в этом и есть ее ценность: в надежности и крепости. – Шамиль краем глаза посмотрел на Фаниля, мол, поддержи меня.

– Кажется, из самой Бухары ее привез дедушка, – промямлил тот.

– Что-то я не припомню, чтобы Ситдик ездил в Бухару. Но раз вы ее сюда принесли, наверное, это не простая палка. Я понимаю, что такой крепкий мужик как Ситдик мог опираться только на дубовую палку, но зачем вы ее мне отдаёте?

– Мы хотели, чтобы и такой экспонат был в музее. Но если она стоит недорого, мы согласны обменять ее на бутылку самогонки… – Шамиль собрал всю свою смелость и озвучил, наконец, причину, даже пот его прошиб.

Старик Мустафа долго сидел тихо. Над ухом Шамиля зажужжала муха. А Фаниль сидел молча, склонив голову. В похмелье он всегда так, может сидеть часами без движения, как памятник, никакая муха его не раздражает.

– Ваша вещь не стоит бутылки… Цена у нее другая. Заберите вашу палку и уходите. Все. – Дав понять, что разговор окончен, старик махнул рукой и ушел к себе в дом.

Что делать? Ничего не получилось. Идея умерла в утробе, еще не родившись. Просить и умолять бесполезно. Он же конкретно сказал, что вещь не стоит бутылки. Друзья ясно поняли, о какой цене говорил старик. Здесь надо понимать не умом, а сердцем. Разве можно обменять на бутылку самогона трость, сохранившую тепло рук деда? Снова завернули палку в мешок и вышли на улицу.

Как же быть? Там Рафа ждет с жареной картошкой. А жареная картошка всухую в горло не пролезет, надо бы его немного промочить.

– Пойдем к торгашу Хаммату. Летом поможем ему с сеном, в долг отдаст. – Шамиль старался не показать вида, что расстроился.

– Нет, я ему и так три бутылки должен, ничего он не даст. – Фаниль зартачился. – А пойдешь к нему, будет измываться. – Но как болит голова, просто раскалывается, в горле першит, а душе ничего не нужно, обнял бы вот эту палку и сутки бы пролежал.

– Господа поэты говорят, что не скрипит только вечно закрытая дверь. Попробуем открыть ее, может быть, и подмажем. Дай-ка сюда трость. – Шамиль вынул палку из мешка и пошел, прихрамывая на одну ногу. Хитростью хочет добиться своего – еще одна идея…

– Ого, должники мои явились. А на плечах-то, ой, целый мешок денег. Что, пустой мешок, говорите? Ну, конечно, пустой, никогда он полным и не будет. Рот-то закройте, а то легкие видно, продует ведь, простудитесь еще, – такими словами встретил их торгаш Хаммат. Видно, настроение у него хорошее, об этом свидетельствует и блеск вставных зубов. Шамиль давно заметил: если Хаммату, то есть его бизнесу, что-то перепадает, он не может собрать губ, все искусственные зубы напоказ. А когда он в духе, любит поиздеваться, посмеяться над людьми, получает от этого большое удовольствие. Ну и пусть, у каждого свои причуды, а им бы только бутылку получить. Его насмешки можно еще вытерпеть, а вот головную боль – нет.

Шамиль со страдальческим выражением на лице, прихрамывая и охая, присел на одно из бревен, лежащих грудой во дворе. Прижав палку между ног, голову положил на нее.

– Ох, нога болит, мочи нет, дядя Хаммат, кажется, подвернул я ногу, ты бы пожалел хоть чуточку.

– Раз болеешь, надо идти к врачу, браток. Дядя Хаммат не целитель.

– Да ты в сто раз лучше врачей, ты можешь даже мертвого оживить. Ты… ты…– Шамиль уже не знал, что еще сказать. – Сена тебе накосим и соберем, такому хорошему человеку, ты ведь почти ангел, почти даром все сделаем, только не пожалей бутылку…

– У ангелов не бывает водки, шиш вам, – торгаш сделал из пальцев фигу, покрутил перед носом Фаниля. – Сначала долги выплатите, чертово отродье!

– Сколько? – Фаниль тоже решил заговорить.

– Чего сколько?

– Долг, конечно, чего же еще, тоже мне, ангел…

Шамиль знает, от сильного похмелья Фаниль начинает «бодаться», и если сейчас не вмешаться, то крылья-то ангелу он может поломать, так и жди.

– Дядечка Хаммат, пожалуйста, не беспокойся, Фаниль знает, сколько тебе должен, на следующей неделе все вернем. Нам сегодня нужно. Прямо сейчас. Что прикажешь, все сделаем. – Шамиль, позабыв даже о «хромой» ноге, подбежал и стал между ними. – Тебя же все уважают, если сейчас вот здесь мы у тебя ноги протянем, люди не простят тебе твою жадность.

– Это я-то жадный? Ты что, я просто экономный. Но когда вы вернете долги?

– Сказали ведь, на следующей неделе.

– Но Фаниль ведь молчит, а может он и не думает возвращать долг? Хаммату доставляло немало удовольствия видеть, как два здоровых парня, на две головы выше его, чуть ли не на коленях умоляют его, лебезят перед ним. Интересно, какие еще унижения они готовы вытерпеть ради пол литра? А этот Фаниль-то, посмотрите-ка на него, гордый какой, ничего, сам не заметит, как скоро превратится в обезьяну…

– Скажи, Фаниль, мы же вернем долг, – Шамиль с надеждой на лице посмотрел на друга. Тот, наконец, поднял голову:

– Когда это я не возвращал долг? Руки целы. Мне бы только из этого запоя выйти… – Взял у Шамиля трость, завернул опять в мешок.

– Вернем, дядя Хаммат, войди в положение, пожалуйста…

Этот, точно змея, а тот – гордец, подумал хозяин. Может, не давать им ничего? Но так не интересно. Они мне еще могут пригодиться, когда не пьют, такие сильные парни. Хаммат направился в сторону двора. Шамиль сразу пошел за ним, Фаниль плелся сзади.

– Что, прошла нога-то?

– Как только увидел твое улыбающееся лицо, даже нога вроде как не болит, дядя Хаммат.

Хаммат не стал заходить в свой высокий добротный сосновый дом, а прошел через цветущий яблоневый сад в большую баню, тоже из сосны, открыл дверь:

– Ну как, хороша банька? Охапка дров – и парься хоть целый день. Люблю я баньку. – Торгаш все хвалил свою баню, не пропуская парней внутрь, потом вдруг резко спросил:

– Фаниль, вот скажи мне, тебе что дороже – глаз или бровь?

Стоявший поодаль Фаниль или его не расслышал, или притворился, что не услышал, продолжал стоять с унылым видом. Шамилю пришлось повторить вопрос.

– Глаза, наверное. Простому человеку, конечно…

Располневший за последние годы Хаммат быстро юркнул в баню, вышел оттуда почему-то с мылом и бритвой, поставил их на стол, стоявший под яблоней. Затем побежал в дом, через некоторое время вышел оттуда с двумя бутылками, стал перед парнями. А те, ничего не понимая, ждали в саду, соображая, что же будет дальше.

– Болит, говоришь, Шамиль? Вот эта бутылка, что слева – твоя, а которая справа – Фанилю предназначена. Но есть одно условие. Вы должны друг другу сбрить по одной брови, тогда целый литр – ваш.

– Значит, одна бровь – одна бутылка? – Шамиль радостно потирал руки.

– Да, глаза все же дороже стоят, за них можно и ящик поставить. А цена брови – пол литра.

Фаниль все понял: бессовестный торгаш Хаммат, разбогатевший в советское время спекуляцией и назвавшийся ныне бизнесменом, коммерсантом, хочет обменять их человеческое достоинство на бутылку самогонки. Что делать?! За месяц бровь, наверное, отрастет. Рискнуть, что ли?

– По-другому не получится. Конечно, если у вас есть деньги, тогда другое дело – брови ваши останутся с вами, а если же нет – то придется сбрить по одной брови и положить вот в эту банку с мыльной водой. – Знает, гад, когда взять за глотку. Без этого, наверное, трудно выжить торгашам в таком обманчивом мире. Но этот же даже не торгуется, он уже с жиру бесится. Ему потеха нужна, поиздеваться над кем-нибудь, получить от этого удовольствие. Таким путем он показывает в деревне свое превосходство, силу. Деньги, деньги! К сожалению, все в мире сейчас решают они: и возможности, и желания, и даже мечты зависят от них. Если у тебя их нет, то из-за безысходности будешь вынужден кому-то служить, подчиняться. Фаниль сам себе удивился, что такие мысли приходят в голову. Голова еще думает, мозг работает, может, и опохмеляться не нужно?

– А за две брови поставишь две бутылки? – Шамиль начал наглеть.

– По законам арифметики это так, но по условиям торговли в сутки валютой может быть только одна бровь. Вот завтра, пожалуйста, можем и вторую бровь превратить в мани-мани…

Фаниль встал, сказал, что идет домой, но сам не двинулся с места. Шамиль не хотел уходить с пустыми руками.

– Давай сбреем только мою бровь, нам ведь и одной бутылки хватит, а бровь отрастет, не велика потеря.

– Нет-нет, мое условие такое, что вы должны друг другу сбрить по одной брови, иначе ни бутылки не получите. – Хаммат хотел увидеть, как сломается гордый Фаниль. Шамиль с просьбой во взоре уставился на друга.

– Там Рафа картошку жарит. Ждет нас, надеется…

– Да, да…ждет, – сказал Фаниль и намылил правую бровь.

Когда все было закончено, друзья с двумя бутылками пустились в путь. Пройдя несколько шагов, молчавший все время Фаниль вдруг повернул обратно и вошел во двор торгаша. Посмотрев прямо в глаза Хаммата, блестевшие как у вора, пойманного с поличным, сказал: «Поиздевался над нами, дядя Хаммат, унизил, эти брови очень дорого тебе обойдутся. А долг я ... верну!» – и показал средний палец. Хаммат резко к нему обернулся, взгляд его был мерзким, а лицо – страшным.

 

 

*  *  *

 

Картошку за печкой Рафа нашел быстро. Налив в тазик воды, помыл ее и начал чистить, усевшись прямо на полу. Но дрожавшие руки его не слушались. Он пытался поднять себе настроение, напевая частушку: «Вот картошку я пожарю, все равно любить заставлю…» Однако работа не спорилась. Кое-как почистив три картофелины, он выбился из сил, пальцы свело судорогой. Пробовал изменить частушку: «Все равно тебя пожарю…», но в сковородку упало всего лишь пять картофелин. Эх, была бы рядом любимая жена. Хотя бы для того, чтобы почистить картошку. Он зажмурился, пытаясь представить себе жену, хлопочущую в фартуке около плиты. Она почему-то была похожа на Альфию, которая осталась в далекой юности. В школьные годы они любили друг друга, но она не дождалась его из армии, когда училась в Уфе, вышла замуж. Вот уже лет пять-шесть будет, как в последний раз ее видел. Всякий раз, как начинает мечтать о жене, семье всегда в его мечтах – она. Чужая жена. Вот я дурак, думает он иногда, но в деревне не на кого глаз положить, да и на них никто уже не посмотрит… Теперь все трое – холостяки. Как говорит деревенский потешник Гарей, ходят с двумя шариками в карманах и в бильярд играют, раз ни на что другое не способны.

Не придумав как быть, он бросил оставшуюся картошку в кастрюлю с водой, включил электроплиту. Будет картошка в мундире! Лучше и придумать нельзя: все витамины сохранятся, и вкусно, и питательно. Можно даже не есть, а вместо закуски – понюхал и уже хорошо. Земелькой пахнет. Нам и так сойдет. Для этого и жену рядом не надо.

Кстати, о земле. Он вспомнил, что в восьмом классе они как-то помогли с посадками деду Фаниля, старику Ситдику. Рауф тогда споткнулся, упал и сильно ударился носом об пень. Пошла кровь, ничем не унять: и на спину его клали, и платочком нос закрывали, а кровь не останавливается. Тогда дедушка Ситдик, сказав: «Вот это должно помочь», – подошел к Рауфу и замазал ему нос землей. Кровь сначала просочилась и через землю, но потом перестала течь. «Я же вам говорю, что родная земля от всех болезней исцеляет», – смеялся старик. У Рауфа тогда вместе с запахом крови остался и запах лесной земли. Три друга в то время всегда были вместе. Сейчас они тоже вместе: Федя, Шома, Рафа. Жили они на разных улицах, но почему-то подружились еще в школьные годы. Такими дружными бывают обычно ребята с одной улицы, а эти, наоборот, со своими дружбу не водили, а почему-то тянулись друг к другу. В четвертом классе, когда ходили на Козлиный камень, Рауф чуть не утонул, Шамиль тогда вытащил его из быстрой речки. Может, это их сблизило? Мама Фаниля и мама Шамиля были близкими подругами, может, поэтому они тоже подружились. Как-то само по себе получилось, что они стали неразлучной тройкой. Атамана среди них не было. Шамиль – впечатлительный: любит стихи, лошадей; Фаниль же – молчун, но мастер на все руки; Рауф был мастер на всякие выдумки. Все трое кое-как окончили школу, устроились на работу в леспромхоз. Когда леспромхоз перешел в чужие руки, все трое остались без работы. Подрабатывали, как придется: где калымят, где односельчанам помогают. Некоторые их ругают, говорят, что на шее у родителей сидят. Они тоже правы. Можно было бы уехать куда-нибудь на заработки, но у этих словно пятки приросли к земле, не могут решиться уехать из родных мест. Может, их держит здесь надежда, что леспромхоз возродится, или же не отпускает тепло родной земли?

Увидев две бутылки в руках у друзей, Рафа заметно повеселел. Потрогал мешок, мол, а что там еще? Когда вынули трость из мешка, удивился: «Ого, и волки сыты, и овцы целы, ну молодцы», – говорил он, ставя на стол широкую тарелку, высыпал туда пять штук очищенных картофелин и много вареной картошки в мундире. Фаниль поставил трость около себя.

Шамиль перекладывал горячую картошку из одной руки в другую, Фаниль как всегда сидел молча и о чем-то думал. Рауф только сейчас заметил, что у них нет по одной брови, и стал громко смеяться: «Ну, вы, самураи, по пути на вас индейцы, что ли, напали, хорошо, что скальп с головы не сняли!»

– Хватит смеяться, эта жидкость в бутылке состоит из волосинок наших бровей, – сказал Шамиль, разливая самогон по стаканам.

– Я не понял, ведь не отраву же вы принесли, наверное? – удивился Рафа.

– Хаммат – сволочь, дал две бутылки за две наших брови, вот.

– Бесплатно? Сказал – сбреете бровь, дам бутылку?

– Да разве это бесплатно? Говорю же: одна бровь – одна бутылка.

– Я его послал, так что можете пить с чистой совестью, – сказал Фаниль и выпил свой самогон до дна. – Вроде дал хороший самогон, – поднес к носу картошку, понюхал. – Только какой-то горький, зараза.

Друзья тоже выпили.

– Горький потому, что он добавляет туда куриного помета, завтра головы будет не поднять, вот увидите. – Шома заставил себя проглотить последние капли. – Вроде пошло.

– Посмеялся над вами Хаммат. Я бы ни за что не дал сбрить себе бровь, голову дал бы, а бровь – нет, – Рауф бухнул стакан на стол.

– Вот тебе на! Мы из-за него без бровей остались, а он… не сбрил бы… ишь ты какой! Мы в первую очередь о тебе думали, а ты… – вспылил Шома.

– Все равно не надо было уступать ему. Ведь бровь это…– он вдруг запнулся, не зная, что сказать. – Бровь – это жемчуг, бриллиант над глазом. Остаться без бровей – значит остаться без всего. Эх вы! А давайте пойдем и набьем ему морду, спекулянту этому! Самого без бровей оставим!

– Ох, ох, разошелся… – Федя как всегда был спокоен. Все перед тобой, сиди, угощайся и не рыпайся.

Хоть друзья и ругали Хаммата, но собранная им ночью по каплям дьявольская вода согрела им душу. Шамиль как всегда поднялся с места и стал читать наизусть какое-то стихотворение.

 

Нет, не жизнь это! Это просто

Какой-то длинный, очень странный сон.

Хорошо что, чтоб скорей уехать

Копытами об землю бьет мой конь.

И не обуздать ей моего тулпара,

Но удержать за повод жизнь не прочь.

Поймай, попробуй! Лети, мой конь, за город!

Мы проведем на поле эту ночь.

 

– Эге-гей! Давайте еще по одной за нашего тулпара, за Радулова!

Выпили. Они бы сейчас не только за тулпара, но и за осла выпили, потому что и это пошло на свое место, да так гладко. Пьянеющий Рафа возобновил забытый разговор:

– Друзья мои! Бровь она, конечно, отрастет, но издевательство-то долго не пройдет еще!

– Ты что, решил тоже над нами посмеяться? Давай тогда и твою бровь сбреем, – сказал Шамиль заплетавшимся языком.

– Нет, друзья мои, что вы, даже не думал. Просто надо этого Хаммата самого опозорить.

– Да я его давно уже послал на три буквы и забыл про это, – подал голос Фаниль.

– Я, друзья мои, за вас сам отомщу.

– Каким образом?

– Пойду и на камни в его бане посыплю куриного помета. Ой, и угорит же он, угорит… Потом будет капут ему.

Друзья, напевая «угорит он, угорит», выпили еще по стакану. Ничего они этого не сделают, конечно, не рискнут, да и из-за брови пойти на такое не позволит им их совесть и еще не совсем замаранная душа.

 

 

*  *  *

 

На другой день друзьям было еще хуже. Они расстались, поругав еще раз Хаммата за то, что тот добавил в самогон куриный помет. Только Фаниль их быстро успокоил:

– Он вам в рот не заливал. Не нойте.

Шамиль проболел еще два дня. Не мог ни есть, ни думать ни о чем, даже опохмеляться желания не было. Во-первых, все равно не найти, во-вторых, даже от воспоминания запаха той самогонки его начинало тошнить.

Фаниль два раза приходил проведать друга. Заодно дал ему понять, мол, я же вот хожу, а ты лежишь. Посидит как обычно молча, посмотрит на него, потом берет банку на столе, выпивает воду и уходит, да еще шутит, мол, ты не торопись туда за моим дедушкой, тебе еще рано. Когда второй раз приходил, взял трость, опять завернул в мешок и со словами «Наверно её место в углу сарая», унес с собой.

Когда он приходит, все равно хорошо на душе становится, будто светлеет в комнате, но вот он ушел, и опять стало мрачно, темно. Шамиль ночами спать не может: только закроет глаза, то собака за ним гонится, то конь. Сам никак понять не может, как это самые любимые животные хотят то лягнуть, то укусить его. Некоторые сны становятся похожими на сюжеты из ужастиков: то страшная собака нападает на него, то конь хочет затоптать. Что-то вокруг гремит и грохочет, даже когда пролетает над головой муха, ему кажется, что это самолет пролетел, чуть не задев его. Со страху Шамиль включает свет, успокоившись, снова выключает его, но перед глазами искорки, темнота надавливается на него мохнатым зверем, и он опять включает свет. Так мучается всю ночь. То ему мерещится, что кто-то в доме есть, и он слышит голоса за стеной. Не дай бог, выпить принесут, а ему совсем не хочется. А если это воры пробрались? Он тихонько выключает лампочку, идет к окну, прислушивается, долго так стоит, пока не начинает светать. Хорошо, что ночи коротки в эту пору.

На третий день он вдруг вспомнил, что назавтра должна вернуться из больницы мать. Почистил уже проросшую, мягкую картошку, пожарил ее, но самому есть не хотелось, попробовал чай, вкуса не почувствовал. Подумал, что надо пропотеть, чтобы похмелье «вышло», помыл всю посуду, прибрался в доме, помыл полы в двух комнатах, потом вышел в огород и попытался полоть картофель, но от жары быстро устал, обессилел, вошел обратно в дом и прилег отдохнуть.

Ему послышалось, что где-то играет музыка, потом он долго смотрел на потолок, где летали огромные белые мухи, похожие на маленьких белых коней. Гривы распустили, они развеваются на ветру как знамена. С длинными хвостами… А может, это черти в образе мух? Шамиль вскочил как ошпаренный. «Мать твою, надо же было напиться до чертиков!» – подумал он, схватил голову, закрыл уши, но музыка продолжала звучать. Только вот странно: о какой мелодии он вспомнит, начинает звучать именно она, как будто по заказу передают. Шамилю стало весело, он пытался подпевать, потом хотел потанцевать под эти мелодии.

Вот в таком состоянии и застала его мать, вернувшаяся из Поляковки. Дома тишина, прибрано, полы чистые, сын трезвый, даже веселый, то ли танцует, то ли поет. Женщина очень обрадовалась этому. Увидев мать, Шамиль резко остановился, чуть-чуть смутился: «Соседи громко музыку включили, даже не заметил, как ты вошла. Ты же говорила, что завтра тебя выпустят, мама?»

– Да отпросилась я, на попутке приехала.

– Я сам хотел тебя завтра на Радулове привезти.

Радулов – это восьмилетний мерин, уже не очень резвый, но для работы очень даже пригодный. Он – самый близкий и душевный друг Шамиля. Сейчас он в поле, на сочных лугах сил набирается. Сев закончили, до сенокоса еще далеко.

Деревня Ташлыелга расположена в глуби лесов, поэтому издавна здесь на каждом дворе держали лошадей. Это теперь стало много желающих поменять вожжи на руль. Необхватные бревна можно было вытаскивать только на лесовозах или на сильных лошадях-тяжеловозах. Тогда слабых лошадей и не было. Если же такие появлялись, то их сразу же отправляли на степную сторону. Когда у кого-нибудь лошадь не тянула воз, то над ним подтрунивали: «Не позорься с этой колхозной лошадью». Вот среди таких коней и вырос Шамиль. Он никогда их не боялся. Даже когда в этих краях построили дороги и люди стали отдавать предпочтение легкой технике, Шамиль оставался со своими конями, сутками пропадал среди них. Сверстники говорили, что его слушаются даже матерые жеребцы, которых никто не мог обуздать. Видимо, Шамиль имел какую-то завораживающую коней силу. Для этого надо быть настоящим мужчиной с большим сердцем и беззаветно любить лошадей, как любил их Шамиль.

Когда ликвидировали леспромхоз, у него все смешалось: и хорошее, и плохое. Никому теперь он не нужен. Хорошо, что остались друзья, и его Радулов – отрада для души, последний подарок от леспромхоза.

Семь лет назад в Поляковке, центральной усадьбе колхоза, провели большой праздник – районный сабантуй. Для конных скачек пригнали и несколько скакунов из Ташлыелги. Шамилю было велено скакать на кобыле Ежевика, резвой и быстрой как птица. Сказать кобыла, значит, недооценить ее. Это была лошадь породистая, с длинными тонкими ногами, с крутым круглым крупом, высокорослая, надо было лесенку прислонить, чтобы на нее садиться. Она сразу же приняла Шамиля, завидев издали, слегка дрожащими толстыми губами начинала издавать нежные звуки. Была аккуратной и бережливой, как всякая настоящая женщина, ела корм скромно, пила воду не торопясь.

Раньше в деревнях был хороший обычай: каждый год проводились конные скачки, где можно было похвастаться своими тулпарами. Ежевика каким-то образом заранее их чувствовала. Она еще ни разу не подводила Шамиля. Не торопясь, слегка наклонив голову, начинала бежать рысью – из-под копыт летит глина, дрожит земля, а хвост развевается на ветру, словно косы танцующей девушки. Выпятив грудь, несется она вперед, сила в ней так и играет. Словно на горячих углях, не может спокойно стоять на одном месте, но в день скачек она странным образом становилась очень спокойной.

Вот на этой кобыле и поехал Шамиль в Поляковку. За ними увязался и жеребенок, не привяжешь ведь его, не оставишь, потому что Ежевика все время оглядывалась, призывно ржала, звала своего жеребенка. Там, в Поляковке, где-нибудь привяжут его. В Поляковку прибыли за день до скачек. Перед началом соревнований жеребенка закрыли во дворе местного мясокомбината. Ежевика сначала звала его, но, прибыв на место скачек, как-то успокоилась. Начались скачки, все кони устремились вперед, вдруг Ежевика на секунду остановилась, покрутила шеей, то ли запах своего жеребенка почуяла, потом громко заржала и побежала вперед. Только тогда Шамиль увидел, что жеребенок скачет рядом с матерью. Кто-то выпустил его или сам выпрыгнул из ограды? Жеребенок тоже рослый и высокий, как мать, бежит очень резво. Но добежит ли он до конца, здесь ведь не как в степных районах, бежать надо не по кругу, а нужно доскакать до подножия ближайшей горы, спуститься на ложбину и выйти на площадь скачек. Как он смог найти мать и догнать ее? Ежевика обогнала одну лошадь, жеребенок – за ней, не отстает, значит, тоже хочет прийти первым, как и его мама. Но до финиша еще далеко. Не сгорит ли он, хватит ли сил добежать? Шамиль уже не мог остановить кобылу, ведь вся деревня на них смотрит. Пробежали низменность, впереди два всадника, жеребенок тоже бежит рядом, вроде не похож на уставшего, наклонив голову, навострив уши, мчится вперед. Вот уже и площадь видна, до финиша остались считанные метры. Шамиль, чтобы поддержать свою кобылу, крикнул: «Эге-гей! Айда!» – кобыла, будто этого только и ждала, устремилась вперед, одного всадника обошли, второго… Шамиль посмотрел кругом, рядом жеребенка не было, где же он? Посмотрел вперед, да вот он, гордо подняв голову, скачет впереди матери! До финиша они добежали вместе. Удивленные люди аплодировали стоя. Жеребенок, не знавший не то, что седло, даже уздечку, пришел первым. Чудеса, да и только! Чтобы лошади не сгорели, Шамиль пустил кобылу на бег, но жеребенок не хотел уже бежать, а все хотел прилечь, но его поднимали и гнали вперед. Так они пробежали еще несколько метров, жеребенок все падал, его все гнали вперед и говорили, будет хороший скакун, раз обогнал таких известных в районе скакунов. Но этому не суждено было сбыться. Когда ехали обратно в деревню, жеребенок все больше отставал, мать громко ржала, оглядывалась и звала его. Еле-еле дошли до места. Жеребенок, который раньше резвился и играл, стал каким-то тихим и задумчивым, даже на голос матери не реагировал. К осени он совсем плохой стал. Люди решили сдать его в мясокомбинат, но Шамиль попросил, чтобы продали ему этого жеребенка, очень было жаль его, и он невольно чувствовал свою вину в том, что случилось. Потом решили: за то, что пришел первым на скачках, Фахретдинова Шамиля наградить этим жеребенком. Так он остался у Шамиля. Первое время он сильно ухаживал за ним, давал овса, зеленого свежего сена, даже хлебом кормил. На второй год конь округлился, поправился, тогда Шамиль приучил его к седлу, затем начал потихоньку и запрягать. Конь получился справный, не привередливый, старался очень, тянул любой груз, хорошо было с ним Шамилю. Жеребца своего он назвал Радулов.

Когда в деревню провели электричество, люди приучились смотреть телевизор. Особенно любили смотреть хоккейные матчи, когда играла любимая команда «Салават Юлаев». В честь самого лучшего нападающего Александра Радулова и назвал Шамиль своего коня. Оба трудолюбивые, быстрые, имеют хорошую славу. Вот на этом Радулове он должен был привезти свою мать из больницы.

– Попалась попутная машина, и я не захотела трястись на арбе, села в машину и приехала, – говорила радостно мама. – Какие в деревне новости? Я слышала, что дядя Ситдик помер.

– Да, похоронили мы его. Пойду к соседям, скажу, чтобы звук у музыки убавили. – Шамиль пошел к двери.

– Да Бог с ней, с музыкой. Господи, а бровь-то твоя где? – Мать пристально посмотрела в лицо сыну. – И глаза красные…

– Бровь? – Шамиль уже забыл про свою бровь, ведь он еще ни разу на зеркало-то не посмотрел. – Да, мы с Фанилем сбрили брови, теперь это… мода такая.

 – Что за мода такая? Лучше бы бороду, усы сбрили. Страдаете тут без дела. Мода, мода… – Тетя Назира ворча прошла на кухню. Шамиль, закрыв уши, вышел во двор.

– Что это они так громко музыку включили, будто на дискотеке…

Как только Шамиль оказался во дворе, вдруг музыка резко прекратилась. Стало так тихо, слышно было даже, как стрекочут кузнечики, поют птицы, где-то кукует кукушка. Шамилю стало так хорошо на душе. Как прекрасен этот мир! Ему захотелось есть, он почувствовал, что очень проголодался. Обратно вошел в дом.

– Мама, я соскучился по твоей еде. И кушать очень хочется… – Шамиль сел за стол.

– Сейчас, сынок, сейчас. До тридцати лет уже дожил, а все как ребенок,– говорила мать, собирая стол.

– Ты жива еще, моя старушка?

Жив и я. Привет тебе, привет!

Пусть струится над твоей избушкой

Тот вечерний несказанный свет.

Пишут мне, что ты, тая тревогу,

Загрустила шибко обо мне…– произнес Шамиль и крепко обнял маму.

 

– Оставь, сынок, и так со вчерашнего дня на душе неспокойно.

– Отчего это?

– Да кто же знает, лишь бы к добру это…

Сели, попили чаю. Надо же, и поел хорошо, от рук матери все становится вкусным. Вдруг он опять услышал какие-то звуки.

– Мама, там, кажется, кони заржали?

– Нет же, ничего я не слышу,– мать все же насторожилась. Только что говорил, что музыку слышит, одна бровь побрита, может, схватил какую-нибудь порчу? Он ведь такой чувствительный. Когда другие ребята окрепли среди камней да лесов, этот все стихи читал да среди коней проводил время. Такие чувствительные натуры быстро поддаются всякому влиянию. Не зря меня берет тревога, не зря... – Сынок, если устал, приляг, отдохни.

– Спать я хочу, мама, но только закрою глаза, мою лошадь окружают волки. Вот опять лошадь ржет.

– Нет тут никакой лошади, – Назира рассердилась, – иди, ложись и отдыхай. Попробуй заснуть.

Шамиль пошел в спальню.

– Ах, ты! Говорю же, не зря лошади ржут! Во дворе волки! – Шамиль выпрыгнул из открытого окна во двор, побежал в хлев, схватил висящий на стене кнут и стал бить им об землю, свистеть и шуметь. – Смотри-ка, моего Радулова хотят съесть, идите отсюда! – Он бил рукоятью кнута об ограду, по воротам, бегал по двору и орал, что есть мочи. Две курицы, спокойно лежащие в пыли около ограды, при первых же звуках вскочили и, летая и прыгая, разбежались по сторонам. На шум из дома выбежала тетка Назира и остановилась, ошеломленная увиденным. Ее сын, махая кнутом, гонялся в пустом дворе за кем-то, орал и ругался. Покружив так несколько раз по двору, Шамиль без сил присел на крыльцо.

– Смотри-ка, пришли, чтобы съесть Радулова, видела, мама, я их всех прогнал. Это волки были или собаки, мама?

Мать растерялась.

– Уж и не знаю, сынок, что делать, что сказать? – Она присела рядом с Шамилем, обняла его. – У Хаммата самогонку брали, да, сынок? Это черти оттуда, это они тебя заставляют так беситься, – она старалась оставаться спокойной, но по щекам не переставая текли и текли горючие слезы. – Открой глаза, Шамиль, посмотри вокруг, ведь глаза твои на месте, только брови нет. Двор-то у нас совсем пустой. Конь твой давно на лугах пасется. О господи… Пойдем в дом.

Шамиль поднялся, долго смотрел на пустой двор, потом бросил кнут под крыльцо. «Конечно, пустой, ведь я всех прогнал»,– буркнул он и поплелся в дом за матерью.

Через полчаса все повторилось. Шамиль опять выпрыгнул из окна, нашел кнут, стал опять спасать своего коня. «Вот, гады, опять пришли, никак не уймутся ведь! – кричал он, махая кнутом вокруг. – Меня ешьте, меня! А Радулова я никому не отдам, поняли вы, сволочи!»

Тетка Назира кое-как успокоила сына, завела его в дом, попросила соседа вызвать местную «скорую помощь». Сказала, что Шамиль заболел, пусть срочно приедут. Медсестра сразу поняла, в чем дело, быстро шепнула на ушко тетки Назиры: «Это белая горячка, надо срочно везти в больницу».

 – До чего же ты дошел, сынок мой, золотце моё, – сокрушаясь, плакала мать Шамиля.

 

 

*  *  *

 

– Фаниль здесь проживает? – увидев у дверей высокого лейтенанта полиции Нурислама Ихсанова, Фарит вышел ему навстречу.

– Да ты что, будто не знаешь, – сказал он, подавая две руки для приветствия.

– По делу я пришел, поэтому пытаюсь разговаривать официальным языком. – Когда поздоровались и расселись поудобнее, Нурислам попросил стакан воды, был очень жаркий день. Потом открыл лежавшую перед ним папку. – Хоть режь меня, хоть повесь, дядя Фарит, но я пришел арестовать твоего сына.

– Фаниля, что ли? Чего он такого натворил, шельма? – Фарит чуть улыбнулся.

– Если скажу, дядя Фарит, ты ведь меня убьешь.

– Да не томи уже, скажи.

– Он на Янекее лиственницу срубил.

– Когда?

– А когда хоронили тестя твоего, Ситдика.

Фарит от удивления привстал.

– На могильный сруб, наверное, срубил одну. Ну и что?

– А нельзя было рубить. Таков закон. Лиственница же в «Красную книгу» занесена.

– Может, и нельзя, но мы на могилу одну лиственницу должны срубить. Это к закону не относится. Старейшины так велят. И мой отец сам заранее присмотрел себе дерево на могилу. А почему раньше не предупредили нас? – от плохих вестей лицо у него перекосилось.

– На бумаге это звучит так, – лейтенант вытащил из папки лист бумаги. – Во время проверки, организованной в целях задержания и наказания незаконных рубщиков и торгующих деревом, на нашем участке было обнаружено уничтожение 0,961 кубометра лиственницы. В операции участвовали сотрудник районной прокуратуры и мобильная группа по лесоводству, а также представители корпорации «Деревопром» из центра.

Когда Нурислам, их односельчанин, начал объяснять ситуацию официальным языком, Фарит испытывал то сомнение, то зло, что такое вообще может быть.

– Они что, под деревьями караулили моего сына?

– Я не знаю, кто-то сказал об этом, или же они сами нашли пень от дерева, но о том, что срублено дерево, до правоохранительных органов в виде рапорта донес помощник прокурора Лаврентьев. В Поляковке, в сельсовете, мне вручили бумагу о решении по выплате штрафа. Там черным по белому написано, что дерево срубил именно Аралбаев Фаниль, похоже на то, что кто-то из своих донес...– Нурислам на время задумался. – А ведь действительно похоже на донос, кто бы это мог быть?

– Он же на могилу деда сруб сделал, по его же просьбе… Как же это незаконным может быть. Эти прокуроры хоть раз в жизни посадили хоть одно деревце? Сколько там штрафа?

– Ты упадешь, если скажу.

– Скажи, наконец, сколько? – хозяин дома не на шутку рассердился.

– Ущерб от незаконной вырубки составляет 59 тысяч 600 рублей.

– Вот тебе бабушка, Юрьев день, столько денег никогда в руках даже не держали, это же цена четырёх-пяти коней! – Фарит даже присел от неожиданности. – Не сможет он выплатить это.

– Ну, тогда – тюрьма, или же отберут дом, имущество, – Нурислам сказал это притихшим голосом, как будто их кто-то подслушивает.

– Да уж, от судьбы не уйдешь. У него же нет ничего: ни дома, ни жены, ни детей…– сказал горько отец парня. – Тесть, тоже мне, нашел, когда умирать…

«Господи, неужели наша жизнь дошла до того, что из-за одной лиственницы такое терпеть приходится?! Но ведь в это же время кто-то ворует, обогащается за счет народа. Они воруют не одно дерево, а миллионами, нет, уже миллиардами народных денег, и как-то выходят сухими из воды, никаких тебе штрафов, наказаний. Ответственные перед законом, даже которые в тюрьмах сидели – все оправдываются. А таким как мы, простым людям, даже после смерти нет покоя. Да что же это такое?! Из-за одной единственной лиственницы для могилы до такого дойти… Не поймешь этот мир, куда идем… Главное, сами же посадили, вырастили…»

Лесной промысел издавна был главным делом сельчан. Рубили лес, пилили бревна на доски, заготавливали хвойную муку, собирали живицу… «Вся жизнь была связана с деревом. Теперь вот из-за одного дерева хотят засадить в тюрьму. В голове не укладывается это. Вот теперь леса распроданы, работы нет. Больше им брать нечего из леса, так они за народ взялись, грабить начали. Сына сначала без работы оставили, теперь хотят последние штаны с него содрать. И так он в дырявых носках ходит. Что же с ним будет?» – мужчина, отец, видавший и переживший много, крепко задумался.

Ему было особенно обидно за лес, который они сами всем миром вырастили, холили, держали в чистоте, теперь они ему не хозяева. А пришлым, особенно тем, кто наверху, не интересна судьба «зеленого щита». Им лишь бы продать лучшую древесину. А ухаживать, высаживать саженцы, чистить год за годом – это для стариков и детей, которые несмотря ни на что, продолжают это делать. Но сейчас и это не позволено.

«Узнал бы об этом тесть, ей-богу, в гробу бы перевернулся. Не надо было ему умирать. Но что поделаешь, судьба…»

Фарит взял со стола кусок хлеба:

– Вот, Нурислам, хлебом клянусь, – хозяин дома некоторое время подержал хлеб около губ, а из глаз брызнули непрошеные слезы и потекли по щекам, – я никогда в жизни не брал ни государственного, ни чужого. Ем только то, что сам своими руками заработал. И сын мой такой же. Хоть и говорят, что пьет, но никогда чужого не трогал, и никогда не тронет. Совесть наша чиста. И честь мы имеем…

Нурисламу стало очень неловко. Он подошел и обнял дядю Фарита.

– Знаю, знаю, дядя Фарит, что совесть у тебя чиста. Но что же нам делать? Законы плохо знаем…

Они долго сидели молча, задумавшись каждый о своем. То ли будущая неопределенность положения их заставила замолчать, то ли несправедливость этого мира, а может, это само время призвало их остановиться на минутку и сделать какие-нибудь выводы, потому что обычаи и традиции, идущие из глубины веков, сегодня рушатся под новыми придуманными законами. Как бы то ни было, но двое мужчин продолжали сидеть и молчать, как куклы. А, возможно, они на самом деле почувствовали себя куклами перед новыми жестокими законами.

Через некоторое время лейтенант поднялся и ушел, сказав: «Когда Фаниль вернется, то пусть зайдет ко мне».

Фаниль в это время был в лесу, там он держит несколько ульев с пчелами. Рауф пришел за ним и сказал, что его вызывает полицай Нурислам. Фаниль сразу подумал, что Хаммат пожаловался, ведь он показал ему средний палец и угрожал. Неужели из-за трех бутылок самогонки он может пойти на такое. Хотя он любит проворачивать свои дела и мстить через дяденек в погонах.

– Где твоя бровь? – был первый вопрос Нурислама, как только он увидел Фаниля.

– Сбрил её, мешала мне.

– А вторая?

– Вторая не мешает, спокойная, поэтому жива осталась.

– Дела-то у тебя, как у побритой брови, плохи. Та-ак, 29 мая ты срубил одну лиственницу на Янекее? – испытующе посмотрел он на Фаниля.

– 29 мая? А-а, это в день похорон дедушки? Конечно, срубил. Дедушка сам мне велел, сказал, срубишь одну лиственницу, некрасивую, сруб на могилу поставишь, – сказал Фаниль и даже успокоился, узнав, что Хаммат, оказывается, тут не при чем.

– Некрасивую, говоришь? Она-то оказалась красивой, даже очень красивой. Теперь вот оштрафовали тебя за нее. У кого разрешения спросил?

– Ни у кого не спросил. А что, надо было разрешения спрашивать? Да у нас никто разрешения никогда не спрашивает.

 – Эх, вы, тупоголовые. Дерево-то в «Красную книгу» занесено. С кем рубил?

– С Шамилем мы сруб сделали. Штрафа сколько?

Нурислам посмотрел в глаза парню.

 – Ладно, Шамиля в протокол включать не будем. Могут и ему штраф выписать, будет потом вам …Дерево же тебе понадобилось, так?

 – Ну, мне, вернее, моему дедушке. Да, а большой штраф, что ли?

 – Когда сумму озвучил, отец твой чуть не упал, таких денег ты и во сне не видал, почти шестьдесят тысяч.

 – Ты что, дядя Нурислам, за одну лиственницу? Шутишь или как, да не смеши меня, – Фаниль, закрыв рот рукой, хихикнул.

Нурислам долго что-то писал, потом протянул бумагу Фанилю и сказал: «Прочитай и если все правильно, подпиши». Фаниль прочитал и сказал грустно: «Да, все правильно, я срубил дерево, но такую сумму мне в жизнь не выплатить, – поставил свою подпись и, не веря, усмехнувшись, посмотрел на лейтенанта: – Скажи правду, дядя Нурислам, это не первоапрельская шутка?»

– К сожалению, нет, браток. Это не шутка. Раз дошло до Центра, все равно заставят выплатить. Вот квитанция. А если не выплатишь, придется тебя в тюрьму везти.

– Вот тебе, на! В тюрьму? Круто. Невиновного?

Нурислам встал с места.

– Три дня сроку тебе. Ты уже подписал бумагу, признал, что виновен. Иди, деньги собирай.

Рауф, сидевший тихо и услышавший все, уже в дверях спросил Нурислама: «Как там моя одноклассница Альфия? Приезжает домой?»

То ли он задумал смягчить обостренную обстановку, то ли хотел что-то услышать о своей первой любви, то ли дал понять полицейскому, мол, мы одноклассники твоей дочери, поэтому ты должен как-то помочь нам, но это было так, будто другой соус добавили в разговор. Лейтенант удивился, остановился и посмотрел на парней еще раз, сначала подумал, а при чем тут его дочь? Потом до него дошло, почему Рауф интересуется его дочерью, сказал грубо: «Что с ней станется, ишь ты, одноклассницей он интересуется… Идите лучше, ищите деньги».

 

 

*  *  *

 

Пока ехали по пыльной дороге в районный центр, у Шомы опять повторился приступ с «Радуловым». Только сейчас он кричал: «Бежим быстрей, волки догоняют!». Когда временами в голове у него прояснялось, говорил, что он здоров, спрашивал, куда его везут, и рвался выйти из машины. Водитель и двое мужчин, едущих в райцентр, еле его удерживали, наконец, намертво привязали к сиденью, только тогда он успокоился. Сидел с поникшей головой и думал: «Как бы убежать отсюда, домой бы поехать. Как они не видят, не понимают! Ведь на самом деле село окружили волки. Тут не надо быть и ясновидящим. Они не только коней, но и людей сожрут. Эти животные могут быть не только в образе волков».

В районной больнице сначала спросили у него, какой сегодня день, потом – о дне его рождения. Шамиль на все вопросы дал правильные ответы. Врач даже засомневался, вроде человек не болен, все ясно помнит, все знает. Но когда сопровождавшая парня медсестра рассказала, что было у него дома, врач задумался. Потом внезапно он якобы вытащил из-за спины Шамиля нитку, «передал» ее парню, чтобы тот намотал ее на палец. Шамиль старательно стал крутить правую руку вокруг указательного пальца левой руки, наматывать несуществующую нить. Врачу пришлось даже остановить его и «положить» эту нитку в карман. Шамиль же ворчал, что совсем немного осталось. Парня решили отправить в Уфу.

После сделанных в больнице уколов Шамиль всю дорогу спал, но воздух ли столичный не подошел, то ли что-то другое, в город он приехал совсем обессиленным. В первую же ночь Шамиль «оседлал» больничный стул и скакал, скакал…Сначала по коридору, потом стал заходить и в палаты. Медсестры с ног сбились, ловя его по всей больнице. «Давай, Радулов, скачи быстрей, волки уже близко, поймают!» – кричал он и скакал до тех пор, пока не сломались ножки у стула. Окружающие смотрели на него с интересом, но были и такие, что смеялись до упаду от его выходок. Пришлось двое суток держать его связанным, но он продолжал повторять: «Снимите путы с коня, пусть он на воле поскачет, пусть поскачет!»

Только на пятый день больной пришел в себя. В голове прояснилось. Стал хорошо кушать. Даже помогал медсестрам успокаивать других пациентов. Лечащий врач, улыбаясь, спросил, какого Радулова он гонял все время. Шамиль рассказал, что дома у него есть хороший конь, ждущий его возвращения. Когда стал выздоравливать, не знал, куда себя деть, метался, как в клетке, стал ходить по палатам, общаться с больными. Подолгу спал, пытаясь убить время.

В один из дней он увидел на подоконнике в коридоре оставленную кем-то книгу на башкирском языке, старую и растрепанную. Оказалось, что это стихи. Обрадовался Шамиль, будто дорогого друга встретил! С жадностью набросился на чтение. В его руках оказался поэтический сборник «Заплатки» Гильмана Ишкинина. Шамиль слышал об этом поэте, даже читал иногда в газетах и журналах его стихи. Шамилю они нравились – не обычные, не умещающиеся в привычную стихотворную форму. И содержание их могли понять только те, кто находился в этом здании, подумал с улыбкой Шамиль. Он любил повторять строки из какого-то стихотворения поэта «Только навечно закрытая дверь не скрипит». Обычно говорил так, когда не мог решиться на что-то. Стал читать книгу. Как всегда с ним происходило, несколько стихов даже выучил наизусть. Сейчас у него голова как никогда ясная, быстро все запоминает. Но такие стихи надо читать медленно, с остановками, чтобы понять их суть. Наконец, он дошел до стихотворения про лошадей и, прочитав, замер, как пораженный. Боясь даже дышать, некоторое время тихо лежал с открытыми глазами с книгой в руках.

...Карап йөҙөп барған сал диңгеҙҙә

Һәм кешеләр менән бер ҡатар

морондарын сөйөп ғорур, тыныс

Трюмдарҙа торған, ти, аттар.

(Шёл корабль, своим названьем гордый,

Океан стараясь превозмочь.

В трюме, добрыми мотая мордами,

Тыща лощадей топталась день и ночь.)

Меңләп йылҡы – дүрт меңләгән тояҡ,

бәхет килтермәгән кәмәгә –

Ерҙән бик алыҫта төбөн тишкән

ҡаяғамы, ҡаты нәмәгә.

(Тыща лошадей! Подков четыре тыщи!

Счастья все ж они не принесли.

Мина кораблю пробила днище

Далеко-далёко от земли.)

Кешеләр ни, һалға ултырғандар

аттар һыуҙа – урын юҡлыҡтан.

Йәл дә бит һуң, эх, шул сараһыҙлыҡ

йөҙөп барған улар йылҡылдап.

(Люди сели в лодки, в шлюпки влезли.

Лошади поплыли просто так.

Что ж им было делать, бедным, если

Нету мест на лодках и плотах?)

Көрән утрау булып ынтылғандар

аяуһыҙлыҡ еңгән диңгеҙҙә.

Тәүҙә диңгеҙ йылға ғына булып

күренгәндер, бәлки, тик теҙҙән.

(Плыл по океану рыжий остров.

В море в синем остров плыл гнедой.

И сперва казалось – плавать просто,

Океан казался им рекой.)

Ул йылғаның осо-ҡырыйы юҡ,

тулҡын һөйрәй хәлһеҙ аттарҙы,

кешнәй-кешнәй һыу төбөнә китә

бер-бер артлы йылҡы баштары…*

(Но не видно у реки той края,

На исходе лошадиных сил

Вдруг заржали кони, возражая

Тем, кто в океане их топил.

Кони шли на дно и ржали, ржали…)

Не смог Шамиль до конца дочитать это стихотворение, упал без чувств. Разве можно быть таким безжалостным, жестоким поэтом, как можно целый табун лошадей отправить на дно моря?! Тысячу голов! В бескрайнем море! Нужно было превратить их хотя бы в рыбок или же найти какой-нибудь маленький остров! Но, «видно, нет тебя, Аллах, если б был, не потерпел бы такое». У меня сердце не выдержит. Спасите! Спасите! Найду я этого поэта. Они еще могут плыть. Пусть пока не уйдут на дно. Он ведь здесь в Уфе, наверное, живет. Пусть изменит свое стихотворение, пусть непременно изменит это жестокое стихотворение!

Нетерпение Шамиля дошло до предела. Он не знал, куда себя деть, носился по палате, как необузданный жеребец. Эх, одним махом выпрыгнуть бы из окна, да на свободу. Нельзя здесь оставаться! Кони ведь устанут, не смогут они так долго продержаться на плаву в бескрайнем море, когда-нибудь да все потонут. Надо найти способ, чтобы их спасти! Вот если бы найти этого поэта, Гильмана…Попросил бы его Шамиль, чтобы он своих коней как-нибудь на сушу отправил, или же пусть их большой корабль спасет. Ведь у него есть перо. Сила пера огромная. На чистую бумагу можно что угодно написать. Я не смогу вынести, если кони погибнут мучительной смертью. Пусть он заново перепишет свое стихотворение, пусть спасет коней! Зачем же топить этих коней? Зачем?! В этом табуне наверняка есть и кобылы, и жеребята. Они не в море должны тонуть, а по лугам скакать, резвиться. Уф-ф! Шамиль сильно сжал зубы, на губах выступила кровь, а горячие слезы обжигали ему лицо.

Если скажет врачам, что ему очень нужно найти одного поэта, опять подумают, что заболел, свяжут и бросят на койку. Но Гильмана этого обязательно надо найти. Почему это он решил потопить коней, ведь должна же быть какая-то глубокая причина? А если сбежать? Он у соседей узнавал, оказывается, Союз писателей отсюда совсем недалеко находится. Только там могут сказать, где живет этот поэт. Если же адреса не дадут, то Шамиль хотя бы передаст через них свою просьбу, чтобы поэт переписал стихотворение. Если заявиться в больничной полосатой одежде они вряд ли дадут ему адрес, скажут, псих какой-то. Что же делать? Потом Шамиль, конечно, сюда не вернется, попросит у этого Гильмана денег на дорогу и поедет к себе домой. А на окнах железные решетки. Второй этаж, не так уж и высоко. Если пару дней будет вести себя спокойно, могут разрешить выйти на прогулку… Но как можно спокойно лежать, когда кони там погибают! А может, все же спросить разрешения: сказать, вот стихи написал, хочу сходить в Союз писателей, чтобы они проверили.

Он вошел в кабинет врача, но тот велел подождать, а сам вышел в коридор, где кто-то шумел. Шамиль вдруг увидел открытое окно, без решеток. Подошел ближе, посмотрел вниз: не так уж и высоко. Взял наброшенный на стул пиджак врача, надел его и, не думая ни о чём, выпрыгнул из окна.

Приземлившись, почувствовал сильную боль на левой ноге пониже колена. Хотел встать, но не смог, упал и, обняв ноги руками, свернулся калачиком. Прошептав: «Ушел табун на дно», грязно выругался. Вокруг него стали собираться люди.

Левая нога оказалась сломана. Наложили гипс и вернули пациента на место. Главврач был очень зол на него. Это событие стало бы большим ЧП, но каким-то образом его замяли и объявили карантин в отделении. Для Шамиля больница превратилась в настоящую тюрьму. Медсестры тоже изменили свое отношение к нему: быстро выполняют положенную процедуру и тут же молча уходят, не улыбаются как раньше, не шутят.

Только лечащий врач старался как-то войти в его положение.

– Эх, беглец, через несколько дней тебя же хотели выписать. В крайнем случае, надо было попросить парашют, – смеялся он.

Шамиль не мог объяснить, почему спрыгнул. Скажет, что хотел найти поэта, поэтому ногу сломал, подумают, и вправду больной. С одной стороны, конечно, это выглядит смешно. Из-за какого-то стихотворения… Задумано, написано. Плыли, до земли не дотянули, утонули. Но все равно нельзя с этим согласиться. Не должны они погибнуть. «Как вернусь домой, напишу ему письмо. Надо строго сказать, хватит, брат, такие стихи писать»,– думал Шамиль.

– И все-таки, парень, ты чокнутый, у тебя непонятная страсть к лошадям, надо тебя лечить заговорами, – опять смеялся врач.

– Лучше меня дома полечат заговорами. Там и мулла есть, – сказал Шамиль. – На самом деле, я сильно по маме соскучился, по коню своему. Я больше чем на три дня из деревни никогда не уезжал.

Этот искренний, как дитя, открытый деревенский парень чем-то был близок много на своем веку повидавшему доктору.

– Вернешься домой, пить не будешь? Поклянешься своим конем, выпущу.

– Пить я, конечно, не буду, но…

– Что «но»?

– А если нечаянно выпью?

– Ну, тогда тебя опять привезем сюда, будешь лежать связанный, а лошадь твою зарежем. Обещал – выполни.

 – Нет, тогда я не буду клясться конем. Не буду я пить, не буду! Верьте мне, товарищ доктор!

На шестнадцатый день своего «заключения» Шамиль весело, с песней «Впереди на скакуне Шаймуратов-генерал!», вышел из «тюрьмы», где его лечили, поили-кормили, привели в чувство, в общем, сделали из него нормального человека. Провожали его душевно. Одна медсестра даже, кажется, подмигнула. Лечащий врач дал денег на дорогу. «Все же на свете хороших людей много», – думал наивный парень из Ташлыелги. Спрашивая у людей дорогу, вышел на трассу, ведущую в его район.

 

 

*  *  *

 

История про срубленную лиственницу взбудоражила всю деревню. Уму непостижимо: за одно дерево требуют, чтобы Фаниль выплатил цену одной машины. И кто? Пришлые непонятно откуда чужаки, которые сначала отобрали лес, теперь же начали грабить и людей, вырастивших его. Мать Фаниля, тетка Салима, услышала новость по дороге из магазина. Она, как и многие в деревне, сначала не поверила своим ушам. Но когда пришла домой, муж и сын подтвердили страшное известие. От сильного потрясения женщина слегла с сердцем. «Они же издеваются над памятью отца. Разве есть большее горе на свете, чем проводить в последний путь родителей своих? Вместо того чтобы поддержать в трудную минуту, эти изверги заставляют кровавыми слезами плакать. Как же это понимать?», – думала она, проливая слезы. Раньше Салима недолюбливала тех, кто ругает правительство, начальников, думала, что нельзя же ненавидеть свою страну, свой район, деревню. Вот так и зарождается, наверное, ненависть: к начальству, а потом – и к родине… Но если подумать, как будто все занимаются своим делом. Может быть, и есть в «Красной книге» эта злополучная лиственница, но почему именно сейчас вспомнили об этом, именно тогда, когда она похоронила своего любимого отца? Почему она должна нести наказание за выполнение отцовских заветов? И деньги найдутся, и выплатить штраф можно, но горечь останется на всю жизнь. Когда будут поминать отца, прежде всего вспомнится именно этот случай, как будто не было ничего хорошего. Когда пишутся всякие законы, должны же, наверное, учитываться и отношения между людьми, национальные, религиозные особенности, местные традиции…Ведь законы же пишутся для людей…

Дядя Фарит стал молчаливым, печальным и задумчивым. Он все еще надеялся, что решение приняли неправильное и что-то может измениться. «Нельзя сидеть и ждать у моря погоды, – думал он. – Если решение останется в силе, мы можем потерять сына. Тюрьма сделает из него бандита. И так уже от безделья и пьянства человеческий облик теряет. Но совесть у него чиста. Никогда не пойдет он на худое дело, а тюрьма может его испортить. Кобылу придется продать. Что сделаешь с пенсией в 5-6 тысяч? У односельчан надо будет помощи попросить, но больше половины деревни в таком же положении, как и мы. Кто же поделится тем, чего у него нет?»

Фаниль же сначала не придал всей истории большого значения, надеялся, что все скоро прояснится и встанет на место. Ошиблись, наверное, хотели попугать его. Но когда на другой день Нурислам пришел и снова предупредил о штрафе, парень сильно удивился: «Неужели это правда и вы на самом деле хотите меня оштрафовать на такую сумму?» – спросил он. На третий день из районной прокуратуры позвонил какой-то Лаврентьев и сказал, что если указанная сумма немедленно не будет выплачена, дело передадут в суд. Тут Фаниль понял, что все происходит на самом деле и сказал, что сумму эту он никогда не сможет выплатить, так как в данный момент безработный. Тогда, сказали из прокуратуры, будем действовать по закону. Фаниль понял, что ему не выкрутиться. Не зная, что делать, ждал, когда его арестуют. Не может же он разорить родителей из-за этого штрафа. Ничего, раз такое дело – посидит и вернется.

Когда он, печальный, шёл из школы (телефон был только там), встретил у своих ворот старика Мустафу.

– Дело у меня к тебе, сынок Фаниль. Та дедушкина трость, которую мне тогда приносили, где она? – спросил он. «Нашел время, о трости ли мне сейчас думать» – ворчал про себя Фаниль, но промолчал.

– Да стоит там, в сарае.

– Хочу приобрести ее для музея, – сказал старик, поглаживая бороду.

– Сам же сказал, что это простая палка, – Фаниль не заметил, как обратился к аксакалу на «ты».

– Да, простая, но груз, который она таскала, был не из простых.

– Что, про дедушку говоришь?

– Да, дядя Ситдик был славным человеком, так что и палка, на которую он опирался, и лошадь, которая его возила, особую ценность имеют. А если подумать, скоро все, что сделано из нашего леса, станет реликвией. Давай ее сюда, покупаю.

Фаниль пошел к сараю. Взял палку в руки и долго простоял там, гладя блестящий набалдашник. Тот все еще был теплым. Парень подумал: «Тепло рук деда пока сохраняется. Эх, дедушка, как сейчас мне нужно твое тепло. И не только мне…»

Когда он передал трость старику Мустафе, тот отдал ему конверт с деньгами, завернутый в газету.

– Не надо денег, так возьмите, – Фаниль сел на скамейку. Мустафа осторожно положил руки ему на плечи.

– Дело не в деньгах, сынок, а в светлой памяти.

Конверт оказался чересчур толстым. Фаниль от неожиданности уронил его на землю.

– Нет-нет, не надо.

Аксакал нагнулся, поднял конверт и положил на скамейку, рядом с Фанилем.

– Сынок Фаниль, я знаю, в какое положение вы попали. Вот собрали с бабушкой сколько было и принес тебе. Будет возможность, потом вернешь, а не будет… Трость, которая поддерживала дядю Ситдика, также лиственница на его могиле стоят не дешево. Не беспокойся, возьми. Пусть твоя совесть будет спокойна. Только прошу, не пей. – Старик Мустафа взял трость, зажал подмышкой, тихо прочитал молитву и, сказав «аминь», пошел медленным шагом в сторону своего дома. Пройдя несколько шагов, обернулся, оперся на трость и долго смотрел на Фаниля. Затем прочистил горло, и громко, чтобы Фаниль услышал, сказал: «Что делать, ваше поколение в положении скакуна, сгоревшего на скачках жизни. Но придет день, соберетесь с силами, окрепнете и поскачете по этой жизни». Потом взял трость и, снова зажав подмышкой, медленно пошел.

Фаниль не знал, что и думать. Осторожно открыл конверт, пересчитал деньги, оказалось, семь тысяч. Одна пенсия, значит. Вдруг захотелось заплакать. Почему-то посмотрел на небо: может, там искал он пути освобождения от нависшей беды? Небо чистое, голубое, ни облачка. Было бы хоть одно маленькое облачко, схватился бы за него и улетел, далеко-далеко… «Может, просто повеситься и делу конец. Работы нет, сижу на шее у родителей, никому не нужный, никчемный человек…Не зря меня прозвали непутевым и неудачником. Сколько людей из-за меня страдает, переживает. А так, меня нет – и проблемы нет. Ну, умру, похоронят меня, а на могилу какой сруб поставят? Лиственницу нельзя. Из досок сделают – перед всем миром позор будет. Не по-нашему это. Нет. Нельзя мне умирать. То, что заложено природой, нельзя изменить ни законами, ни трудностями жизни. Ось земную крутят не начальники, не прокуроры, а такие дети природы, как старик Мустафа. Я должен был понять это. Только бы от штрафа освободиться, пить брошу, найду работу, выплачу все долги. Односельчанам тоже найду работу. С Рафой, Шомой – разве не мы должны сделать это? Съездить бы завтра к Шоме, а? Но где найти денег, чтобы съездить в Уфу? Даже если найдутся деньги, Нурислам ведь сказал, что нельзя мне никуда выезжать. И телефона ни у кого нет …»

 

 

*  *  *

 

Тетка Салима решила: надо действовать, нельзя ждать неизвестно чего. Пришла в школу посоветоваться с учителями. Вместе написали письмо на имя главы районной администрации с просьбой о выяснении обстоятельств дела. Письмо в итоге получилось официальным обращением. Это был крик о помощи – не только о лиственнице, но и об уничтожении образа жизни целой деревни. Более шестидесяти человек поставили свои подписи.

А письмо в редакцию республиканской газеты «Башкортостан» написала во всех подробностях, требуя справедливого решения по непонятному и странному делу, сама мать виновного. Она взялась за перо от безысходности, не зная, что еще предпринять и как помочь сыну. «Когда провели поминки после семи дней со смерти отца, началось расследование по делу. Наш участковый пришел прямо к нам домой. Мы очень удивились. Говорит: “Здесь проживает Аралбаев? Вы срубили лиственницу? Где, когда?” Сыну моему Фанилю не дают житья: начались допросы, проверки, угрозы. Если бы он раньше воровал, знал бы, как и что ответить, – объясняла она. – Из-за одного дерева наложили штраф – 60 тысяч, отобрали мотопилу, одну лошадь со двора угнали и закрыли в Поляковке, якобы, пока штраф не выплатим, будет у них. Мы очень страдаем от несправедливости. Всем селом написали обращение руководству района. Все бесполезно. Правда никому не нужна. И до моего отца были похоронены люди, но никого из их родных не мучили так допросами. А у 80-летнего старика даже могилу проверили. Скажите, кому нужно было так глумиться над памятью моего отца? Кому проклятия наши надобны? Никто не знает свой день смерти, никто не берет заранее разрешение на вырубку лиственницы на могилу. Если даже такой простой вопрос не могут решить для людей, зачем нам все эти депутаты, начальство?» Затем она много написала о трудовых достижениях отца. Пока писала это письмо, слезы не переставаместами она была вся в пятнах. Хотя она хорошо понимала, что и этим письмом ничего не добьется, потому что критиковала руководство, женщина хотела облегчить душу.

Как ни странно, письмо быстро напечатали в газете. В конце даже было объяснение Министра лесной промышленности. «Если Аралбаев действительно срубил лиственницу без разрешения, он должен отвечать за это перед законом», – сказал министр. Затем, чтобы оправдаться перед людьми или дать понять, что больше ничем помочь не может, добавил: «В некоторых районах Башкортостана, сохраняя верность канонам ислама, на могилу ставят сруб. Чтобы в результате традиции люди не остались в трудном и неудобном положении, в республике необходимо принять соответствующий закон. Эта проблема нас давно беспокоит. Чтобы решить ее положительно, надо выйти с предложением к депутатам. По-моему, чтобы на могилу усопших поставить сруб, людям должен быть выделен определенный объем древесины, и это предложение должно быть закреплено законом». Все сказано правильно. Но дальше слов «должны», «надо» не идем. Бедная Салима, может, ты ждала другой ответ от министра, мол, на первый случай оправдайте парня, он же действовал по традициям, и закона такого пока не имеем. Нет, если он так скажет, получается, что он радеет за народ. А так, он служит Закону. И голова цела, и стул, на котором сидит, крепок. (Через полгода этот министр все равно был снят с должности за то, что в центре города незаконно построил себе дом. Дом-то его наверняка был из лиственницы).

Ответ министра пришелся по душе руководству местного лесного хозяйства. Фаниля тут же увезли на допрос в районный центр, расположенный в 60-и километрах от Ташлыелги. Село, где было более ста домов, от такого действа пребывало в шоке. Если не выплатит нужную сумму, оказывается, могут и посадить парня.

 

 

*  *  *

 

Из заднего окошка уазика с железными решетками Фаниль смотрел на окрестности. Дорожная пыль, проникая через дырки в дверях, заставляла все время чихать, а каменистая дорога сотрясала все внутренности, но ему почему-то было весело. «Когда еще удастся вот так бесплатно проехаться до райцентра? – думал он. – Бесплатно ли? Найдется какой-нибудь выход из положения, ведь дедушка был святым человеком, не даст его душа совершиться несправедливости, – успокаивал себя парень. – Дед говорил, что трудности в этой жизни – это билет, чтобы пройти в рай. Эти ли трудности он имел в виду? Если сравнить трудности жизни, легшие на плечи его поколения и наши жизненные неурядицы, то наши окажутся перед ними чепухой».

Вспоминая военное время, дед рассказывал о трудностях как-то весело. «Помню, как каждый день бегал к бабушке, все время есть сильно хотелось, кругом голодно, а у нее что-нибудь да перепадало, хотя как и все, старики тоже голодали. Она мне давала одну-две ложки катыка и спрашивала: «Наелся, Ситдик?» Я говорю: «Еще две ложки, и я наемся». Она мне дает еще две ложки, и опять спрашивает, наелся ли я. Говорю, вот облизну ложку и миску, тогда точно наемся».

Сколько лет уже без работы Фаниль, но не было ни дня, чтобы голодал. Если и хотелось иногда чего-нибудь, то, наверное, только бутылку самогонки. «Еда на столе есть всегда: хлеб, мясо, картофель, каши разные, варенье, мед, молочное. А все жалуемся, что трудно живем. Бывает, конечно, нет денег на курево, чтобы на газеты-журналы подписаться, но по сравнению с голодом это пустяки. – Настроение у Фаниля было хорошее. – Надо жить и радоваться жизни. Придумаем что-нибудь. Только бы из этой ситуации выйти».

Привезли его в отдел полиции. Опять допрашивали, опять получили его признание, что именно он срубил дерево, снова поставил подписи, где указывали. Требовали уплаты штрафа, угрожали, но к вечеру выпустили.

– Куда же я пойду в такое время? – он вопросительно посмотрел на майора.

– Что, даже идти не к кому? Ох уж, эти аборигены лесные.

– Нет, а автобус уже ушел.

Церемониться с ним не стали. Сказали, если согласен, посиди тут, и закрыли его в пустой и темный шестиместный изолятор. Еще смеются: «Привыкай, тебе может пригодиться». Парень долго сидел, уставившись в крохотное оконце. Странная эта штука – жизнь: еще вчера ходил по лесу, слушал пение птиц, тянул любимые протяжные песни, сегодня же сидит и свистит в каком-то погребе. «Очень изменчива наша жизнь. Наверное, Бог так сотворил для интереса, чтобы день на день не был похож. Вот завтра выйду на свободу, будет новая страница в жизни открыта». Настроение у Фаниля все еще было приподнятое.

Он разместился на железной кровати у самой двери: будет удобно быстрей выйти отсюда, а на передних местах пусть преступники разместятся, подумал он, засыпая. Спал спокойно, но под утро приснился ему дед Ситдик.

У старика Ситдика были поломанные очки без дужек, как пенсне у Чехова. Ловко нацепив на нос эти очки, то ли очищал, то ли обтесывал дед толстое бревно. Фаниль спросил: «Что ты делаешь, дедушка?» Сам он был в одежде пасечника, на голове – шляпа с сеткой от пчел.

– Оказывается, чтобы попасть в рай, нужна палка. Прыгнуть не могу, нога не пускает, а палку мою ты не положил рядом. Вот палку стругаю из той лиственницы, что ты для меня срубил, – его голос как будто рядом слышится, так ясно его услышал Фаниль.

– А бревно не очень толстое будет?

– Да, чтобы его превратить в палку, нужно прожить еще одну жизнь, – засмеялся дедушка, и вдруг помолодел и стал похож на самого Фаниля. И этот похожий на Фаниля дед улыбнулся ему и ушел. В руке его была палка.

Вот и весь сон. Проснувшись, Фаниль долго лежал, вспоминая про свой сон. «Когда уходил, палка была у него в руке, значит, дойдет он до рая. А если мы с Шамилем тогда продали бы эту палку за бутылку… он бы дошел до рая? Интересно все же устроен этот мир. Дед сказал, чтобы бревно превратить в палку, нужно прожить еще одну жизнь. А это что значит? Можно ли палку в бревно превратить? Хорошо, что его палка в музее хранится. Буду истолковывать этот сон к добру, только к добру. Пусть все будет к добру», – шепнул он.

Когда дед сломал ногу, Фаниль оказался рядом. Он тогда был еще маленьким мальчишкой. Они вдвоем ходили в лес смотреть борти. Дед, привязанный за пояс веревкой, залезал на высокие деревья. Когда смотрел очередную борть, веревка почему-то развязалась или порвалась, и дед с шумом, ломая ветки, упал с дерева. Фаниль все это видел, но ничего не мог сделать. Дед долго лежал, тихо стонал. Фаниль надел на него тюбетейку, слетевшую с головы при падении, положил ручонки ему на лоб, хотел облегчить ему страдания. Дед старался не стонать громко, хотя было очень больно, боялся испугать ребенка. «Сейчас встану, приведи лошадь поближе», – сказал он через силу. Мальчик не послушался. Все сидел и гладил шершавое лицо деда. «Только не умирай, деда, только не умирай, сейчас все сделаю», – повторял он. Его слезы жгли старику лицо.

Когда дед поднял штанину, увидел торчащую кость, сам чуть сознание не потерял, стало темно перед глазами. Фаниль понял, что дотащить деда до лошади у него не хватит сил. Лошадь же с арбой никак не проходила в чащу. Тогда он соорудил из веток волокушу, как учил дед, положил на нее дедовскую кожанку, осторожно положил старика на волокушу и потащил к лошади, но не мог сдвинуться ни на шаг. Что делать? Можно распрячь лошадь и привести к деду, но как потом он ее запряжет, тут сила нужна. Но другого способа нет. Он распряг лошадь и привел ее к раненому. Приладил волокушу к хомуту, привязал по-своему крепко и потащил деда к арбе. Дед кое-как смог подняться и лечь на арбу, после каждого движения стонал. Фанилю еле удалось загнать лошадь в оглобли и снова запрячь её. Пришлось встать на пень, чтобы приладить хомут как нужно. Он сделал и это. Как обрадовался тогда одиннадцатилетний мальчуган! Ведь смог запрячь лошадь сам, без посторонней помощи, значит, он уже джигит. Скакать верхом, всякие трюки делать мальчишки в деревне еще до школы учатся, а вот запрячь лошадь не всякий может, это под силу только настоящим джигитам. Очень жаль ему было деда. Приподняв ему голову, дал попить воды из кружки. Медленным шагом они пустились в обратный путь. Вот тогда дед и сказал ему охрипшим голосом: «Когда я умру, сынок, сруби мне на могилу лиственницу сам, не красивую, а шершавую, некрасивую. Для меня будет самый раз. Красивые деревья Бог создает для царственных особ, а я прожил жизнь простую, мне и так сойдет». Но мальчик обещал срубить все равно очень красивую лиственницу. Дед согласился, но добавил, чтобы дерево было крепкое, он достоин такого могучего дерева.

Нога долго не заживала, даже, к несчастью, начала гнить. Пришлось отрубить ее ниже колена. Ногу потом заменил железный протез. После этой беды дед прожил еще около двадцати лет, но хромым. Его любимый внук за это время вырос, возмужал, но последние годы, когда остался без работы, немного огорчал деда, стал пить, из-за чего на глаза не хотел показываться, приходил редко. Но дед все равно верил своему внуку. Верил, что станет он когда-нибудь настоящим человеком.

В тот год борть, из-за которой дед сломал ногу, дала очень большой урожай меда, как никогда прежде. Дальше бортью уже занимался Фаниль, каждый год ходил туда, брал мед, только вот в этом году из-за пьянства забыл посмотреть. А, когда приеду, пойду и посмотрю, хотя поздновато, наверное, уже будет, думал парень.

Рано утром кого-то привели в изолятор. Фаниль притворился, что спит, но понял из разговоров, что поймали вора, когда тот грабил магазин. Фаниль решил, что будет лежать тихо, кому какое дело, он встанет утром и поедет домой, а эти преступники пускай остаются.

Но не удалось ему поспать. Новый прибывший стал ходить по изолятору, громко ругаться, харкать, сорвал с Фаниля простыню. Но лесной парень не шелохнулся, повернулся спиной и продолжал лежать. Тогда озверевший преступник пнул его ногой пониже спины. Фаниль медленно встал, сел на кровать, сказал спокойно по-башкирски:

– Чего тебе надо? – поднял голову и посмотрел на нападавшего. В полутьме увидел блестевшие злостью глаза, бессмысленный взгляд. Понял, что начинает внутри кипеть, но еще раз спокойно спросил: – Чего надо?

– Принеси мне курить, живо, башкиренок! – заорал ворюга.

– Я не курю, – сказал спокойно Фаниль и лег на свое место.

Но вор никак не унимался, опять ударил его по ноге.

– Ты что, не понял, тупой башкир, что я тебе сказал? Принеси мне курить!

Фаниль вдруг вспомнил, как друг его Шома как-то читал стихи:

«Даже царям башкир не подчинялся,

другим не подчинится и подавно».

Не вытерпел Федя. Вскочил и сильно ударил вора под челюсть. Герой, издевавшийся над башкирским парнем, улетел метра на два и притих. Ох и силища у меня, давно не пробовал кулак в деле, подумал Фаниль. Вор все лежит, не шевелится. Фаниль подошел к нему, потрогал шею, проверил пульс, почувствовал слабое биение.

В это время с грохотом открылась дверь, в изолятор ворвались несколько полицейских.

– Что здесь произошло? – заорал один из них.

– Вот, упал…– не успел сказать Фаниль, как другой ударил ногой ему в живот. Пару раз успели огреть и дубинкой. Вора привели в чувство, брызнув на него водой из ведра. Тот стал тихо стонать. Взяли его, положили на койку. Пришла медсестра в белом халате, открыла вору глаза, посмотрела, послушала сердце, сказала уставшим голосом: «Сломана челюсть, надо везти в больницу».

– Плохи у тебя дела, лесной медведь, – осклабился сержант.

– Какой он медведь, абориген хренов. Майор правильно говорит, надо уничтожать всю их деревню. Свои законы у них… Мы вам покажем ваши законы, – второй ударил Фаниля по голове.

– Я ничего не сделал. Он напал, я защищался. – Могучий парень из Ташлыелги взялся за голову и лег на кровать, свернувшись калачиком. Почувствовал, что теперь уж точно посадят.

Вот тебе и «завтра на свободу». Нет, все-таки Бог по-другому рассудил насчет сегодняшнего дня. Свои у него планы были. Парню дали за хулиганство пятнадцать суток. И это известие он принял с легкой улыбкой. Пока все не испытаешь в жизни, что тебе предопределено, не уйти от судьбы, это точно.

 

 

*  *  *

 

Ранним утром, только взошло солнце, Нурислам уже был у Аралбаевых. Хозяева только еще садились за утренний чай. Встретили его не очень радушно, но пригласили за стол. Нурислам пытался даже шутить: «Кто же откажется от девушки и от чая».

– Что-то ты рано сегодня, добрые бы вести принес…

– Мы, правоохранители, находимся на грязной стороне жизни, поэтому, хоть я и пришел рано утром, солнце не принес, – сказал он и сразу принял серьезный вид. – Положение ваше понимаю, односельчане, поэтому и пришел. – Стал с удовольствием пить чай с медом, даже вспотел. – Что ни говори, вкус меда у всех разный, вот у вас мед очень даже вкусный. Пасека ваша за Янекеем, так ведь? В лесной чаще.

Дядя Фарит вопросительно посмотрел на лейтенанта, мол, это и есть твоя весточка. «Он что, на пасеку нашу глаз положил? И так уже кобылу забрали, все у них, видишь ли, по закону. Этот тоже все распоряжения начальства выполняет. Что за работа – людей мучить, грабить последнее, сколько греха на душу берут… Да, на самом деле они на грязной стороне жизни, – подумал дядя Фарит. – Но все равно пасеку мою не получите, без нее мне остается только ноги протянуть».

– Да, а что?

– Да вот я и говорю, что мед оттуда все же вкуснее, кажется. На языке прямо тает. А вот у нас, на Круглом Поле, мед какой-то горчинкой. Я думаю, что там есть какой-то ненужный цветок. А так подумаешь, между полями расстояние-то совсем небольшое.

– Скажешь тоже. Даже пальцы в одном кулаке разные. В нашей единой деревне тоже есть разные люди: и милосердные, готовые помочь в беде, и доносчики, – Салима, без настроения, тоже включилась в разговор.

– Кто доносчик, узнал? – Фарит потянулся за медом.

– Я спросил в прокуратуре у Лаврентьева, и он мне назвал одну фамилию, но я не имею права сказать об этом.

– Да-а, деревня начала гнить и изнутри. Во время трагедии тридцать седьмого года из Ташлыелги никого не расстреляли, никого не убили, потому что не было предателей в деревне. А теперь современный червь поселился и в сердцах, и в душах. Да-а… болезнь уничтожения друг друга, – горько вздохнул хозяин дома.

Всем было уже не до чая, не до меда.

– Нурислам, теперь Фаниля не спасти, наверное. Сам министр его обвиняет…

– Зря вы написали в Уфу. После ответа министра за это дело взялись еще пуще. Стало больше рейдов и в других лесах. Дело Фаниля теперь – в центре внимания, чтобы другим было неповадно. Поэтому надо срочно собрать деньги и освободить его от этого кошмара. Дело получает нехороший оборот.

Нурисламу стало очень жаль сразу так постаревших отца и мать Фаниля. Он решил пока не говорить им, что Фанилю присудили пятнадцать суток ареста. Да и пришел он по другому делу.

– Помочь нам уже некому, – вздохнул Фарит.

Нурислам встал и вытащил из кармана деньги.

– Всем селом, может, соберем нужную сумму, дядя Фарит. Этим начальникам объяснять про наши традиции бесполезно. Вот возьмите от меня три тысячи, больше не могу. Старшая дочь с ребенком вернулась. Опять обуза нам. Отдашь, когда разбогатеешь. Можешь и не отдавать…

Фарит только махнул рукой.

– Отдай Салиме. Спасибо, хоть и в погонах, но входишь в положение. Твой отец тоже был добрым человеком. Дело не в деньгах… – он встал и обнял Нурислама.

– И на нашей улице будет праздник, все вернем, бог даст, спасибо тебе, Нурислам, большое спасибо, – Салима подошла к нему и погладила могучего мужчину по спине.

– А кобылу-то закрыли в Поляковке, захиреет ведь она, что с ней будете делать потом? – Фарит решил заодно узнать и про свою кобылу.

– Если ты согласен ее отдать, то директор мясокомбината хочет ее купить за пятнадцать тысяч.

– Это очень дешево, за двадцать тысяч будет нормально, в крайнем случае, хотя бы за восемнадцать, – сказал дядя Фарит. Ему было жаль кобылы. Хорошо, что жеребенок остался, через год-два будет лошадь.

– Хорошо, я поговорю с ним. Но деньги надо найти, обратитесь к односельчанам, неужели не соберем всем миром? В трудное время надо помогать друг другу, стыдного тут ничего нет, – лейтенант полиции встал, подал Фариту обе руки и ушел.

– Мы что же, будем по домам ходить и деньги как милостыню собирать, нет уж, кто услышит, сам придет, – сказал дядя Фарит жене, мол, не вздумай ходить по домам.

 

 

*  *  *

 

– Пришел к тебе с большой просьбой, дядя Хаммат. Одолжи, пожалуйста, до осени пять тысяч. Осенью зарежем бычка, все верну. Очень нужно, – сказал Рауф. Он хотел помочь Фанилю, ведь друг находится в таком трудном положении, кто же ему должен помочь, если не друзья. Надо найти деньги. Хорошо, что есть в деревне этот торгаш Хаммат.

Хаммат долгим взглядом уставился на Рауфа.

– А зачем тебе столько денег? Не в космос же собрался лететь?

– Фанилю отдам. Если не заплатит штраф, его посадят.

– О, Фанилю, значит… Какой милосердный ты, однако. Хорошо. Раз виноват, пускай сидит. Мое какое дело? Нет у меня денег.

Рафа не знал, что сказать на это. Потом смачно плюнул и сказал:

– Ох и зловредный ты, дядя Хаммат.

 – По-твоему, значит, я, снабжающий вас деньгами, – зловредный, а ты, на коленях просящий у меня деньги, – милосердный. Интересная у вас философия. Время само определяет границы милосердия и зловредности, тут ваших пояснений, выяснений не требуется.

– Так ты дашь или нет? – Рафа начал сердиться, не хотел он пустым уйти отсюда. – Хоть бы еще один человек был, у кого занять можно…

– Сбреешь обе брови, дам тебе две тысячи. В долг! Я вас всех сделаю безбровыми!

– Почему же?

– А нечего ходить по деревне и попрошайничать. Вон и гордый ваш Фаниль даже сбрил свою бровь, и Шамиль тоже. Теперь твой черед. Нечего прибедняться. – Потом добавил: Фаниль как дерзко со мной разговаривал! Ничего, там быстро собьют с него спесь.

– Что-то я не пойму, зачем к нему придираешься. Ты ведь знаешь, он ни в чем не виноват. Надо помочь человеку, а ты…

– Как помочь? Последние штаны ему отдать?

– Нет, мне деньги дать. Пять тысяч. Осенью верну шесть.

– Нет у меня столько денег. Сказал же, сбреешь обе брови – дам две. Повторяю – это в долг!

«Вариантов, похоже, больше нет. А брови… вырастут еще. За девчонками мне не гоняться. На что они мне? А Фанилю надо срочно помочь», – подумал Рауф и резко сказал:

– Дай бритву.

– Возьми там, в бане.

Когда Рауф пошел к бане, Хаммат вынес из дома деньги, сел за стол под яблоней, почувствовав сильную боль, схватился за сердце. Что-то оно пошаливает в последнее время. Хаммат задумался: «Сижу тут, такой весь важный, а чем могу похвастаться? Ну, дом высокий имею, баню хорошую, машину, магазин… И что из этого? Богатый… Да, все есть, все. Но… счастья нет. Детей нет… Всю жизнь прожил с нелюбимой, смотрел в ненавистные глаза, спал спина к спине, расхваливал ее еду…Как артист какой, все искусственно, противно… А так все есть, хоть в космос лети, хоть в Париж, но не хочется ничего. Нет крыльев, чтобы лететь. В душе пустота».

В молодости любил он Салиму. Если бы женился на ней, сейчас у него был бы такой могучий сын, как Фаниль. Даже если бы пил, давал бы денег на опохмелку. Зато есть сын, твое продолжение. «Э-эх, впустую прошла жизнь: гонялся за богатством, угождал начальникам, обманывал простых тружеников…Умру сегодня, некому пожалеть меня, горсть земли на могилку бросить. Да-а, конечно, всем я нужен, но только тогда, когда у них нет денег на выпивку, на свадьбу, на лечение. И всем я нужен временно, все равно никто мной не дорожит. Мужчина без бровей – это как человек без родины. Бродяга. У меня нет сыновей, но и из вас я сделаю болванчиков. Вот и ходите без бровей… Если же умру…Эти же безбровые ребята меня и похоронят. Появится могила без лиственницы. Где мой наследник, который срубил бы лиственницу и поставил на мою могилу этот сруб? Э-эх, мотор тоже износился, часто барахлить начал…» – так сидел и думал Хаммат, держась за грудь.

Он даже не заметил, как вышел из бани Рауф, блестя на солнце безбровым лицом, и резко сказал: «Денег дай!»

Торгаш положил деньги на стол. Рауф взял их, сунул в карман и собрался уходить, но вдруг услышал за собой громкий окрик:

– Слушай, Рауф, одна мысль пришла ко мне в голову.

– Да уж, черных мыслей у тебя поток, не буду больше ничего сбривать, пока!

– Да постой ты, а если я тебе шестьдесят тысяч дам, – начал говорить Хаммат, но не закончил, опять схватился за сердце.

– Что?! – Рауф, не веря ушам, подошел ближе.

– Присядь, – сказал Хаммат, но Рауф продолжал стоять, держась за ветку яблони. – Хотел тебе слово сказать. Ну, никто на этой земле не живет вечно. Ты ведь знаешь, у меня, кроме жены, никого нет на свете.

– Что ты там бормочешь, какие шестьдесят тысяч? Говори толком.

– Когда я умру, ты мне лиственницу…– не смог Хаммат дальше продолжить, ком в горле застрял.

Рауф положил кулаки на стол, сморщив безбровый лоб, пристально посмотрел на Хаммата.

– Если умрешь? Лиственницу тебе? На могилку? Значит, сразу штраф в шестьдесят тысяч хочешь заплатить? А я, значит, топором тук-тук … – спокойно сказал он и показал руками, как падает дерево.

Хаммат бросил на него виноватый взгляд, глаза полны слез, два раза кивнул так, что слезы брызнули из глаз. Безбровый парень долго смотрел на него с удивлением. Ему стало жаль торгаша. «Хорошая штука – смерть. Она всех равняет: и богача, и бедняка, и сытого и голодного. Только предчувствуя свою смерть, человек начинает понимать, что Земной шар на всех один, оказывается, как ни кичись, дальше Земли не улетишь. Пришло время ему остановку сделать, вон как заговорил даже с таким, как я. Неужели собрался умирать этот старый лис? Он знает, с его смертью земля не перестанет вращаться», – подумал Рауф.

– Шестьдесят, говоришь?

Хаммат снова кивнул.

– Маловато будет. Пока ты умирать будешь, цены ведь могут вырасти, мой труд, риск так дешево не стоят. Восемьдесят тысяч! – Рауф посмотрел прямо в глаза торгашу.

То ли купеческий дух снова проснулся, то ли какая-то надежда появилась, Хаммат быстро вытер слезы и произнес:

– Семьдесят.

– Ладно. А отдашь, когда умрешь?

– Вот соберу и в следующем месяце отдам.

– Ну и дурак же ты, дядя Хаммат.

– Почему же? – Хаммат поднялся с места.

Рауф тоже, как тогда Фаниль, показал торгашу средний палец и сказал:

– Когда умрешь, похороним тебя на болоте. А лиственница, предназначенная тебе, сгнила еще в семени, – и ушел.

Хаммат остался стоять, часто-часто моргая невидящими глазами.

 

 

*  *  *

 

Когда Рауф вышел от Хаммата с двумя тысячами в кармане, почувствовал, что как будто вырвался из грязной, вонючей жижи. Шуршавшие в кармане деньги не грели душу. Позор, какой позор. Оставил свою мужскую сущность в мыльной воде в бане Хаммата. Брови охраняют глаза. А человек без глаз – жалкая тварь без света в душе. Он оставил нас без этого света. Сами тоже хороши: имея две руки, две ноги, остались без света в душе. Пот залил ему глаза, стало больно.

«Пойду-ка на Кагу, умоюсь. Нельзя же в таком виде к Фанилю идти». На речке он как будто немного успокоился. Помыл лицо, руки, глазам стало легче, настроение улучшилось. Чуть поодаль какая-то женщина брала воду из реки. Она тоже умылась, повязала платок. Приподняв подол, опустила ведро в воду. Подняла ведро с водой, вместе с ведром на солнце заблестели открытые белые ноги. Она подняла ведра, повесила на коромысло, а коромысло – на плечи и плавно пошла на берег. Это было как видение из детства. Раньше ведь все так делали, воду брали из реки. Теперь же на каждом дворе колодец. Ни девушки, ни невестки не знают, что такое коромысло.

Кто же эта женщина? Рауф поднялся и пошёл за ней. Женщина шла легко, будто лебедушка плывет, что-то в ней показалось знакомым. О, господи, да это же она, Альфия, его одноклассница. Его первая любовь, которая не дождалась его из армии, предательница. «Почему же предательница, у каждого своя судьба», – подумал тут же Рауф. Подойдя ближе, крикнул: «Здравствуй, одноклассница!» Женщина бросила быстрый взгляд в его сторону: «А-а, это ты, Рауф, здравствуй!»

– Я. Узнаешь еще…

– По походке твоей узнала. Ты не очень изменился, но где твои черные брови, когда-то пленившие меня?

– Сбрил я их. Девушек, чтоб влюбляться, нет, на что они мне. Если бы знал, что ты приедешь, намазал бы кремом или хотя бы гусиным жиром. – Рассердился Рауф: на себя, на свои брови, на Хаммата… Надо же было именно сейчас Альфию встретить. Сидя на берегу, он как-то не вспоминал про брови, а увидел стройную молодую женщину с коромыслом, так совсем про них забыл.

– Ты прям как клоун: внизу – торчащие усы, наверху – глаза без бровей, – озорно улыбалась она.

– Ты еще не позабыла, как носить воду. Что, на дворе колодца разве нет?

– Есть. Я по речной воде соскучилась, она такая вкусная, а воздух здесь – дышишь, не надышишься! Хорошо в деревне!

– В деревню вы только отдыхать приезжаете.

– Скажи еще «и умирать на своей земле». Что такой сердитый?

Рауф посмотрел в глаза Альфии и вдруг онемел. Тот же искренний открытый взгляд, как в детстве, те же любящие глаза, в которых, даже когда она сердится, как искорка остается теплый лучик. Сберегла она этот лучик, не потух он у нее. Рауфу захотелось поцеловать эти глаза. Разве позволит…

– Не сердитый я, просто мне не весело.

– А мне весело. В Ташлыелге всегда хорошо. А давай соберем сегодня одноклассников, посидим, поговорим.

– Да некому собраться: Фаниль – в тюрьме, Шамиль – в Уфе. А другие… Без моих друзей мне все равно будет плохо.

– Слышала. Мы вдвоем разве не компания.

– Ну да, возьми еще мужа, детей – будет вообще сабантуй.

«Я с ним как с человеком разговариваю, а он все ужалить хочет, – подумала женщина. – А хитрая улыбка из-под усов все та же…»

Рауф же думал: что это она со мной разговаривает, как с равным…

Альфия же, сама не понимая почему, продолжала говорить с ним ласково:

– Да нет у меня мужа. Что ты на это скажешь?

Рауф опять онемел. Но быстро взял себя в руки и проговорил:

– Тогда, чтобы ты в меня влюбилась, я снова отращу брови.

Альфия звонко рассмеялась.

– А на парней без бровей я не обращаю внимания. Ну что, посидим сегодня?

Рауф, конечно, искренно хотел посидеть с одноклассницей. Но не пойдешь же к ней с пустыми руками, в кармане денег ни гроша. Те две тысячи предназначены Фанилю, их он ни за что не тронет. Даже ради любви. Ему все же мужская дружба дороже, чем любовь к женщине, которая греет издалека. Поэтому он сказал прямо:

– Посидеть можно, только у меня ни копейки нет, карман дырявый. Не могу прийти к тебе с цветами, с шоколадом. Такие вот дела.

Альфия не знала, что на это сказать. Она и хотела, чтобы он пришел к ней, в то же время она хотела оставаться женщиной, которой дорожат.

– Душа-то, наверное, не дырявая. Будет желание, свистни, когда стемнеет.

– А твой отец не застрелит меня из пистолета? – Альфия была старшей дочерью полицая Нурислама.

 – Не придешь преступником, не застрелит, – женщина пошла в сторону деревни. Рафа же смотрел ей вслед, и у него во рту пересохло от одного только вида ее высоких красивых грудей, крутых бедер, стройных ног.

После этой встречи Рауф сильно задумался. «Значит, она развелась с мужем. Была же еще дочка. Зажгла огонь надежды в душе. Не напрасно ли? Что делать? Идти или не идти? Когда еще такая возможность будет. Можно и с ребенком взять, было бы у нее желание. В молодости все ошибаются. Говорит, что была влюблена в мои черные брови… Интересно, если она вдруг согласится выйти за него замуж? Ох и зажили бы они… Рауф сразу перестал бы пить. Втроем с Шомой, Федей открыли бы свое дело, даже в Сибирь согласен ехать на заработки, чтобы семью прокормить, а если еще и сына мне родит…Э-эх!»

Надо идти. Но опять же с пустыми руками…Альфия давно стала городской, самогонку не пьет, наверное, ей вино надо купить. А вино дорогое, одна бутылка стоит как три бутылки самогонки. Еще ведь фрукты надо взять, шоколад к вину. Нет, к Хаммату он больше не пойдет. Но и без Альфии не может остаться. Если даже замуж не пойдет, хоть поцелует разок, всю жизнь об этом мечтал. До армии же он любил ее, но дальше поцелуев себе ничего не позволил.

Рауф сунул руку в карман, там зашуршали две зеленые бумажки. Он быстро вытащил руку, пока не поздно, надо отдать их дяде Фариту, Фанилю они сейчас нужнее.

Дядя Фарит был дома, готовил косы для сенокоса. Деньги он не взял, сказал, отдай тетке Салиме. Хозяйка же взяла, но, стесняясь, сказала:

– У тебя же самого ничего нет, не надо было беспокоиться.

– Эти деньги у меня давно были, думал, в город съезжу, – соврал Рауф. – Осенью бы больше принес, телка бы продали, но сейчас больше нет, кто же летом скотину продает?

– Спасибо и на этом, конечно, в это время нельзя скотину продавать. Односельчане и так много помогают. – Она обрадовалась, что может поделиться радостью, стала рассказывать, как люди не бросили их в беде, каждый день к ним приходят: кто с деньгами, кто с добрым словом. Старик Мустафа, Нурислам, учителя, даже бедный Гарей тысячу рублей принес. – В общем, с продажей кобылы собрали сорок пять тысяч, но еще двадцать тысяч надо найти. Мы надеемся, Бог не оставит без помощи. Какие все-таки люди у нас в деревне хорошие, дай Бог им всем здоровья, – сказала она со слезами на глазах.

– А у торгаша Хаммата не просили денег, у него уж они точно есть, – сказал Рауф, представив тотчас жалкое лицо торгаша, ведь шестьдесят тысяч готов был отдать, но он об этом промолчал.

– Только в крайнем случае сама пойду и попрошу, но Фарит не согласен, говорит: «Нам не нужны его грязные деньги, полученные обманом у честных людей, но если другой возможности не будет, придется пойти к нему». Рауф, конечно, не знал, что лет тридцать-тридцать пять назад Хаммат хотел жениться на Салиме, намеревался даже выкрасть ее, но Ситдик не захотел породниться с семьей браконьеров, а Салима выбрала работягу Фарита. Может поэтому дядя Фарит его на дух не переносит.

Салима вдруг вскочила с места: «Батюшки, и у тебя брови побриты, да что это с вами, объясни?» Рауф сказал, что это мода такая. Кто безработный, тот без бровей, без будущего.

Фарит собирался на другой день ехать в райцентр, там все же есть банк, может, удастся получить недостающую сумму в кредит. Надо еще две борти привязать к помеченным деревьям, Фаниль не успел это сделать. Поэтому Фарит попросил Рауфа помочь: надо бы съездить в лес, посмотреть борти и привязать к деревьям еще две. Рауф обещал помочь, все равно пока нечего делать, руки свободны.

От Фарита Рауф направился прямо к дому Шамиля. Тетка Назира сказала, что на днях Шамиль должен вернуться, но он не знает истории с лиственницей, ему не сказали, боялись, что опять может заболеть. Рауф попросил на завтра взять Радулова, надо в лес ехать, борти посмотреть.

Когда стемнело, он пошел прямо к дому Нурислама и постучал. Не мальчишка уже, чтоб от людей прятаться, подумал он. Дверь открыл сам полицейский.

– Что-то нужно, Рауф?

– Альфию хотел увидеть, мы договорились встретиться с ней.

– Она ребенка спать укладывает. А что за встреча?

– Ну, с одноклассниками…– Рауф уже хотел уйти, но потом решил заодно спросить о Фаниле.

– Сидит ваш Фаниль, – сказал полицай.

– Ведь кто-то донес, что лиственницу срубил именно он. Вы можете мне сказать, кто это – из нашей деревни или нет?

– Я знаю, кто это.

– Из Ташлыелги?

– Тебе-то зачем это знать?

– Неужели в нашей деревне есть стукачи?

– Они везде есть.

– Значит, все-таки свой донес, так я и думал.

– Вы, шантрапа, не вздумайте мстить тут, может, не из нашей деревни вовсе?

– Нет-нет, нам бы из этой истории выпутаться… Альфия выйдет?

– Сейчас скажу, – под его тяжелым телом заскрипели полы, лейтенант вошел в дом.

Рауф ждал долго.

– Что же свистом не вызвал, как в юности, – сказала Альфия, смеясь, от нее вкусно пахло духами.

– Зубов нет, чтобы свистеть, – отшучивался Рауф. – Отец не сказал, что, мол, этому алкашу от тебя надо?

– Нет, он вас троих, наоборот, уважает. Говорит, что вы за кладбищем ухаживаете, старшим помогаете, что умные парни, но только время вас портит. Так куда пойдем?

– Сегодня никуда не пойдем, а вот завтра сядем на тулпара и улетим в самый красивый уголок мира.

– Так и улетим?

– На самом деле. Завтра поедем в лес, надо две борти Фаниля привязать к деревьям, чтобы пчелиный рой там обосновался. Надеюсь, еще не поздно. И ты, наверное, соскучилась по родным лесам и рощам.

– Подойди ко мне, – Альфия притянула одноклассника к себе поближе на падающий от окна свет, взяла двумя руками лицо Рауфа, вынула из кармана черный карандаш и сказала: «Сейчас я тебе брови нарисую, будешь таким же красивым, как раньше». Рауф стал отнекиваться. Альфия на это как бы обиделась, как девчонка из далекого детства, сказала, как же тогда я в тебя влюбляться буду, и старательно начала рисовать брови. Ее дыхание так близко, так волнующе – у парня закружилась голова, он даже на некоторое время зажмурился. Потом вдруг притянул Альфию к себе и крепко поцеловал в губы. Сам быстро отпрянул от нее в темноту: думал ли, что она оттолкнет, даст пощечину или обидится. Но Альфия, подняв руки кверху, покрутилась на месте, пошла и молча села на крыльцо.

– До сих пор не научился целоваться, Рауф?

Но парень стоял молча. Хорошо ему было в этот момент, чувствовал, что будто каждая волосинка на усах движется, он в темноте продолжал улыбаться. Альфия все подшучивала:

– Садись рядом, научу.

Но Рауф чего-то застеснялся, не пошел к ней, лишь сказал:

– Завтра приду рано, в лесу чай из трав попьем, ладно? – и собрался уходить.

– А если я скажу, что не пойду?

– Разве у кого есть душа, может отказаться от Янекея, от лугов пахучих. Глупенькая ты, ну, до завтра.

Альфия долго ворочалась в постели, не могла заснуть. Вспомнила о муже. Стала сравнивать его с Рауфом. Муж не пьет, очень скромный, аккуратный, красивый. Вот этими качествами он и понравился девушке. Настоящий аристократ. Для деревенской девушки он казался недосягаемой мечтой. Но мечта сбылась, они зажили очень хорошо. Однако со временем его скромность, аристократизм обернулись мелочностью. Он заставлял штопать дырявые носки, проверял даже, сколько она соли кладет в еду. Выросшая на воле и делившая все с другими девушка не понимала его чудачеств, она чувствовала, что становится рабом его привычек, билась как птица в клетке, но ничего изменить не могла. Решили расстаться, скоро должен состояться суд. Альфия и раньше часто вспоминала о своей первой любви – Рауфе, от него веяло детской искренностью, чистотой и мужественностью, как будто только он мог защитить ее от всех бед. Он и ее родная деревня. Только здесь она могла дышать свободно, гореть, а не тлеть, как в городской тесной квартире, быть самой собой. Только эта река, эти горы, леса и рощи могли добавить в ее жизнь огня, души. Поэтому она согласна жить здесь месяцы и годы.

Выехали в сторону леса очень рано. Сели на арбе спина к спине, рассматривая пробуждающуюся природу. Альфия думала о матери, почему это она так легко согласилась отпустить дочь с холостяком Рауфом?

Когда прибыли на место, привязав лошадь к дереву, Рафа пошел осматривать ульи, покрывшие почти всю поляну. Все на месте. Потом разжег огонь, поставил кипятить чайник. Альфия тем временем стояла, обняв огромный дуб, вбирала в себя его силу; в поляне собрала букет из полевых цветов; потом развела руки и подняла лицо к солнцу, к теплу; сняла обувь, прошлась босиком по траве, самая сильная энергетика идет от земли, думала она. Одновременно краем глаза следила за Рауфом, как он все делает ловко и быстро, в лесу он совсем решительно себя держит, подумала Альфия. Ей было очень хорошо. Захотелось обернуться птицей и облететь все эти места, знакомые и любимые с детства. Захотелось бегать по лесу, по мягким зеленым лугам, но сдерживала себя, не девчонка уже…

– Альфия-а! Чай вскипел, идем чай пить! – такой знакомый до боли голос. Всю жизнь ждала она вот этого призывного голоса. В городе все мечтала, вот придут они с Рауфом в лес на поляну и будут пить чай с душицей, с лесными ягодами…Жаль, не поспели они еще. Потом будут собирать сено, метать стог. Она будет стоять на вершине стога, а Рауф, ее могучий и сильный муж, будет подавать ей снизу. А потом она своим платком вытрет ему пот на лице, польет ему на руки воды, потом он ей, и, шутя, польет ей в затылок холодной воды, а она, вскрикнув, побежит по поляне, Рауф – за ней, потом они опять будут пить вкусный луговой чай…

Рауф собрал стол из того, что принес из дома: творог, варенье, хлеб, яйца. Альфия поставила в кружку цветы, стало очень красиво. Рафа положил в заварку липовый цветок. Вокруг распространился вкусный запах чая вперемешку с запахом костра. Они пили чай, тихо разговаривая о школьных годах, о сельских новостях.

Помеченные Фанилем деревья Рауф нашел быстро. Он раньше видел, как Фаниль вешал свои борти на деревья. На Радулове борти подвезли под деревья поближе. Рауф поднимал их на веревках через ветки наверх, Альфия охотно ему помогала. Когда повесили последнюю борть, решили снова попить чаю, когда еще придется вот так на поляне чаи распивать.

Пока закипал чайник, сидели и смотрели на цветущий луг. Рауф сказал: «Прости, что не дарю тебе букет из цветов, хочу подарить тебе весь этот цветущий луг», – и взял женщину за руки. Альфия улыбнулась. Лицо зарумянилось, глаза радостно блестят, как у ребенка, которому принесли желанную игрушку, из-под платка выбилась прядь волос и кудрявилась на красивой шее – все это было знакомо и дорого Рауфу.

Он притянул к себе и обнял любимую, крепко поцеловал в губы. Почувствовав, что она не сопротивляется, мужчина стал действовать смелее: расстегнул кофточку, увидев мягкие, округлые груди женщины, не набросился на нее с жадностью, а нежно и ласково поцеловал их. Когда его руки потянулись вниз, Альфия сказала:

– Постой, Рауф, подожди, посмотри мне в глаза! – С затуманенным взором, Рауф посмотрел ей в глаза. Альфия увидела в его глазах детскую непосредственность, поцеловала их и несколько раз повторила:

– Думаешь, это нужно?

Рауф прошептал : «Нужно, очень нужно, любимая моя!» – и стал пылко целовать ее. Альфия была в этот миг такой красивой: ее запах, ее тело, волосы – все в ней было близко и любимо для парня. Все это сегодня для него, для него одного. Рауф почувствовал себя очень уверенным. Женщина также, забыв обо всем на свете, растворилась на его широкой груди, прижалась к нему, будто хотела слиться с ним, с его душой.

Когда райские птички, рассыпав свои белые перышки, упорхнули на небеса, уставшие от ласк Рауф и Альфия, глядя на небо, лежали на спине, будто души их слились и полетели на небо, а они провожали их взглядом. Небо тоже было чистое и безоблачное, как и их души. Боже, как хорошо! Рауф даже содрогнулся, он никогда в жизни не испытывал такого счастья. Он почувствовал, что в его жизни произошел какой-то перелом. Событие, такое желанное, но несбыточное, и чистое, и грешное, о котором он так долго мечтал, произошло сегодня. От этого он был и счастлив, и печален одновременно.

– Тебе не хочется полетать на этом высоком небе? – первым заговорил Рауф, голос его слегка дрожал.

– Я и так на седьмом небе, – сказала женщина, а сама все время улыбалась. – Давай тогда полетаем, догони меня! – Вдруг поднялась и, раскинув руки как крылья, побежала по зеленому мягкому ковру из трав и цветов. – Вот где раздолье!

Оказывается, самое прекрасное в мире, это когда нагая красивая женщина бежит среди молодой травы, среди цветов, этот божественный цветущий луг сделал из нее богиню. Все было чудом: ее распустившиеся золотые под солнечными лучами волосы, колыхающиеся груди, плавные движения, присущие только женщинам, ее звонкий смех, слова, напоминающие журчание ручейка. Не выдержал Рауф, поднялся и побежал за Альфией, ему нисколько не было стыдно. Если бы в это время кто-нибудь увидел их, мужчину и женщину, бегающих нагими по лугу, подумал бы, что Адам и Ева спустились с небес понежиться земным теплом, погреться на солнечных лучах. Рауф догнал Альфию и, взяв за талию, поднял наверх, женщина звонко смеялась. Так они бегали по лугу, пока не упали на траву. Рауф погладил Альфию по волосам, заглянул в глаза:

– Дорогая моя, любимая, мы же топчем траву Фаниля, увидит – поругает. – А сам все крепче обнимал женщину.

– Ой, поругает, ох, как я боюсь, – смеялась женщина, нежась в объятиях парня.

Вдруг они посмотрели друг на друга, взгляды их встретились. Нежные и ласковые, в то же время немного печальные. Мужчина был весь в плену своих чувств: «Сегодня у меня самый счастливый день!» – сказал он страстно.

Возвращались домой, сидя рядом, плечо к плечу. Рауф все хотел спросить у Альфии про мужа, он хотел знать, действительно ли супруги расстались, но промолчал, не хотел испортить радость такого чудесного дня. Все же не выдержал и спросил: «А что дальше будем делать?» Альфия ехала спокойно, молчала, будто не слышит его, потом как-то равнодушно сказала: «Что делать? Жизнь продолжается, там видно будет». Как будто ничего не случилось. «В деревне, конечно, хорошо. Но это сегодня, а завтра… Отец начнет ругаться, скажет, езжай к себе домой, к мужу. А с Рауфом…У него же ни кола ни двора. Одной любовью не проживешь, надо что-то есть, одеваться-обуваться, да и дочь у меня. Хочет стать балериной. А в этой глуши как из нее балерину сделать? Говорит, буду Плисецкой. Откуда это у нее? В родне никого нет в искусстве. Я бы с радостью осталась с Рауфом, потому что люблю его. Все в нем нравится: сильное тело, руки, особенный запах, нежный взгляд. Наверное, мы с ним родственные души, ведь он за полчаса дал мне испытать такое счастье, такой восторг, которые я не получила от мужа за восемь лет жизни. Мне нисколько перед ним не было стыдно, а перед законным мужем со стыда бы сгорела, ни за что бы не смогла бегать голой перед ним. А сегодня…Захотелось стать свободной птицей, летать над лугами, полями, вся душа открылась для полета, и я летела, летела…Большего счастья и не надо… Только вот Рауфа жалко. Сейчас, конечно, хорошо вот так ехать, чувствуя тепло его тела, ехала бы и ехала вот так всю жизнь, но...» – думала в это время Альфия.

– Как ты думаешь, может…сватов послать, – сказал неуверенно Рауф.

– Давай не будем торопиться, придет час, все станет ясно, а потом… я ведь замужняя женщина.

– Ты вчера сказала, что с мужем расстались.

– Да, вчера и сегодня я о нем вообще не вспоминала. Правда.

Дальше ехали молча. Не доехав до деревни, Альфия спрыгнула с телеги, не хотела, чтобы кто-нибудь их увидел вместе.

 

 

*  *  *

 

Как только Шамиль приехал, Рауф побежал к нему. Встретились, по-мужски крепко обнялись, за это время соскучились друг по дружке. Шамиль даже пытался сплясать на хромой ноге. Когда успокоились и сели, Шамиль посмотрел на Рауфа и с улыбкой сказал:

– Ты тоже от моды не отстаешь, сбрил даже обе брови.

– Очень надо было, поэтому обе – залпом… Ну, как ты, как доехал?

– Так удачно получилось, как никогда в жизни. Около аэропорта Уфы вышел на дорогу, поймал попутку, водитель оказался зятем Нурислама. Машина крутая. Едет с самой Сибири. Умеют люди жить.

– Муж Альфии что ли? – у Рауфа глаза заблестели.

– Ну да. А ты все забыть ее не можешь. Но там ее не было. «Знаю»,– чуть не вырвалось у Рауфа. – Похоже, зятек очень заносчивый. Говорит, если бы не твоя нога, не взял бы. Удивил он меня очень. Только сели в машину, говорит, ты воздух в машине не порть, я сам тоже терплю, будем останавливаться по дороге и выходить, а то в салоне кресла потом пахнут. Я спрашиваю, это тебе или Альфие так не нравится. А он говорит, да что она понимает, она же дикая, ей что тойота, что корыто. Но как бы там ни было, довез меня прямо до дома и денег не взял.

Рафа ничего не сказал на это. Так идти сегодня к Альфие или нет? Говорит, что замужняя она, значит, не хочет от этого богача уходить. Зачем ей деревенский мужик без имущества и даже без бровей?

– А что с ногой?

– Да хотел сбежать, спрыгнул со второго этажа – и вот… ничего не получилось.

– Про Федю, наверное, слышал?

– Мать рассказала. Надо бы съездить в райцентр, да вот нога …

– Я был у них вчера. Тетя Салима говорит, что собрали сорок пять тысяч, не хватает еще тысяч пятнадцать.

– Давай продадим моего Радулова, – Шамиль сказал это, не глядя на друга.

– Ты что! Ты же без него как без рук.

– Без рук я буду, если Федю увезут. И ты тоже, Рафа.

– Дядя Фарит свою кобылу на мясо сдал, мы уже вторую зиму без лошади, если и без Радулова останемся, позорно будет слышать «башкир безлошадный». Не к лицу нам это.

– Позорно будет тогда, когда мы не сможем вызволить друга из беды. Поехали в Поляковку.

– Что, прямо сейчас? Шома, давай еще подумаем.

– Надо сейчас действовать, потом поздно будет, если упекут его в тюрьму, оттуда уже не вытащишь. – Он подумал о своем коне – Радулове. Ему было очень жаль его, но если бы конь мог говорить, он бы тоже сказал, что готов жертвовать собой ради дружбы.

Рауф все же решил пойти к Фариту и проверить, не нашлась ли нужная сумма, тогда не надо будет продавать Радулова. Шома дал ему узду, чтобы по пути привел лошадь.

По пути к Фариту он, сам не зная почему, повернул и зашел к Нурисламу: то ли хотел увидеть зятя-«газовика», то ли хотел посмотреть в глаза Альфии и по ее взгляду что-нибудь понять, а может, ей помощь его нужна.

Рауф осторожно постучал в дверь. Дверь открыл сам Нурислам.

– Ну что стучишься, будто мы в городе живем? Чего надо? – у полицейского плохое настроение, неудобно было расспрашивать о дочери.

– Кто донес на Фаниля?

– Что ты мне голову морочишь, все равно не скажу. Виноват твой друг? Виноват. Если узнаешь, кто, – что же, мстить начнешь?

– Нет, мстить не буду. Буду требовать денег. Пусть заплатит, раз у него такой длинный язык.

– Денег у него много, но он вам не даст.

– Так и думал, что это он.

– Кого это ты имеешь в виду?

– Конечно, это Хаммат, зараза.

– Нет, это не он. Не смейте трогать, невиноват он, – лейтенант хотел уже закрыть перед Рауфом дверь, но тот успел сказать, что еще хотел бы Альфию, одноклассницу повидать.

– О, одноклассники… Уехала твоя одноклассница, слава Богу, зять Вадим сегодня увез ее. Теперь один будешь ходить на встречи, с уздой в руках… – Дверь хлопнула перед самым носом Рауфа. Он подумал, вот и все, закрылась не только эта дверь, а закрылись ворота в его рай, в любовь, мечты.

Дядя Фарит тоже ничем не обрадовал. Не хватает пятнадцати тысяч. Пенсионерам банк кредит не выдает. Если не заплатят штраф – суд. Да еще Фаниль с кем-то там подрался и угодил на пятнадцать суток. Этого только не хватало…

Тетка Салима вышла проводить Рауфа и сказала, что пойдет к Хаммату, но Фарит об этом не должен знать. Рауф резко остановил ее.

– Не нужно этого делать. Шамиль вернулся, мы сами найдем.

– Где?

– Сами знаем.

– Только, не дай Бог, воровством…

– Ты что, тетя Салима, Боже упаси! – он сбежал с крыльца и быстро ушел.

По дороге встретил Гарея-потешника. Он рассказал, что Хаммат, который вот уже двадцать лет спиртное в рот не брал, ходит пьяный каждый день, выгнал старую жену, мало того, приглашает кого попало в дом и угощает своей самогонкой.

– Да-а, ну и дела.., – подумал Рауф.

Когда он привел Радулова, Шамиль все еще сидел на скамейке перед домом.

– Садись на Радулова, поехали, Шома, пятнадцати тысяч так и не нашли, так что поедем в Поляковку, делать нечего.

Шамиль кое-как с помощью Рауфа сел на коня, только двинулись в путь, он сказал:

– А как я домой вернусь, без ног, без коня… Нет, Рауф, не могу я, поезжай один. – Когда он говорил это, в глазах стояли слезы. Он погладил своего Радулова, просил Рауфа не гнать, чтобы лошадь не сгорела. – Дешево не продавай, не говори им, что он сгорел когда-то и болел.

– Я же не на скачки еду, а на мясо его продавать, ты что?

– На мясо, на мясо… Да пропади все пропадом…

– Не беспокойся, Шома, им, наоборот, понравится, что башкирская лошадка смирная, резать легче будет.

Не понравилась неуместная шутка Рафы Шамилю. Он махнул рукой, сел на скамейку. Посмотрел на Радулова в последний раз, как он легко и быстро тронулся с места, побежал рысцой, будто на скачки. Не знает, родимый, что скоро станет колбасой и на чей-то стол ляжет. Слезы брызнули из глаз. Ему стало невыносимо тяжело на душе. Он рывком встал, постоял и опять сел.

– Что, парень, не весел, что нос повесил? – вдруг услышал он чей-то голос и поднял голову. Рядом стоял, улыбаясь и поглаживая бороду, старик Мустафа. – Я видел, как ты приехал с хромой ногой и вот принес тебе подарок. – Шамиль увидел у него в руках знакомую трость, палку дедушки Фаниля, старика Ситдика. Увидев эту палку, Шамиль даже вздрогнул.

– Не надо.

– Бери, она сейчас тебе нужнее, а в музее еще настоится. Только ходи с ней достойно. – Мустафа сел к Шамилю. – А ногу на каком фронте поранил?

– На поэтической битве.

– Как же это?

– Я прочитал стихотворение о лошадях и пошел искать автора, поэта по имени Гильман. На пути встретил барьер, хотел перепрыгнуть и вот…неудачно.

– Что это за стихотворение? – у старика Мустафы оживились глаза. Шамиль посмотрел в сторону, куда ускакал Радулов и сказал:

– Как тонули кони в море…– повторил нехотя несколько строк из стихотворения.

Ул йылғаның осо-ҡырыйы юҡ,

тулҡын һөйрәй хәлһеҙ аттарҙы,

кешнәй-кешнәй һыу төбөнә китә

бер-бер артлы йылҡы баштары…

Мустафа, услышав эти строки, сначала вздрогнул, потом встал и начал читать стихотворение от начала до конца ,с душевным подъемом, делая паузы и вспоминая.

– Плыл по океану рыжий остров.

В море в синем остров плыл гнедой.

И сперва казалось – плавать просто,

Океан казался им рекой.

Но не видно у реки той края.

На исходе лошадиных сил

Вдруг заржали кони, возражая

Тем, кто в океане их топил…

…Кони шли на дно и ржали, ржали,

Все на дно покуда не пошли…

Прочитав последние строки, оба затихли, как будто прошла буря и все вдруг успокоилось: над спокойным морем ничего нет, плещутся волны, и целый табун лошадей не пошел на дно. Такая тишина, даже в ушах шумит. И прервал этот покой тихим голосом старик Мустафа.

– Когда мы были молодыми, это стихотворение было очень популярным. Гильман очень хорошо его перевел. Это стихотворение поэта Слуцкого.

– Кони шли на дно и ржали, ржали… Как можно спокойно произносить такие слова? Ведь очень жаль коней. Вот я и пошел искать поэта, чтобы он изменил конец стихотворения, но не мог перепрыгнуть барьер, – Шамиль постучал по ноге.

– Гильман в прошлом году в феврале погиб в автокатастрофе, а Слуцкий умер еще во времена Брежнева. Зря ты эти барьеры брал. Нет поэтов…В Уфе тоже. Придется тебе самому изменить конец стиха, себя пожалей…

– Я так писать не умею. Моей головы не хватит на это.

– Голова-то есть. Надо заставлять ее работать. Эти кони, которые плыли по морю, искали и не могли найти свою сушу – это мы сами. Этот табун – это ты, я, Рауф, скачущий сейчас на твоем коне. Мы все плывем по морю. Но не находим острова, берега, чтобы пристать. Мы сами пишем это стихотворение.

– А как мы его напишем?

– Это уже от нас зависит. Если не хотим утонуть, нельзя оставлять табун в море.

У Шомы заблестели глаза, улыбка осветила его лицо:

– С неба спускается летающая тарелка, она переносит весь табун в Башкортостан. Так пойдет?

– Нет, не пойдет. Хватит нам ждать с неба. Самим надо действовать. Вы ведь скакуны, сгоревшие на скачках. Вот и запрягайтесь в плуг жизни.

Когда старик Мустафа ушел, Шамиль еще долго сидел на скамейке перед домом. Все смотрел туда, куда ускакал Рафа. А может, они вернутся? Ведь не по морю они плывут. А если подумать, ведь и мы тонем в море жизни. Завтра без лошади я уже никто, да еще без ноги. Деревня наша также исчезает потихоньку. Тонем мы, тонем…Эта трость уже не поможет. Шамиль встал, опираясь на палку старика Ситдика, тихо пошел к дому. Он еще не знал, что около выбритой брови на висках появились первые седые волосы.

 

 

*  *  *

 

Услышав ржание, Шамиль босиком, без головного убора выскочил на крыльцо. Вышел и чуть не сел. За забором, покачивая гривой, стоял его Радулов. Увидев хозяина, он слегка заржал, мол, открывай, я домой пришел. Шамиль, хромая на одной ноге, побежал к нему, обнял коня за голову, поцеловал, потрепал по гриве. «Вернулся? Спасся в безбрежном море?» Он широко открыл ворота, поднял руки к небу и закричал:

– Эге-гей! Кони вышли на берег! Кони на землю выбрались!

Сосед его, старик Мустафа услышал его крик и подумал: «Этот табун еще долго не найдет своего острова. Ох, долго…»

За забором появилась голова Рауфа.

– Чего орешь с утра пораньше? Опять что ли началось?

– Рафа-а! Что, не взяли? Даже на мясо, что ли, не годится?

– Годится, годится… Сказали, пусть поживет еще Радулов.

– А как же Федя?

– Все нормально. Нашел я деньги.

– Откуда?

– Что я, не мужик, что ли? Деньги достать не могу? В деревне полно людей, – Рауф хитро улыбался.

Когда Рауф поскакал в сторону Поляковки, по дороге встретил крутую иномарку, остановившуюся на обочине. Поравнявшись, увидел, что это Альфия с мужем. У них, оказывается, колесо пробило, сидят, не знают, что делать. Да, дорога из щебня на глухой стороне не разбирает, крутая у тебя машина или так себе, она ко всем беспощадна.

– Гутен морген, господа, – сказал с сарказмом всадник.

– Привет, – отозвался водитель.

– Рауф? Ты куда? – удивилась Альфия и вышла из машины.

– Куда-куда? Вот еду красть девушку.

Она успела сказать мужу, что это ее одноклассник. На лице нет уже той искренности и непосредственности, что были тогда.

– Что, без бровей? А если правду сказать?

– В Поляковку еду, в мясокомбинат коня Шамиля сдавать на мясо.

– Это же тот конь, на котором мы на луг ездили. – Она подошла и погладила коня по гриве. – Не жалко?

– Нисколько. Пусть не напоминает о прошлом.

– А мне жаль. Продай его мне.

– И что? В багажник его засунешь?

– Сколько просишь?

– Недорого. Один поцелуй в губы.

– Не балуй. Вадим немного по-нашему понимает.

– Короче, Фанилю пятнадцать тысяч не хватает, поэтому решили коня Шамиля продать. Ну, ты поняла…

Альфия попросила у Вадима денег. Тот все спрашивал, а на что тебе деньги. Но Альфия очень серьезно сказала, что деньги нужны прямо сейчас. Муж вытащил кошелек и стал считать купюры. Альфия вырвала у него из рук кошелек, взяла оттуда четыре пятитысячных и протянула однокласснику.

– Возвращайся, Рауф. Кому же не дороги родина и родная земля. Отпускай ты коня на луга, пусть на воле ходит. Только кони знают цену свободы.

Рауф взял деньги, но ничего не сказал, даже «спасибо» не сорвалось у него с губ. Всадник поклонился и молча ускакал обратно. Альфия крикнула, не сбривай больше брови. Радулов же на обратной дороге поднял голову и побежал быстрее. Рауф не выдержал, обернулся назад и увидел, что Альфия все стоит и смотрит на его сторону. Она в этот момент показалась ему богиней из мрамора, и грустная, и торжественная одновременно. Всадник поднял кнут, лошадь побежала резвее, а крутая машина с проколотой шиной осталась стоять на обочине.

 

 

*  *  *

 

Фаниль вернулся в деревню, всем на радость – живым и невредимым. А назавтра Хаммата нашли мертвым в его добротной бане. Говорили, сердце не выдержало. Очень уж он любил баню. Крепкие деревенские парни Рауф и Фаниль копали могилу, хромой Шамиль тоже им помогал. Получили за это хороший хаир.

Новую могилу пришлось оградить сосновыми досками. Нельзя рубить лиственницу, закон не разрешает. Рядом с могилами со срубами из лиственницы его могила выглядела убогой и жалкой. Гарей-потешник все приговаривал, «у этой могилы бровей нет, хозяин, значит, не падал со свистом…»

Проводив Хаммата в последний путь, Федя, Шома и Рафа пошли на берег Каги. По привычке взяли на жертвенные деньги бутылку водки в магазине. Расселись удобно. Рауф налил в одноразовые стаканы водки, посмотрел на друзей, а они почему-то молчали, сказал: «Ну, пусть на этом все наши беды уйдут!» и залпом выпил «О-о-о, хорошо пошло!» – сказал он, удивляясь, что друзья его еще не притронулись к стаканам, все сидят и о чем-то размышляют. Фаниль думал, что в тюрьме он обещал себе: пить больше не будет, начнет новую жизнь. Шома также в больнице много передумал о дальнейшей жизни. Рауф сам в объятиях любимой мечтал о достойной жизни, о любви и счастье. Шома следил глазами за быстрым течением Каги, Фаниль устремил взгляд на горы Янекей, Рауф смотрел поочередно на них. Фаниль попросил трость у Шамиля. Долго гладил набалдашник, о чем-то думал.

– Говорю же, она до сих пор теплая, дедушкино тепло хранит.

Шома хотел возразить, что это он держал палку только что, но промолчал, никто не стал спорить с Фанилем.

– Вот где тепло, где хорошо, – пытался пошутить Рафа, поглаживая живот.

Вдруг Федя медленно палкой опрокинул свой стакан с водкой, а потом дотянулся до почти полной бутылки и ее опрокинул. Горючая жидкость просочилась между травами. Шома взял свой полный стакан и выбросил далеко в траву. Рафа сидел с опущенной головой, потом смял в руке свой пустой стакан.

Солнце хорошо греет. На небе ни облачка. Вокруг распространился запах цветущей липы, луговых трав и цветов. Опьяняющие запахи…Над тихо текущей рекой вдруг послышался плеск рыбы. Фаниль отдал трость Шоме и, поднявшись с места, сказал:

– Сейчас все пойдем на Янекей, срубим одну лиственницу, но чтобы чужие не знали, не видели. Ты, Рафа бери топор, Шома – пилу, я возьму все остальное. Будем делать сруб на могилу дяди Хаммата.

– Ты что, этому злодею? – Рафа пытался воспротивиться.

– Нет, парни, обычай дедов и прадедов выше всяких законов, выше добра и зла, по-моему. Пусть не портят кладбище всякие там заборы. Пошли?

– А если попадем? Штраф…– поднялся с места и Шамиль.

– Не попадем. Теперь в деревне стукачей нет.

В вечерние сумерки телега с тремя мужчинами, с запряженным Радуловым поднималась на гору Янекей.

На деревьях, куда Рауф и Альфия поднимали борти, слышалось жужжание. Значит, хоть и поздно, но пчёлы обосновались в бортях, очень уж хороший и вкусный бывает в них мед.

Из архива: июль 2017 г.